Среда, 20.02.2019, 00:23 





Главная » Забытые солдаты забытой войны
« 1 2 ... 74 75 76 77 78 79 80 »

 Данное изображение получено из открытых источников и опубликовано в информационных целях. В случае неосознанного нарушения авторских прав изображение будет убрано после получения соответсвующей просьбы от авторов, правохранительных органов или издателей в письменном виде. Данное изображение представлено как исторический материал. Мы не несем ответственность за поступки посетителей сайта после просмотра данного изображения.
1

1



Везучий


К. Таривердиев               


Как же он выл! Как же выл! Всю душу своим воем изматывал. Словно хоронил кого вроде.

– Заткни его! – злобно прошипел Потапов. – Заткни! Или пристрелю, к такой-то матери!…

Кукушкин – молоденький солдат-проводник – обхватил голову собаки руками, прижал к груди. Одной рукой удерживал за шею, другой – поглаживал, успокаивал. Ермак мотнул лобастой головой. Солдат, не удержав на корточках равновесия, повалился на бок. Пёс поднял голову к небу и взвыл по-новой.

– Сволочь! – выругался лейтенант и вытащил пистолет. – А ну заткнись, падла! Урою!…

Увидев оружие, Ермак встрепенулся и развернулся к лейтенанту. Утробный вой сменился угрожающим рыком. Глаза у собаки сузились. Кукушкин, поднявшись, встрял между ними, закрывая собаку и пытаясь удержать её за ошейник.

– Да вы что, товарищ лейтенант! – с отчаянием воскликнул он. – Вы что?!

– Уйди! – прорычал Потапов. – Уйди! Убью, падлу!!!

Из-за спины солдата рвался к лейтенанту взбесившийся минно-розыскной пёс…

Из "учебки" прибыли вместе. Ермак и Кукушкин. Попали в роту минирования. Ермак мины разыскивал. Кукушкин – их обезвреживал. Но дело своё знал Кукушкин плоховато. Ни хрена не знал, точнее. Как сапёр был бестолков и невнимателен. Как только и "учебку" окончил – непонятно. Век бы Кукушкину в сапёрах не удержаться, если бы не Ермак. Уж больно пёс хорош оказался! Фантастически хорош! Не нюх – дар Божий, честное слово…

На первый раз Кукушкина с Ермаком на "броню" взяли – дорогу проверять. До подорванного моста "броня" шла ходко, без происшествий. У моста, перед объездом, что через речку ведёт, – остановка. Подорвали мост – могут и в объездную колею мину сунуть. Очень даже запросто. Так что без проверки – "броня" ни с места. Как ни спешили, да лучше сейчас десять минут потерять, чем потом на себе подорванную машину волочить. А бросить нельзя. На подрыв боевой машины акт нужен. В шести экземплярах, ещё и с фотографиями. Целый том наберётся, как все бумажки соберёшь. И объяснительные приложить надо обязательно, что действительно боевой подрыв, а не на базаре, к примеру, машину пропили. Да не одну, а минимум от трёх свидетелей объяснительные. Иначе не спишут машину. А пока не спишут – новой не дадут. На чём воевать тогда? Иной раз до полугода волынка тянется, пока новую технику не пригонят, а задачи ставят – будто всё у тебя налицо. Плевать начальники хотели, что из дюжины боевых машин у тебя в роте только три-четыре на ходу. Это твои трудности… Уж лучше десять минут у объезда потерять, чем потом так мучиться.

"Духи" тоже не первый год воюют. У них свои проблемы, и отчётность у них какая-никакая, а тоже есть, небось… Их тоже по головке не погладят, если сапёры советские за здорово живёшь мины, за приличные деньги в Пакистане купленные, из дороги выковыривать будут. У них сапёры ужом вертятся, чтоб русских сапёров обдурить. Оно и понятно…

Знали, что "броня" без проверки в объезд не сунется. Придумали ребус. Любо-дорого посмотреть на такую работу! Добыли где-то пару бомб, наших собственных, неразорвавшихся, – благо, уж чего-чего, а этого добра тут навалом, – притащили к мосту и в объезде-то и зарыли. Не поленились ведь! Две такие чушки не меньше чем на полметра вглубь закопать! А грунт здесь – одни камни!… Взрыватель поставили один на обе бомбы, чтоб разом рвануло. Зарыли это дело и утрамбовали хорошенько, как и не было ничего. Сверху, в пыли дорожной, следы колёс нарисовали, будто бы проезжал уже кто по этому месту. А к взрывателю, что от нажатия срабатывает, палку пристроили. Самую обыкновенную, деревянную. Одним концом в нажимной датчик её пристроили, другим – заподлицо с колеёй. Давай, механик, катись по накатанной колее! Колёса на палку, палка – на датчик. Датчик на взрыватель, взрыватель – на бомбы. Давай, механик, верь колее накатанной…

Что на "броне" собака оказаться может, тоже учитывали. Оттого и старались – поглубже закапывали. Чтобы пёс тротила не унюхал. Чтобы мимо прошёл. Пройдёт собака – пройдут и сапёры. Они псу своему верят. Что им ещё остаётся. Не может пёс сквозь землю утрамбованную запах учуять, не должен. Собака ведь, не ясновидец же!…

Кукушкин Ермака на длинном поводке змейкой водит. От обочины к обочине. Ермак носом в землю зарылся, только хвост торчком стоит. Бегал-бегал, остановился в раздумье. Постоял немного, обмозговал что-то и сел сиднем. Мина!

Кукушкин с лица сбледнел, щуп из рюкзака тянет. На "броне" замерли все. Потыкал Кукушкин в землю щупом, потыкал, на Ермака укоризненно смотрит. Что ж ты, мол, брат? Играешься, что ли? Дёрнул солдат Ермака за ошейник и дальше пошёл. А Ермак – ни в какую! Не идёт, и всё тут! Только голову набок скосил, вроде как раздумывает, сам в себе сомневается. Кукушкин ещё раз за ошейник дёрнул – Ермак ни с места. Кукушкин – сильней. Да разве сдвинешь?! Ермак – овчарка-переросток. С полцентнера тянет, когда сытый, не меньше. И грудь – поперёк себя шире. А проводник щуплый. Росту – метр с каской и весу в нём килограммов шестьдесят, да и то в мокрой шинели с автоматом. Тьфу, а не солдат!…

Кукушкин за поводок дёргает, чуть не плачет. На "броне" все впокат лежат. От гогота умирают. Дембеля советы разные дают, как с Ермаком справиться. Такие советы, что Кукушкину впору прямо здесь в петлю головой… Смешно им! Механик головной БТР завёл – сколько же ждать можно, пора двигаться! Ротный, что "броню" вёл, поближе подошёл, на Кукушкина кричит. А Ермак ни в какую, хоть дубиной его по голове бей! Приказал ротный ещё раз поискать. Потыкал сапёр в дорогу щупом, палку, вертикально зарытую, нашёл. Палка как палка. Чего только на дорогах не валяется?! Кукушкин на неё – ноль внимания. А ротный призадумался. Приказал откапывать. Откопал Кукушкин – ахнул! Да и ротный сразу как-то криво улыбаться начал. Одной щекой. Оба на головной машине ехали… В двух бомбах килограммов пятьсот набегает. Этого и танку с избытком. А они – на БТРе. Твою-то мать!…

Ермака на "броне" чуть до смерти шоколадом не закормили. Закормили бы совсем, да Кукушкин отстоял: нельзя собаке столько сладкого – нюх испортится. Самому-то сапёру шоколада не досталось – дембеля втихаря ему "колобах" по затылку насовали: ты что, сынок, смерти нашей хочешь? Фугас духовский взорвали к чёртовой матери. От греха подальше. Была б нужда разминировать! Того и гляди, с секретом окажется… А за Ермаком слава утвердилась – золото, а не пёс! Чистое золото! Был бы человеком – давно б медаль навесили…

Так и воевали в паре. Ермак за главного, проводник – при нём. В качестве приложения. Не Ермак – давно б ротный Кукушкина куда-нибудь на свинарник отправил.

С самого начала сегодня всё шло не слава Богу. Сперва Потапов со штурманом разругался. Тот тыкал пальцем в карту-двухсотку: здесь! Потапов ему висок крутил – окстись, парень! Командир экипажа на крик изошёл: вы что, охренели оба?! Авиапарад в Тушино устроили! Сколько над одним местом кружиться можно?!

Сопровождающий, что за всё это дело и отвечает, если по уму делать, как воды в рот набрал. Комбат его в штаб батальона из неудавшихся взводных выдернул. Воевать не клеилось у парня, а почерк хороший. Вот комбат его и выдернул – пусть бумажки рисует… А чтоб служба штабная мёдом ему не казалась, изредка отправлял на десантирование ответственным за переброску групп. Ему акт с координатами места выброски подписывать, а он сидит, не дышит. Растерялся… Штурман орёт, командир орёт, ответственный – молчит. Ну что ты будешь делать! Плюнул Потапов: давай садись! Вертолёты людей выбросили и – хвост трубой – на аэродром. А Потапов – руками за голову! На семьдесят вёрст с гаком в сторону от нужного места выкинули! Вот гады, говорил же штурману! Давай лейтенант по рации комбату жаловаться – так, мол, и так. А того не переупрямишь! Высадился? Вот и топай в назначенный район ножками, коли такой дурак! А как топать, если у пулемётчиков рюкзаки больше их самих весят?! Да и остальным ненамного лучше. Понабрали всего – от танковой дивизии полдня отбиваться можно. А теперь попробуй унеси всё на своём горбу! Поди-ка!…

Две ночи шли. Измотались вконец. Днём в канаве какой-то прятались. Канава – одно название. Воробью по колено. Вокруг – кишлаки духовские, под пробку боевиками набитые. Только высунись из этой ямы, вмиг засекут и башку открутят. Дозорные с патрулями по окрестностям так и шныряют. Хорошо ещё, им и в голову прийти не может, что в этой канавке советская разведгруппа прятаться может! Так и мочились прямо под себя – головы не поднять, не то, чтобы оправиться по-людски. За день на солнцепёке весь запас воды прикончили. На жаре-то только начни – обопьёшься!

Как ни таились, а на вторую ночь на патруль всё-таки напоролись. Люди измучены, еле бредут, куда там бой принимать, а патруль налегке – свеженькие, сволочи. И кишлаки кругом. Вмиг затрут. Попадала группа на землю, за оружие схватилась – откуда силы, – а патруль мимо протопал. Не заметили…

Комбат Потапову старую крепость отдал. От щедрот. Мог бы и другого кого послать, да не послал. Значит, веры в Потапова окончательно не утратил. Старая крепость – место рыбное. Оттуда ещё никто без "результата" не возвращался. Караваны там – ну просто косяком прут. Как из мешка дырявого. Только бей, не ленись. Как у батальона с "результатом" заклинило, комбат сразу группу в старую крепость отряжает – на промысел. Почему "духи" до сих пор в эту крепость пост не сунули – загадка загадок. Но поста нет, это проверено. Может, у них тоже людей не хватает, а может, они после каждого разбитого каравана считают, что мы туда больше не рискнём сунуться. Черт их разберёт, почему так, но главное – поста нет. В другие места действительно по два раза не ходили. Только в старую крепость. Чудеса! Впрочем, не исключено, что "духи" туда мин насовали, сюрпризов разных. Тогда понятно, почему пост не выставили.

На этот случай взяли в группу Кукушкина с собакой. Вернее, наоборот – Ермака с проводником. Чтоб разнюхал что к чему. А собаке столько ходить, сколько прошли, никак нельзя. Устаёт, ошибиться может. Да кто ж знал, что так получится?! По плану должны были недалече от старой крепости в горах высадиться – а вон как всё обернулось! До этого была эскадрилья как эскадрилья. А новая – даже высадить толком не умеет. Штурманы в координатах путаются. За командиров экипажей – пацаны за ручкой сидят, не старше Потапова. Только-только из лётного училища вылупились. Комбат говорил – всех опытных лётчиков в Чернобыль забрали. А там слетал пару раз к реактору – и зубы на полку. Где ж пилотов столько набрать?! Вот и получается, что опытные там, а здесь летать некому… Видать, вертолётчики здесь обкатку проходят. Кого не собьют за год, тот опыта поднаберётся – и тоже в Чернобыль. Дожили!…

На второе утро вышли к крепости. Дошли наконец. Люди с ног валятся, хоть в плен бери – не пошевелится никто. А рассвет поджимает, вот-вот солнце взойдёт. Группу на ровном месте, неукрытую, никак оставлять нельзя. В крепость надо, за стены. А там мины – кто поручится, что нет? Ермак упёрся, заартачился. Устал, идти не хочет. Не идёт работать, хоть кол ему на голове теши!… Чихать он на всех хотел. Таскали, как шавку какую, по горам двое суток, днём в канаве привязали так, что морды от песка не оторвать. А теперь – иди работай… Да пошли вы все!

– Сам лезь! – в сердцах ругнулся на Кукушкина Потапов. – Не можешь дурака своего заставить дело делать – ковыряйся сам! Я из-за тебя группу светить не намерен! Понял, солдат?!

Кукушкин боязливо глянул на крепость. Без Ермака страшновато. Мало ли что под стены подсунуть можно? Было бы желание да взрывчатка, а умельцы найдутся. Научились ихние сапёры каверзы подстраивать, ох, научились! Хоть на выставку выставляй! Жаль, нет такой выставки. Было бы на что посмотреть!… Возьмут фольги два листочка, приладят над зарядом так, чтобы не контачили меж собой, да песочком присыплют. От фольги проводки на батарейку. Электродетонатор, конечно, в цепь. Всё как положено. Давай, родной, ищи мины! Ткнул сапёр щупом в землю, проткнул стальным жалом оба листочка насквозь – цепь и замкнулась. Поминай как звали! Или ещё какую подлость придумают. У них на этот счёт хорошо соображалка работает, да и инструктора разные иностранные стараются, хлеб свой отрабатывают. Ловушек много – жизнь у сапёра одна. Страшно Кукушкину без собаки, а лейтенант гонит. Куда денешься?… Надо!

Кукушкин собрал щуп и осторожно двинулся к пролому в стене. Разведчики, что в охранение назначены, чтоб сапёр работал спокойно, за спину свою не волновался, – за угол стены зашхерились. Не хотят рядом стоять, опасаются. Пролом этот Кукушкин сразу же выбрал, как только увидел. Если здесь, у входа, мины нет, то дальше проще будет. Вряд ли "духи" по углам сюрпризы рассовали. Не в их это характере. Скорее всего, в проломе и установили.

Ермаку за себя стыдно стало. Следом за сапёром поплёлся. А что сейчас с него толку? Ему бы отдохнуть да воды литр. А где взять?

Осторожненько ковыряется сапёр. От напряжения руки вспотели. Щуп – в сторону, пальчиками землю разгребает, пылинки с камней сдувает, как археолог в раскопе. Пальчиками-то понадёжнее будет. Ермак рядом сидит, за работой присматривает. Умный пёс – ответственность свою понимает, но под руку не лезет, не мешается. Умница ты моя, ну сиди, сиди. Всё ж живая душа рядом, всё ж спокойней немного. Ермак сидит, хвост под себя поджал, глаза виноватые; но не напряжённо сидит, весь натянутый, как когда мина рядом, а просто так сидит, устало. Может, и вправду повезло? Может, и нет ничего тут?… Вот и лейтенант не выдержал, поближе подошёл, в затылок дышит. Его тоже понять можно. Он рассвета больше чем мины боится. Рассвет его в спину толкает. Развиднеется – засекут наблюдатели группу. А значит, конец засаде. Вмиг по всему маршруту разнесут, что в крепости нечисто. Всё движение станет, пока боевики группу из крепости не выдавят. Не мытьём выдавят, так катаньем! У них это дело отлажено…

Над горами посерело. Кукушкин просунулся в пролом и влез вовнутрь.

– Ну?! – нетерпеливо спросил лейтенант.

– Кто его знает? Вроде нет ничего. – Не уверен в себе сапёр, совсем не уверен. Эх, если б Ермак не так устал!

Лейтенант выругался: плечами пожимает – болван, ковыряется, будто бы вся жизнь впереди! Ну, кривая, вывози!

– Заходим! И не трогать мне ничего! Ни к чему не прикасаться! Голову отверну! Если на плечах останется…

Старая крепость внутри делилась надвое. Получалось что-то вроде двух двориков с одной общей стеной между ними. Кукушкин попал в тот, что поменьше. Ладно, и то хлеб. Большой дворик проверять пока Потапов не решился. Не полезем туда, и вся недолга! Передневать и тут можно. А к вечеру Ермак отдохнёт – тогда и проверим. Главное – с чужих глаз убрались. Теперь – всё наше будет! До ночи можно отдыхать, в себя приходить. Курево есть, жратва тоже. С водой, правда, плоховато. Почти всю на марше выпили. И добыть её негде. Один день протянуть можно, а вот второй – вряд ли. Без жратвы – можно, без воды – хана…

Лейтенант шершавым языком обтёр пересохшие губы. Во второй – последней – фляге плескалось ещё граммов триста. Но впереди ещё день и ночь. Потапов повертел флягу в руках и с сожалением засунул её обратно в рюкзак.

Крепость была расположена у самой дороги, на небольшом бугре. При желании можно было и не спускаться к самой дороге, а бить прямо из-за стен. Конечно, ночью чем ближе, тем эффективней, но толстые стены были таким прекрасным укрытием, что вылезать из-за них было жалко. Надо только в большом дворике осмотреться. На всякий случай. Вот только Ермак отдохнёт – и осмотреться. Ермаку Потапов верил. А то, что он утром дурака валял, так это от усталости. Человек и тот с устатку соображает плохо – так что ж от скотины бессловесной требовать? Отдохнёт – войдёт в чувство.

Ермак не спал. Слонялся меж солдат и клянчил воду. Некоторые делились, но всё равно мало. Да и сколько ему перепадало, коль во флягах хорошо если на донышке плещется. Собачью воду тащил проводник. Но тут и на одного двух фляг не хватает, а если ещё собаку поить! Из своих запасов Кукушкин и так не более трёх глотков отпил, а вода всё равно закончилась. Попробуй удержи собаку, объясни ей, что ни колодцев, ни родников тут и за сто верст не найдёшь. Жара-то какая, и ходить ещё две ночи, не останавливаясь! И день весь без движения на самом солнцепёке. Тут канистры мало будет, да и где она – канистра? Солдат потрепал Ермака по загривку, жалостливо потрепал, извиняясь, что так получается…

Потапов ворочался на камнях. Отяжелевшее, разбитое переходом и нервотрёпкой, тело словно налилось чугуном. Плечи, натруженные ремнями, горели. Мгновение казалось, что тяжеленный рюкзак так и остался висеть на спине, будто бы и не снимал его лейтенант. До того мышцы к тяжести привыкли, что и освобождения от неё не почувствовали. Видно, уже не способны были. Под спиной оказался мелкий острый камень, но приподниматься, чтобы отбросить его, было лень. Солнце вылезло из-за гор, но ещё не грело. Липкий, холодный пот, заливший все тело, остыл. Волглое, противное бельё холодило спину и грудь. Лейтенанта бил озноб. Сон не шёл. Пить хотелось ужасно, но Потапов знал, что нельзя. И напиться не напьёшься, и воду последнюю истратишь. Терпеть надо. Постараться заснуть, о воде не думать. Глотку – как наждаком натёрли. Губы склеились, слиплись. Застыла спёкшаяся слюна коркой. Шевельнёшь губами – корка лопается. Больно… В речке бы сейчас искупаться!

Ермак пристроился к Кукушкину, навалился на бок, ткнулся носом в подложенный под голову рюкзак. Сапёр обнял собаку ласково, заглянул в глаза просящие. Ну нет у меня воды, понимаешь, нет! Ты ведь сам всё выпил, пока шли. И взять негде, брат… Такая вот у нас с тобой жизнь. Терпеть надо. Эй, Ермак, Ермак! Кто ж придумал вас, животин несчастных, на войну призывать? Тут и человеку-то порой хоть по-волчьи завой, а тебе, собачатине, небось, и подавно…

Малыш был шустрый, чёрненький с жёлтым. Морда тёплая, сопливая, добродушная. По вольеру вечно ползает – передние лапки уже окрепли, выпрямились, а задние не держат ещё, так и ползёт – зад по земле волочится; во все углы тычется, ищет чего-то. А как на все четыре поднялся, так и не остановишь совсем. Всё в движении, всё в походе. За это Ермаком и прозвали. За походы по всему собачьему питомнику. Подрос малыш маленько, выпрямился, грудь налилась – начали его на площадку водить, чтоб привыкал потихоньку. На площадке интересно, весело. Барьеры разные понаставлены, брёвна, лестницы. Собаки мечутся, через заборы прыгают, на "куклу-чучело" бросаются. У "куклы" рукава длинные, ватные, до колен болтаются. Молодняк на них – как бык на тряпку. Схватят зубами и давай таскать! Да ещё и с рыком. "Кукла" рукав вырывает, да иногда так сильно, что молодняк лапами от земли отрывается, но зубов не разжимает – держится. Злится молодняк, рычит, в раж входит. Те, кто постарше, поопытней, те за рукавами уже не охотятся. Прямо в глотку норовят! Страшенные псы, могучие. Грудь сама себя шире. На границу пойдут или в колонии. Звери! Чисто звери! Чуть что – и в глотку…

Ермак тоже за рукавами гонялся, но к глотке не лез. Не получал от этого удовольствия. Зато палки, инструктором брошенные, всегда первым находил. Куда б ни забросили. Интересно в травке повозиться, палочку найти. Хотя по правде – чего её искать? Она ж за версту инструктором пахнет.

Как-то раз бросил инструктор вместо палки кусочек какой-то, в красную тряпочку завёрнутый. То ли свёрток какой, то ли брикет… Не поймёшь сразу. Пах он, правда, неприятно, резко как-то. Ермаку без разницы – что свёрток, что палка. Найти его труда не составило, но только за него зубами, чтоб назад инструктору отнести, – как тот длинной плёткой, да по лапам! Взвыл Ермак от боли и обиды! В первый раз в жизни захотелось до глотки добраться. Но инструктор опытный. Таких, как Ермак, уже не один десяток через него прошёл. Плётка так и свищет. Попробуй подступись! Враз по рёбрам схлопочешь!

Мало-помалу привык Ермак этот запах отыскивать и рядом усаживаться. Чин чинарём – передними лапами к запаху. Привык и не трогать пакетики эти, хоть и очень хотелось укусить. Уж больно запах противный. Но не трогал – кому ж охота плёткой по лапам?! Скалиться, правда, не запрещено. Зубы показывать можно – только трогать не моги! Привык Ермак. На площадке тихо становилось, когда он очередной пакетик искал. И находил всегда, куда б ни спрятали. Хоть бы и в землю закопали.

Потом Кукушкин появился. От него теплом веяло и пахло пряно. Кусочки сахара, что он из столовой солдатской для Ермака воровал, всегда шинелькой пахли. Вкусно так. И плётки у него в руках никогда не было. На собаку свою не кричал ни разу. На него – кричали. Прапорщик раз даже плёткой собачьей – хлыстом – замахнулся. А Кукушкин никогда ни на кого не кричал. Только сгорбливался покорно, когда его ругали. А после Ермака по шее, как кота какого-нибудь, гладил. И приговаривал что-то печально. Жаловался… Ермаку хозяина нового жаль было. Что б не ругали его, старался Ермак проводника своего не подводить. Осторожно работал, внимательно.

Как-то раз весной много людей на площадке собралось. Пакетиков этих поназакапывали – страсть! Всяко разных и с выдумкой. Где, к примеру, маленькие такие кусочки, только-только чтоб пахли, а разрывать начнёшь и не найдёшь – мелочь… А средь этой мелочи – здоровый фугас. Некоторые собаки сбивались. Подле каждого кусочка садились, а проводники их всё никак сообразить не могли, чего это пёс сел, коли нет ничего в песке. И до того злились, что, когда пёс сядет у фугаса, они его дальше тянут. Дураки люди! Ни черта не понимают!!! Ермак быстренько смекнул что к чему. Побегал, посравнивал, где сильнее пахнет, – и прямиком к фугасу. Кукушкин его сразу же нашёл. Потом ещё задачки разные подсовывали, всё с каверзой – да не на тех напали! Не хотел Ермак, чтоб прапорщик опять на хозяина плёткой замахивался, – так и справились они с экзаменом. Всё сделали, что требовалось, и мужик какой-то пузатый, здоровый Кукушкину руку одобрительно жал и на Ермака всё кивал. Хвалил… А инструктор за спиной у мужика прятался, улыбался довольно. Будто бы и не он по лапам наяривал! Спросил мужик этот у хозяина что-то. Ермак сразу понял, что не больно-то и рад Кукушкин вопросу этому. Вот только вида постарался не подать. Кивнул согласно и руку к пилотке приложил. Тот ещё раз хозяину руку пожал и пошёл прочь. Больше Ермак его не видел. А потом их с хозяином долго везли – где машиной, где самолётом, где вертолётом… И видел Ермак, что страшно хозяину. Колотит его всего. Тёрся Ермак у солдатских сапог, успокаивал, а тот всё по голове его гладил и не говорил ничего.

На новом месте Ермаку не понравилось. Жарко, пить всё время хочется. У края площадки, где обучались они с Кукушкиным, лес рос берёзовый. И речушка была небольшая. Они туда вырывались иногда, когда прапорщика рядом не было. Ермак по лесу за собственным хвостом гонялся как полоумный, всё поймать норовил от полноты жизни, а хозяин, когда не очень холодно было, до трусов разденется – и в речку. Ермак форму солдатскую на берегу сторожил, чтоб не унёс кто. От воды прохладой веяло, свежестью. И хозяин такой смешной, когда вылезет! Худой такой, угловатый, плечи узкие, щуплые – не то что у инструктора. У того даже под рубахой мышцы ходуном ходят! Намахал плёткой-то своей! А у хозяина каждое рёбрышко просвечивается, и по коже безволосой мурашки синие после воды. Капельки с трусов армейских – на пять размеров больше, чем надо, – по ногам стекают. Смешно…

А здесь – ни речки, ни леса. Голо кругом, пусто. И земля цвета какого-то не нашего – рыжего. От солнца и пыли. Заместо травы колючка растёт, в шерсть цепляется. Прицепится – потом не отдерёшь! А на горизонте земля дыбом становится. В небо лезет. Горы эти Ермак больше всего невзлюбил. Камни острые, горячие, лапы ранят. Побегай-ка по ним вверх-вниз! Да и на броне не лучше. Железо, солнцем раскалённое – не сядешь. Сквозь шкуру обжигает. Пылища вокруг, как вперёд поехали, аж до самого неба стоит, в нос лезет. Да ещё крючки разные острые – много их к броне привинчено-приварено – по бокам лупят, за брюхо кусаются. А главное – чад! Как машина поедет, двигатель у неё заурчит – так такой чад в ноздри, такой запах, что хоть соскакивай или нос лапой затыкай. Люди и те морщатся – а ему-то каково?

Когда у моста первый фугас с хозяином нашли, всё не так, как на площадке, оказалось. И хозяин чего-то долго соображал что к чему, всё никак откопать заряд не мог. Да и вообще, бледный он какой-то был, руки подрагивали. А люди, что вместе с ними на броне ехали, попрятались кто куда. Даже БТР железный и тот назад попятился. Один хозяин около фугаса ковырялся, свой заряд к нему прилаживал. Чего это все убежали, Ермак сперва не понял. Видел он, как на площадке шашки тротиловые взрываются. Бум, и всё. Довольно громко, конечно, но ничего страшного. Все на месте стоят, разве что чуть-чуть назад отойдут. Правда, пахнет потом в воздухе погано. Кисло как-то, с дымком резким. Но терпеть можно.

Кукушкин шашку тротиловую к бомбе приладил и рванул бегом прочь. Ермака за собой тащит. Тот лениво бежит – куда спешить? Даже крикнул на него Кукушкин в первый раз в жизни. Хотел Ермак обидеться слегка, да не успел… Как рванёт!!! У Ермака в ушах звон сплошной, шерсть дыбом, а хвост между ног. И под БТР скорей… А в воздухе такая кислятина с горечью, что он чуть нюх напрочь не потерял. На дорогу глянул – ямина, словно полдороги выворочено. Понял Ермак, что тут по лапам бить не будут, тут по-другому всё…

День перетерпели с трудом. Тяжело без воды. Даже курево не помогает, только хуже становится. Как жара приутихла, послал Потапов Кукушкина большой двор проверять. Отдохнувший Ермак, помня утреннюю вину, работал бодро. Мину, в уголке большого двора закопанную, нашёл быстро. Сапёр покрутился вокруг, но трогать её не стал. Доложил лейтенанту, тот почесал затылок и решил:

– Ну её к чертям! Пусть лежит. Сейчас трогать её нельзя – грохотом половину округи распугаем, а завтра, как сниматься будем, рванешь её накладным зарядом, и дело с концом. Понял?

– Понял, – облегчённо сказал Кукушкин, опасавшийся, как бы лейтенант не приказал мину обезвреживать. Взорвать-то большого ума не требуется…

– Указку только воткни. Есть у тебя? Вот и отлично! Можешь даже две воткнуть, чтоб любому дураку в глаза бросалось. Давай!

Группе лейтенант объяснил доходчиво, чтоб в угол тот никто и близко не совался. Ладно, сам подорвёшься, так ведь "духов" распугаешь, а значит, и все муки, перенесенные после неудачного десантирования, – коту под хвост. На том про мину и забыли – в первый раз, что ли?

Ближе к вечеру стали готовиться к засаде. Наблюдатели доложили, что "духов" вокруг – как у Ермака блох. По дороге так и шныряют, но на развалины крепости – ноль внимания. Значит, не заметили ничего, в себе уверены. Ну что ж, это неплохо!

Из крепости Потапов решил не высовываться. До дороги метров сто пятьдесят, может, даже и поменьше слегка. Влево-вправо из-за стен метров на шестьсот – семьсот видно. Достаточно вполне. При удачном раскладе две-три машины зацепить – нечего делать! А коли караван вьючный пойдёт – на верблюдах, – то к дороге вообще спускаться вредно. С охраной вьючных из-за укрытия лучше всего разбираться. Стены толстые, разве что гранатомётом прошибить можно. Только кто же позволит им гранатомёт разворачивать? На-кась, выкуси! Задавим как миленьких…

Потапов расставил людей. Получалось совсем неплохо. Пулемётчики из угловых полусохранившихся башенок били наперекрёст. Они же и фланги держали. От перекрёстного огня не спрячешься. Обязательно кто-нибудь достанет. Для станкового гранатомёта подобрали башенку в центре. Очень даже удачно подобрали. Расчёт, ворочая стволом, разворачивал гранатомёт, как хотел. Хошь вправо, хошь влево. Позиция – как в учебнике! Автоматчики и снайпер примостились в проломах стен. Готова засада. Теперь – только ждать…

В Союзе Потапов сильным взводным считался. Даже роту в скорости дать обещали. А здесь – не заладилось. Здесь – самостоятельно взятый "результат" нужен. А его-то нет и нет. Ходил Потапов в составе роты, когда не только его группа участвовала, но и других две-три, – брали тогда "результат", и неплохо брали. И командиром поддерживающей других "брони" ходил нормально. А вот как только самостоятельная засада – ни в какую. Нет "результата" – хоть плачь. А ведь главное – комбату свою собственную работу показать. Чтоб в донесении фамилия была указана. Без этого роста здесь нет.

А "духи" всё не шли и не шли. Каждые шесть суток уходила потаповская группа в засаду, а на выходе – пусто. И ложные посадки делали, и следы на марше путали, как только "духов" ни обманывали, а всё равно их группу наблюдатели засекали. И сразу у "духов" – замри. На тридцать вёрст в округе никто не шелохнётся. С кем воевать? Кого побеждать? Или, наоборот, внаглую с места выживать начинали. Окружат со всех сторон и ночи ждут, боя не начинают. Хочешь не хочешь, а приходится у комбата эвакуацию запрашивать. Чего в окружении высиживать-то? Пока стемнеет да "духи" в атаку пойдут? Не резон. Наше дело – бить караваны. А караван всё одно не пойдёт, раз тебя уже заметили. Вот и получается, что смысла нет сиднем сидеть, атаки дожидаться.

Не везло Потапову. За полгода ни одного серьёзного самостоятельного "результата". Один раз машину сжёг. Вроде "результат", а на поверку – так себе. Настоящий "результат" – это то, что с собой принёс и на плац перед комбатом выложил. Чем больше выложил, тем почётней. Так что машина сожжённая прошла боком, тем более что если по-честному, то машину-то лётчики с воздуха зажгли, а он только вокруг пожара прыгал, да вытащить из пламени ничего не сумел. Сгорело всё.

Другой раз – мотоциклистов шальных сбил. Добыл два "калашникова" да горсть таблеток всяко разных – уж больно афганцы лечиться любят, чего только у них в карманах не найдёшь.

Остальные группы неслись, как несушки. Что ни выход – так результативный. И пусть не всегда по-крупному, стволов этак по десять – пятнадцать, а всё-таки плюс. Один – десять стволов, другой – восемь, третий – пятнадцать. У комбата отчётность – лучше не надо. За месяц полста стволов трофейных набежало – и слава Богу. Комбат перед начальством за действия своих групп лично ответственен. Оттого и любит он "результативных". А у Потапова вечно одно и то же: он в засаду, "духи" – на выходные, чтоб им пусто было. Комбат уж поглядывать косо начал. В батальоне над Потаповым посмеиваются, будто бы он виноват в чём. Обидно!…

Из старой крепости пустым вернуться – голову на плаху положить. Не простит комбат такого! Ведь для того и послал, чтоб возможность дать себя проявить. Мог и "везунчика" послать. Тот бы мигом ему "результат" организовал. А чего не воевать, коли масть валом валит?! Но комбат рискнул – дал шанс. И шанс этот сегодня надо отрабатывать. Иначе сунет комбат старшим на резервную бронегруппу навечно – и будь здоров! Страхуй других. Им ордена-медали, тебе – шишки да мины на дороге. Кому приятно?

Солдаты в группу Потапова шли неохотно. Прослыл неудачником, а солдаты везучих любят. Солдат – не монахиня. Он юродивыми не интересуется. Ему подай командира, которому счастье прёт, как из ведра. Тогда и солдату служба окупится. У везучего в группе служить интересно – что ни засада, то успех. Время до дембеля быстрей идёт, деньки тикают. Ордена-медали ведь только за "результат" дают, а значит, у везучего на строевом смотре вся группа как один на груди железом позвякивает. Приятно? Ещё бы! Да и в караванах разбитых всегда к дембелю поживиться чем-нибудь можно, так сказать – приварок к получке. В удачливых группах деньги у старшины и не получают. На хрен эти копейки нищенские, у нас и так, товарищ прапорщик, на жизнь хватает. Старшина – коли не дурак – в долгу тоже не остаётся.

Хорошо в удачливой группе служить, удобно. За это командиру от солдат почёт и всяческое услужение. У везучего командира в группе и дисциплина, и внешний вид. А он и не напрягается вроде. Потому как каждый хочет в такой группе подольше продержаться. Будешь командиру поперёк вякать, так не будет он с тобой мучиться, перевоспитывать. Пойдёт к комбату и уберут тебя туда, куда Макар телят не гонял. Комбат везучему всегда навстречу пойдёт. Такой командир и из беды вытащить сможет, если захочет, конечно. Мало ли что в солдатской жизни случается, но коли командир результативный, то и дело, что репутацию его испортить может, всегда комбат прикрыть постарается. Потому и приказывает лейтенант ровным голосом, будто не приказ отдаёт, а так, просто желание своё высказывает, – а дело в группе спорится. И ему хорошо, и солдатам…

У Потапова в группе всё иначе. Не любят его солдаты. А за что любить? На весь взвод – одна медаль "За отвагу", у замкомвзвода. Да и тот её раньше сержантских лычек получил, когда служил в соседнем взводе пулемётчиком. Того и гляди, пойдёшь на дембель без ничего. Будто не в разведке своё отпахал, а в хозвзводе все два года отирался. Комбат-то наградные листы только за "результат" подписывает. А остальным, хоть напополам разорвись, – шиш с маслом. Разве что посмертно. Погибшему – обязательно хоть медаль, но дадут, пусть даже его дуриком в парке гусеницами переехало. Но живому-то при жизни надо! И не так, чтоб через год после дембеля через военкомат вручили, а чтоб в родной колхоз – в "парадке" и с медалью. Пусть видят, что не в стройбате Родине служил, а с настоящей войны домой вернулся. И со старшиной ротным у потаповских солдат проблемы вечные. Что поновей, получше – то не для них, а для соседнего взвода, а им – что останется. Знают солдаты, отчего так всё, да поделать ничего не могут. Не любят они Потапова. Не верят они в него. Лейтенант это кожей чувствует. Вместо авторитета командирского на голос в основном давит. Чуть что – орёт, как на холопов. А тут не Союз, командир! Тут по-другому всё должно строиться…

Измучился Потапов на "безрыбье", измаялся, изломался весь. Хоть бы караван какой. Да что там караван – хоть машину бы одиночную. Только с чувством, с толком, по-настоящему. Если до утра сегодня не поедет никто, считай – труба дело. Второго дня без воды не высидеть. Или сегодня бить, или…

Ночь тянулась бесконечно. Разгоняя сон, лейтенант проверял наблюдателей. Будил пинками, матерился. Солдаты ворчали вполголоса, обижались. Не так, не так всё складывалось. И настроение паршивое, все нервы ожидание это вымотало. Дело к рассвету, а "духи" как вымерли.

Перед рассветом Ермак начал выть. Громко, в полный голос. На всю округу. Потапов даже опешил слегка поначалу. Этого ещё недоставало! Не то что "духи", шакалы разбегутся от такого воя! Протяжно воет, утробно, словно хоронит кого…

– Чего ты вылупился?! – в полный голос, забыв от ярости про засаду, выкрикнул Потапов, сжимая пистолет так, что пальцы свело. – Отойди, говорю, застрелю скотину!!!

– Товарищ лейтенант!… – Кукушкин захлебывался словами. – Товарищ лейтенант!… Прошу вас! Товарищ лейтенант!…

Ермак рычал, вырываясь из рук проводника. Лейтенант, не помня себя, оттолкнул Кукушкина и упёр глушитель прямо в морду собаке. Подскочивший замкомвзвода успел схватить его за руку:

– Да вы что?! Успокойтесь!

Кукушкин перехватил Ермака покрепче и прижал его оскаленную морду к себе. Потапов рывком высвободил перехваченное сержантом запястье. Тот, безоружный, молча и спокойно стоял перед командиром. К месту происшествия сбегались солдаты.

– А ну все по местам! – негромко, но властно проронил замкомвзвода. Солдаты потоптались немного и неспешно разбрелись по своим проломам.

– Не надо бы так, товарищ лейтенант.

– Не учи отца, – хмуро ответил Потапов, остывая и чувствуя, что на этот раз он окончательно подорвал свой авторитет. Нельзя было так срываться. Господи! Полчаса до рассвета! Ну пошли караван!

– На, – буркнул он Кукушкину, отдавая ему свою последнюю воду, – попои свою сволочь, чтоб заткнулся.

Сапёр слил остатки воды в миску Ермака. Тот сразу же начал жадно лакать, иногда отрывая морду от миски и поглядывая в сторону, куда удалился лейтенант, порыкивая ещё, но из рук уже не рвался. Кукушкин смотрел, как пёс пьёт. В горле у него было сухо.

"Тойота" пошла, когда солнце почти полностью встало. Во всяком случае развиднелось уже полностью. Потапов, не надеясь уже ни на что, успел дать команду радисту, чтоб тот вызывал вертолёты. "Тойота" шла полугрузовая. Кузов открытый. Из-за борта торчат головы. Оружия не видно, но это ещё ничего не означает, оно и на полу может лежать. Если оружие там есть, то можно стрелять, – а если его нет? Рассвело – невооружённые имеют право двигаться. Потапов лихорадочно думал.

До ближайшего кишлака километров пятнадцать. Значит, выехали ещё в темноте! С другой стороны, могли и просто по своим делам торопиться! Может, остановить, досмотреть? А если они всё-таки "духи"? Так они и дали себя досматривать. Полоснут из автомата – и привет!

Машина уже выходила на линию огня. Головы в кузове даже и не поворачивались в сторону крепости. "Нельзя трогать, нет у них оружия", – подумал Потапов и неожиданно для самого себя вскрикнул отчаянно:

– Огонь!!!

Утро раскололось… Враз всеми стволами. "Огонь, открываемый внезапно всеми огневыми средствами с близкого расстояния, называется кинжальным", – ненужно всплыла в голове заученная училищная фраза.

Свинцовый, отливающий багровым, оглушительный, кинжал огня потаповской группы с грохотом вонзился в машину, выворачивая внутренности. Из "Тойоты" даже не кричали. Всё произошло быстро и неожиданно. Команду "прекратить огонь" лейтенант не давал. Пулемёты умолкли сами собой. Стрелять больше было некуда…

Потапов и замкомвзвода спустились к машине. Обшивка кузова и кабины – в клочья. Всё залито кровью. Убитых шестеро. Один – по-видимому, водитель – моложавый дядька с нечёсаной бородой. Два старика. Один пацан лет четырнадцати. Ещё двое – не разберешь теперь. Груз – два мешка с мукой, какие-то тряпки. И ничего больше. Ни ствола…

Лейтенант присел у переднего колеса, привалившись спиной к изрешечённому крылу. Столько трудов, надежд!… Столько шли!… Внутри – как в бездонном колодце. Кричи не кричи – не аукнется…

– Мирняк, – вяло сказал замкомвзвода. – Мирняк завалили, получается.

…Тоже мне открытие. Только есть ли он, мирняк, в этой проклятой стране? Скорее всего, обычные "духи", вот только оружие не взяли специально, чтобы не рисковать, если на досмотровую группу напорются. Не напоролись… "Духи"! Самые настоящие! А кто докажет?! А может, и не "духи" совсем. Может, они за нас были. Не спросишь у них теперь… И не докажешь ничего, когда к стенке припрут. Прокурору-то не расскажешь, как две ночи шли, как патруль через себя пропускали. У прокурора кран с водой под боком. Выйди к умывальнику и пей себе сколько хочешь. И "результат" у него камнем на шее не висит. Он, прокурор, может себе любую роскошь позволить: даже в "интернациональную идею" поверить. Или вид сделать, что верит. Он всё может. А ты – нет… Тебе война один закон диктует, а ему – другой. Но прав всё равно он будет. И комбат, которому твой закон в десять раз ближе, чем прокурорский, за тебя не заступится – и не надейся, даже! За кого б другого комбат постоял бы – а ты для него кто такой? Что ты комбату принёс, чтоб на справедливость его рассчитывать? Есть у комбата право тебя защитить, от трибунала спасти. Да только стоит оно – право это комбатовское – дорого. Не "добытчик" ты. Не будет за тебя комбат собой рисковать, местом своим и положением. Эх, мать твою…

– Непруха, – сказал замкомвзвода. – Может, обойдётся, а?

Потапов отрицательно мотнул головой:

– Не-а, навряд ли…

Неплохой он парень, "замок", да только ведь и ему – всё равно. Он сегодня вне ответа. На командире группы всё…

– Хватит!!! Собираемся и выходим на площадку! Сержанты! Проверить всё тщательно, чтоб не забыть чего!

…какая, впрочем, разница, ну и забудем… да хоть пулемёт забудем, всё теперь едино!…

В большом дворике в углу что-то неместное, необычное. А! Так это же указка! Прут стальной, вроде виселицы загнутый, а на нём флажок пластмассовый, с вырезом "М" – мина. Яркий флажок, красный. Чтобы каждому дураку заметен был. Треугольничком сделан. Острый угол в землю указывает – "М" – мина! Совсем про неё забыли.

– Кукушкин! Иди сюда! Ты ж чего, старик, указками разбрасываешься? Этак и не напасёшься на тебя. Забыл, что ли?

– Никак нет, товарищ лейтенант! Сейчас все из крепости выйдут, я указку сниму, а фугасик этот накладным зарядом уничтожу. Как вы вчера приказывали. Я сейчас, только вот выйдут все!

– А ну-ка погоди…

Фугас – это спасение. Если удастся снять, конечно. Кроме замкомвзвода, к машине никто не подходил. Он не заложит, надеюсь. Так… Предъявить взрывчатку, взрыватель… За машину в этом случае никто не спросит! А если и спросит – на своём стоять насмерть! Нашли в кузове, и всё тут! "Замок" не заложит, не должен. Только бы сволочь эта без "неизвлекаемости" была. Если поставлен на "неизвлекаемость" – тогда всё насмарку. Но не может он неизвлекаемым быть! Не может! Не должен!…

– Погоди-ка, Кукушкин… Не надо сейчас фугас подрывать…

– Как же это, товарищ лейтенант, оставить его? Нам вроде говорили, что…

…не понял он меня, не понял…

– Не надо фугас подрывать, – твёрдо произнёс лейтенант, глядя в глаза солдату. – Его надо снять!

– Как снять?!! – Кукушкин решил, что ослышался. – Обычно же…

– Плевать мне на обычно! Я сказал – снять! Обезвредить и снять!

– Да вы что, товарищ лейтенант?! Это же нельзя. Запрещено!

Ермак, крутившийся рядом, подошёл поближе и замер, словно прислушиваясь. Кукушкин растерянно обернулся на красный флажок с буквой "М" в середине.

– Ладно, солдат, – зловеще проговорил Потапов, – боишься, значит. Трусишь! Понятно! А ну давай сюда свои причиндалы! Я сам всё сделаю! Только – не обижайся потом!

Лейтенант нагнулся и протянул руку к кукушкинскому рюкзаку. Солдат быстро схватил рюкзак и отскочил с ним в сторону:

– Вы не сапёр! – с отчаянием воскликнул он. – Вам и подходить туда не положено!

– Здесь я командую! Я сам знаю, что мне положено, а что нет! Не тебе учить! Давай щуп и "кошку"!

– Не надо, – враз обмяк солдат, – я сам сниму… – И быстро, деловито достав из рюкзака щуп, пошёл в угол, к указке. Ермак, обежав его спереди, встал боком, не пропуская. Кукушкин потрепал его по загривку и, отстранив с дороги, пошёл дальше. Ермак заметался суетливо и вдруг, прогнув спину, почти ползком, поскуливая и подвывая, двинулся за хозяином.

– Ну?! – крикнул лейтенант.

Сапёр зашевелился на коленях:

– Не понять ничего! Не с той стороны подрыл. С другого бока взрыватель, оказывается! Ну, Ермак, не мешай, ну куда ты лезешь?!

– Ладно, брось его! Слышишь, что говорю, брось!

Вдалеке послышалось комариное гудение вертолётов.

– Бросай! Накладывай шашку, взрывай, к чёртовой матери, и поехали отсюда!

– Сейчас, сейчас! Нащупал, кажется! Ничего тут особенного. "Кошку" только зацепить не за что!

Потапов сжал кулаки. Только бы не было в фугасе секрета! Только бы не было!

– Ой! – вдруг воскликнул солдат. – Товарищ лейтенант, "кошку"-то я в рюкзаке оставил. Вы не принесёте? А то у меня руки заняты и отпускать я это дело не хочу.

"Вот раззява! "Кошку" он забыл! Голову не забыл случайно? Да где ж она? А вот, нашёл… Всё, что только можно, нарушаем! Видел бы комбат!"

Потапов достал "кошку" – длинную верёвку с крюком на конце – и понёс её Кукушкину в угол. "Сейчас, сейчас. Сейчас всё будет хорошо!…"

– Спасибо, товарищ лейтенант! Ермака только заберите. Сейчас зацеплять буду…

Лейтенант протянул руку и ухватился за ошейник:

– Ну, Ермак, Ермак, мешаешь ведь!

Но Ермак сопротивлялся. Вместо того, чтоб сидеть рядом, он улёгся на брюхо и, жалобно поскуливая, мотал головой, пытаясь вырвать ошейник из рук лейтенанта. Возня эта становилась опасной.

– Ладно, хрен с тобой! Цепляй, Кукушкин, а то твой дурак сейчас сам всё сдвинет. Заткнись, скотина! Сколько можно скулить?!

– Он не дурак! – обиженно отозвался сапёр, не отрываясь от работы. – Пусть остаётся. Вот только вы отойдите, пожалуйста. Нельзя здесь вдвоём, отвлекаете…

Кукушкин изготовился зацепить крюк за тканевую оболочку фугаса:

– Отойдите, товарищ лейтенант!

Потапов, потоптавшись на месте – с одной стороны, отходить не очень-то прилично, а с другой – солдат прав: он только раздражает его своим присутствием и мешает работать, – повернулся спиной к фугасу и медленно, словно нехотя, пошёл к дальнему пролому.

"Сейчас! Сейчас! Сейчас Кукушкин зацепит заряд, и мы сдёрнем его с места из-за укрытия! Если есть элемент "неизвлекаемости", то взорвётся, но мы будем далеко. – Потапов на глаз прикинул, хватит ли длины верёвки, чтоб дергать её из-за дальней стены, – должно хватить… – Сейчас, вот только зацепит!…"

Взрыва он не услышал…

В спину толкнуло что-то огромное и бесформенно гигантское, а перед глазами, обгоняя, пролетело за стену в каком-то нереальном, замедленном полёте разорванное надвое тело Ермака…

Комбат мерил палату шагами. Молчал, ничего не говорил. Потапов, в синей больничной пижаме, пересиливая тошноту и головокружение, сидел на кровати, опустив на пол босые ноги. Комбат метался из угла в угол. Молчал. Лейтенант, не поворачивая забинтованной головы, следил за ним одними глазами. Сидеть было тяжело, и Потапов из последних сил старался не потерять сознания…

– Товарищ майор, – сказал незаметно вошедший в палату врач. – Вертолёты прибыли. Раненых необходимо срочно вывозить в армейский госпиталь. Ну и Кукушкина тоже… – На фамилии Кукушкин врач запнулся.

Комбат остановился и почти непонимающе взглянул на него. Потом, сообразив, кивнул и направился к двери. У косяка остановился и обернулся на лейтенанта. Потапов опустил красные, больные глаза.

– Повезло тебе, – негромко, очень сдержанно произнёс комбат. – Повезло тебе, что сам ранен…

Развернулся и вышел.

За окном ревели вертолёты с красными крестами на бортах. Санитары таскали носилки.



1

1

 Сторінка створена, як некомерційний проект з використанням доступних матеріалів з ​​Інтернету. При виникненні претензій з боку правовласників використаних матеріалів, вони будуть негайно зняті.


Категория: Забытые солдаты забытой войны | Просмотров: 228 | Добавил: shindand | Дата: 19.09.2013 | Комментарии (1)


  
"Сохраните только память о нас, и мы ничего не потеряем, уйдя из жизни…”






Поиск

Форма входа

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Copyright MyCorp © 2019 |