Вторник, 22.08.2017, 23:25 





Главная » Статьи » Цинковые мальчики (избранное). Светлана Алексиевич

Цинковые мальчики. Часть 4
 


- Я настолько верил, что сейчас не могу с этим расстаться…

И сейчас…Что бы мне ни говорили, что бы я ни читал, каждый раз оставляю себе маленькую лазейку. Срабатывает инстинкт самосохранения… Защита… Перед армией окончил институт физкультуры. Последнюю, дипломную практику проходил в "Артеке”, работал вожатым. Там столько раз произносил высокие слова: пионерское слово, пионерское дело… Сейчас глупо звучит… А тогда слезы на глазах…

В военкомате попросился: "Отправьте меня в Афганистан…” Замполит нам читал лекции о международном положении, это он сказал, что мы всего лишь на один час опередили американские "зеленые береты”, они уже находились в воздухе. Обидно за свою доверчивость. Нам вдалбливали, вдалбливали и, наконец, вдолбили, что это - "интернациональный долг”. До конца дойти никогда не могу… Поставить в своих размышлениях точку… "Сними, - говорю себе, - розовые очки”. Уезжал я не в восьмидесятом и не в восемьдесят первом году, а в восемьдесят шестом. Но еще все молчали. В восемьдесят седьмом я уже был в Хосте. Мы взяли одну горку… Семь наших ребят положили… Приехали московские журналисты… Им привезли "зеленых” (Афганская народная армия), якобы это они отбили горку… Афганцы позировали, а наши солдаты в морге лежали…

В Афганистан в "учебке” отбирали самых лучших. Страшно было попасть в Тулу, в Псков или в Кировабад - грязно и душно, а в Афган просились, добивались. Майор Здобин начал нас с Сашей Кривцовым, моим другом, уговаривать, чтобы мы забрали свои рапорты:

- Пусть лучше Синицын погибнет, чем кто-нибудь из вас. На вас государство столько затратило.

Синицын - простой крестьянский парень, тракторист. Я уже с дипломом, Саша учился на факультете германо-романской филологии Кемеровского университета. Он исключительно пел. Играл на фортепиано, скрипке, флейте, гитаре. Музыку сочинял. Рисовал хорошо. Мы жили с ним, как  братья. На политчасах нам о подвигах рассказывали, о геройстве. Афганистан, утверждали, та же Испания. И вдруг: "Лучше пусть Синицын погибнет, чем кто-нибудь из вас”.

Увидеть войну было интересно с психологической точки зрения. Прежде всего изучить себя. Меня это привлекало. Расспрашивал знакомых ребят, кто там был. Один, как я теперь  соображаю, лапшу нам на уши вешал. У него на груди виднелось крупное пятно, как бы от ожога, буквой "р”, он специально носил открытые рубашки, показывал. Сочинял, как они ночью с "вертушек” на горы садились, еще я запомнил, что десантник три секунды - ангел, до раскрытия парашюта, три минуты - орел, пока летит, остальное время - ломовая лошадь. Мы принимали все за чистую монету. Повстречался бы мне сейчас этот Гомер! Таких потом раскусывал с ходу: "Если бы были мозги, то была бы контузия”. Другой парень, наоборот, отговаривал:

- Не нужно тебе туда ехать. Это грязь, а не романтика.

Мне не нравилось:

- Ты пробовал? Я тоже хочу попробовать.

Он учил, как остаться живым. Десять заповедей:

- Выстрелил - откатись на два метра от места, с которого стрелял. Прячь за дувал или за скалу ствол автомата, чтобы не увидели пламя, не засекли. Когда идешь, не пей, не пойдешь. В карауле - не засни, царапай себе лицо, кусай за руку. Десантник бежит сначала, сколько может, а потом, сколько надо.

Отец у меня ученый, мама - инженер. Они с детства воспитывали во мне личность. Я хотел быть личностью… За это… (Смеется). Меня исключили из октябрят, долго не принимали в пионеры. Дрался за честь. Повязали галстук, я его не снимал, спал с ним. На уроках литературы учительница обрывала:

- Не говори сам, а говори, как в книге.

- Я неправильно рассказываю?

- Не  так, как в книге…

Как в сказке, где царь все краски не любил, кроме серых. И все в этом царстве-государстве было мышиного цвета.

Сейчас я призываю своих учеников (работаю в школе):

- Учитесь думать, чтобы из вас не сделали очередных дураков. Оловянных солдатиков.

До армии меня учили жить Достоевский и Толстой, в армии - сержанты. Власть сержантов неограниченная, три сержанта на взвод.

- Слушай мою команду! Что должен иметь десантник? Повторить!

- Десантник должен иметь наглую морду, железный кулак и ни грамма совести.

— Совесть - это роскошь для десантника. Повторить!

- Совесть - это роскошь для десантника.

- Вы - медсанбат. Медсанбат - белая кость ВДВ (воздушно-десантных войск). Повторить!

Из солдатского письма: "Мама, купи барана и назови Сержантом, приеду домой, убью”.

Сам режим забивает сознание, нет сил сопротивляться… С тобой можно сделать все…

В шесть часов утра - подъем. Три раза: подъем - отбой. Встать - лечь.

Три секунды, чтобы построиться на "взлетке” - белый линолеум, белый, чтобы чаще мыть, драить. Сто шестьдесят человек должны соскочить с кроватей и за три секунды построиться. За сорок пять секунд одеться по форме номер три - полная форма, но без ремня и шапки. Как-то один не успел накрутить портянки.

- Разойтись и повторить!

Опять не успел.

- Разойтись и повторить!

Физзарядка. Рукопашный бой: сочетание каратэ, бокса, самбо и боевых приемов против ножа, палки, саперной лопатки, пистолета, автомата. Он - с автоматом, ты - с голыми руками. Ты - с саперной лопаткой, он - с голыми руками. Сто метров "зайчиком” проскакать…На одной ноге… Десять кирпичей сломать кулаком. Заводили на стройку: "Не уйдете, пока не научитесь”. Самое трудное - преодолеть себя, не бояться бить.

Пять минут на умывание. Двенадцать краников на сто шестьдесят человек.

- Построились! Разбежались! - Через минуту опять. - Построились! Разбежались!

Утренний осмотр:  проверка блях - они должны блестеть, как у кота одно место, белых воротничков, наличия в шапке двух иголок с ниткой.

- Вперед! Шагом марш! На исходную позицию!

За весь день - полчаса свободного времени. После обеда - для письма.

- Рядовой Кривцов, почему сидите и не пишете?

- Я думаю, товарищ сержант.

- Почему тихо отвечаете?

- Я думаю, товарищ сержант.

- Почему не орете, как вас учили орать? Придется потренироваться "на очке”.

Тренировать "на очке” - орать в унитаз, отрабатывать командный голос. Сзади сержант, следит, чтобы было гулкое эхо.

Из солдатского словаря:

Отбой - я люблю тебя, жизнь. Утренний осмотр - верьте мне, люди. Вечерняя поверка - их знали в лицо. На губе - вдали от Родины. Демобилизация - свет далекой звезды. Поле для тактических занятий - поле дураков. Посудомойка - дискотека (тарелки крутятся, как диски). Замполит - Золушка (на флоте - Пассажир).

- Медсанбат - белая кость ВДВ. Повторить!

Вечное чувство голода. Заветное место - военторг, там можно купить кекс, конфеты, шоколад. Отстреляешься на "пятерку”, получаешь разрешение сходить в магазин. Не хватает денег, продаем несколько кирпичей. Берем один кирпич, подходим — два здоровых типа к новенькому, у которого есть деньги:

- Купи кирпич.

- А зачем он мне?

Берем в кольцо:

- Купи кирпич…

- Сколько?

- Три рубля.

Даем нам три рубля, заходит за угол и выбрасывает кирпич. А мы за три рубля наедаемся. Один кирпич равен десяти кексам.

- Совесть - это роскошь для десантника. Медсанбат - белая кость ВДВ.

Я, наверное, неплохой актер, потому что быстро научился играть отведенную мне роль. Хуже всего прослыть "чадос”, от слова "чадо”, что-то слабое, не мужского рода. Через три месяца попал в увольнение. Как все забылось! Еще недавно целовался с девушкой, сидел в кафе, танцевал. Как будто не три месяца прошло, а три года, и ты вернулся в цивилизацию.

Вечером:

- Обезьяны, построиться! Что главное для десантника? Главное для десантника - не пролететь мимо земли.

Перед самым отъездом праздновали Новый год. Я был Дедом Морозом, Сашка - Снегурочкой. Это напомнило школу.

Шли двенадцать суток… Хуже гор могут быть только горы… Уходили от банды… Держались на допинге…

- Санинструктор, давай свой "озверин”. - А это был сиднокарб. Переели все таблетки.

Нет сил попробовать улыбнуться.

- На что жалуетесь? - спрашивает врач у кота Леопольда. Начинает кто- то первый.

- На мышей.

- Мышите - не мышите… Все ясно. Вы очень добрый. Вам нужно разозлиться. Вот таблетки "озверин”. Принимать по одной таблетке три раза в день после еды.

- Ну и что?

- Озвереете.

На пятые сутки взял и застрелился солдат, пропустил всех вперед и приставил автомат к горлу. Нам пришлось тащить его труп, его рюкзак, его бронежилет, его каску. Жалости не было. Он знал, что у нас не бросают трупы - уносят.

Вспомнили и пожалели мы его, когда уже уезжали домой, демобилизовались.

- Принимать по одной таблетке три раза в день…

- Ну и что?

- Озвереете.

Подрывные ранения - самые страшные… Оторвана нога до колена… Кость торчит… От второй ноги оторвана пятка… Срезан член… Выбит глаз… Оторвано ухо… Первый раз внутри бил колотун, в горле щекотало… Сам себе приговаривал: "Не сделаешь сейчас, никогда не станешь санинструктором”. Отрыв двух ног… Перетянул жгутом, остановил кровь, обезболил, усыпил… Разрывная пуля в живот… Кишки вывалились… Перевязал, остановил кровь, обезболил, усыпил… Четыре часа держал… Умер…

Не хватало медикаментов. Зеленки обыкновенной не было. То не успели подвезти, то лимиты кончились - наша плановая экономика. Добывали трофейное, импортное. У меня всегда в сумке лежало двадцать японских разовых шприцев. Они в мягкой полиэтиленовой упаковке, снимешь чехол - делаешь  укол. У наших "Рекордов” протирались бумажные прокладки, становились нестерильными. Половина не всасывалась, не качала - брак. Наши кровезаменители в бутылках по пол-литра. Для оказания помощи одному тяжелораненому нужно два литра - четыре бутылки. Как на поле боя ухитриться держать около часа на вытянутой руке резиновый воздуховод? Практически невозможно. А сколько бутылок ты на себе унесешь? Что предлагают итальянцы? Полиэтиленовый пакет на один литр, ты прыгаешь на него в сапогах - не лопается. Дальше: бинт обыкновенный, советский бинт стерильный. Упаковка дубовая, весит больше, чем сам бинт. Импортные… Таиландские, австрийские… Тоньше, белее почему-то… Эластичного бинта вообще не было. Тоже брал трофейный… Французский, немецкий… А наши отечественные шины?! Это же лыжи, а не медицинские приспособления. Сколько их с собой возьмешь? У меня были английские: отдельные - на предплечье, голень, бедро. На "молнии”, надувные. Всунул руку, застегнул. Кость сломанная не двигается, защищена от ударов при транспортировке.

За девять  лет ничего нового не поставили у нас на производство. Бинт - тот же, шина - та же. Советский солдат - самый дешевый солдат. Самый терпеливый, неприхотливый. Не снабжен, не защищен. Расходуемый материал. Так было в сорок первом году… И через пятьдесят лет так… Почему?..

Страшно, когда в тебя лупят, а не самому стрелять.  Чтобы выжить, надо постоянно думать об этом. Я думал… Я никогда не садился в первую и последнюю машины. Никогда не спускал ноги в люк, пусть лучше с брони свисают, чтобы не отрезало при подрыве. Держал в запасе немецкие таблетки для подавления чувства страха. Но никто больше их не пил. У меня был бронежилет…Опять же! Наш бронежилет не поднять, в нем невозможно двигаться, американский - ни одной железной части, из какого-то пуленепробиваемого материала. В нем, как в спортивном костюме. Пистолет Макарова в упор его не берет, а из автомата только со ста метров пуля достает У нас шлемы тридцатых годов, каски дурацкие. Еще с той войны… ( Задумывается). За это… За многое там было стыдно… Почему мы такие? Американские спальные мешки образца сорок девятого года, лебяжий пух, легкие. Японские спальники отличные, но короткие. А наш ватник килограммов семь весит, не меньше. У убитых наемников мы забирали куртки, кепки с длинными козырьками, китайские брюки, в которых пах не натирает. Все брали. Трусы брали, так как трусы - дефицит, носки, кроссовки тоже. Приобрел я маленький фонарик, ножик-кинжальчик. Еще есть всегда хотелось… Голод! Стреляли диких баранов. Диким считался баран, отставший на пять метров от стада. Или меняли: два килограмма чая за одного барана. Чай трофейный. Деньги с боевых приносили, афгани. У нас их, кто чином повыше, отнимали. Тут же на наших глазах между собой делили.В патрон забьешь, сверху порохом присыплешь пару бумажек - спасешь.

Одни хотели напиться, другие выжить, третьи мечтали о наградах. Я тоже хотел награду. В Союзе встретят:

- Ну, что у тебя? Что, старшина, каптеркой заведовал?

Обидно за свою доверчивость. Замполиты нас убеждали в том, во что сами не верили. В чем уже давно разобрались.

Напутствие замполита перед возвращением домой: о чем можно говорить, о чем нет. О погибших нельзя, потому что мы большая и сильная армия. О неуставных отношениях не распространяться, потому что мы большая, сильная и морально здоровая армия.  Фотографии порвать. Пленки уничтожить. Мы здесь не стреляли, не бомбили, не отравляли, не взрывали. Мы - большая, сильная и лучшая армия в мире…

На таможне забрал подарки, которые мы везли домой: парфюмерию, платки, часы.

- Не положено, ребята.

Никакой описи не составлялось. Просто это был их бизнес. Но так пахло зелеными весенними листьями… Шли девушки в легких платьях… Мелькнула в памяти и исчезла Светка Афошка (фамилии не помню - Афошка и Афошка). В первый день своего приезда в Кабул она переспала с солдатом за сто афошек, пока не разобралась. Через пару недель брала по три тысячи. Солдату не по карману. А Пашка Корчагин где? Настоящее его имя Андрей, но звали Пашкой из-за фамилии.

-Пашка, посмотри, какие девушки!!

У Пашки-Андрея была девушка, она прислала фотографию своей свадьбы. Мы дежурили возле него ночами - боялись. Однажды утром он повесил на скале фотографию - и расстрелял из пулемета. Но еще долго, слышали ночами, плакал.

- Пашка, посмотри, какие девушки!

В поезде приснилось: готовимся к выходу на боевые, Сашка Кривцов спрашивает:

- Почему у тебя триста пятьдесят патронов, а не четыреста?

- Потому что у меня медикаменты.

Он помолчал и спросил:

- А ты мог бы расстрелять ту афганку?

- Какую?

- Ту, что навела нас на засаду. Помнишь, четверо погибли?

- Не знаю… Я, наверное, нет. В детском садике и в школе меня дразнили "бабником”, девчонок защищал. А ты?

- Мне стыдно…

Он не успевает договорить, за что  ему стыдно, я просыпаюсь.

Дома меня ждет телеграмма от Сашиной мамы: "Приезжай, Саша погиб”.

Я стоял возле его могилы:

-Сашка, мне стыдно за то, что на выпускном экзамене по научному коммунизму я получил пятерку за критику буржуазной демократии. Провел сравнительный анализ… Ты меня понимаешь… Мы поехали в Афган слепые…Сейчас уже все говорят, что эта война - позор, а нам недавно вручили новенькие значки "Воин-интернационалист».Я молчал… Даже сказал: «Спасибо!» Сашка, ты там, а я здесь.

Мне надо с ним разговаривать…
Старшина, санинструктор разведроты






- Он у меня маленького роста был. Родился маленький, как девочка, вес - два килограмма, рост тридцать сантиметров. Боялась в руках держать…

Прижму к себе:

- Мое ты солнышко…

Ничего не боялся, только паука. Приходит с улицы… Мы ему новое пальто купили… Это ему исполнилось четыре года… Повесила я это пальто на вешалку и слышу из кухни: шлеп-шлеп, шлеп-шлеп… Выбегаю: полная прихожая лягушек, они из карманов его пальто выскакивают. Он их собирает:

- Мамочка, ты не бойся. Они добрые. - И назад в карман запихивает.

- Мое ты солнышко.

Игрушки любил военные. Дарила ему танк, автомат, пистолет. Нацепит на себя и марширует по дому.

- Я солдат… Я солдат…

- Мое ты солнышко… Поиграй во что-нибудь мирное.

- Я - солдат…

Идти в первый класс, не можем нигде купить костюм, какой  не примеряем - он в нем тонет.

- Мое ты солнышко…

Забрали в армию. Я молила не о том, чтобы его не убили, а чтобы не били. Я боялась, что будут издеваться ребята посильнее, он такой маленький. Рассказывал, что и туалет зубной щеткой могут заставить чистить, и трусы чужие стирать. Я этого боялась. Попросил: "Пришлите все свои фото: мама, папа, сестренка. Я уезжаю…”

Куда уезжает, не написал. Через два месяца пришло письмо из Афганистана: "Ты, мама, не плачь, наша броня надежная”.

- Мое ты солнышко… Наша броня надежная…

Уже домой ждала, ему месяц остался до конца службы. Рубашечки купила, шарфик, туфли. И сейчас они в шкафу. Одела бы в могилку… Сама бы его одела, так не разрешили гроб открыть… Поглядеть на сыночка, дотронуться… Нашли ли они ему форму по росту? В чем он там лежит?

Первым пришел капитан из военкомата:

- Крепитесь, мать…

- Где мой сын?

- Здесь, в Минске. Сейчас привезут.

Я осела на пол:

- Мое ты солнышко!!! - Поднялась и набросилась с кулаками на капитана:

- Почему ты живой, а моего сына нет? Ты такой здоровый, такой сильный… А он маленький… Ты - мужчина, а он - мальчик. Почему ты живой?!

Привезли гроб, я стучалась в гроб:

- Мое ты солнышко! Мое ты солнышко!

А сейчас хожу к нему на могилку. Упаду на камни, обниму:

- Мое ты солнышко…
Мать







- Положил в карман кусочек своей земли - родилось такое чувство в поезде…

У-ух! Война!  Я буду воевать. Были, конечно, среди нас и трусы. Один парень не прошел комиссию по зрению, выскочил радостный: "Повезло!!” За ним шел другой по очереди, и его тоже не взяли, он чуть не плакал: "Как я вернусь в свою часть? Меня две недели провожали. Хотя бы язва желудка была, а то зубы болят” В одних трусах прорвался к генералу: из-за каких-то больных зубов не берут, так пусть вырвут эти два зуба!

У меня по географии в школе было "пять”. Закрываю глаза и представляю: горы, обезьяны, мы где-то загораем, едим бананы… А было так. Нас посадили на танки: в шинелях, пулемет - вправо, пулемет - влево, задняя машина, которая замыкает, - пулемет назад, все бойницы открыты, автоматы высунуты. Железный еж какой-то. Встречаем  два наших бэтээра - ребята на броне сидят, в тельняшках, в панамах, смотрят на нас, со смеху давятся. Увидел убитого наемника, был потрясен. Как тренирован! - атлет. А я попал в  горы и не знал, как ступить на камень, что начинать надо с левой ноги. Десять метров по отвесной скале нес телефон… Когда взрыв, закрывал рот, а надо открывать - перепонки лопаются. Нам выдали противогазы. В первый же день мы их выбросили, химоружия у "духов” нет. Каски свои в дукане продали. Лишний груз на башке, нагреваются, как сковородки. У меня была одна проблема: где украсть дополнительный рожок с патронами? Выдали четыре рожка, пятый купил в первую получку у товарища, шестой подарили. В бою достаешь последний рожок и последний патрон - в зубы. Это для себя.

Мы приехали социализм строить, а нас оградили колючей проволокой: "Ребята, туда нельзя. За социализм агитировать не надо, для этого специальные люди есть”. Обидно, конечно, что не доверяют. Говорю с дуканщиком:

- Ты неправильно жил. Мы сейчас тебя научим. Будем социализм строить.

Он улыбается:

- Я до революции торговал и сейчас торгую. Поезжай домой. Это наши горы. Сами разберемся…

Едем по Кабулу, женщины бросают в наши танки палками, камнями. Бачата ругаются матом без акцента, кричат: "Русский, уезжай домой”.

Зачем мы здесь?

…Стреляли из гранатомета. Я успел развернуть пулемет, это меня спасло. Снаряд в грудь летел, а так - одну руку прошило, в другую ушли все осколки. Помню: такое мягкое, приятное ощущение… И никакой боли… И крик где-то надо мной: "Стреляй! Стреляй!” Нажимаю, а пулемет молчит,  потом смотрю - рука висит, вся обгорела, было чувство, что я пальцем нажимаю, а пальцев нет…

Сознание не потерял, выполз вместе со всеми из машины, мне наложили жгут. Надо идти, ступил два шага и упал. Потерял где-то полтора литра крови. Слышу:

- Нас окружают…

Кто-то сказал:

- Надо его бросать, а то все погибнем.

Я просил:

- Пристрелите меня…

Один парень сразу отошел, второй автомат передернул, но медленно. А когда медленно, патрон может стать на перекос. И вот патрон стал на перекос, он автомат бросает:

- Не могу! На, сам…

Я подтянул автомат к себе, но одной рукой ничего не сделаешь.

Мне повезло: там был овражек маленький, я в нем за камнями лежал. Меня прикрывал гладкий большой валун. Душманы ходят рядом и не видят. Мысль: как только они меня обнаружат, надо чем-то себя убить. Нащупал один камень, подтянул к себе, примерился…

Утром меня нашли наши. Те двое, что ночью сбежали, несли меня на бушлате. Понял: боятся, чтобы я не рассказал правду. А мне уже было все равно. В госпитале положили сразу на стол. Подошел хирург: "Ампутация…” Проснулся, почувствовал, что руки у меня нет… Там разные лежали: без одной руки, без обоих рук, без ноги. Плакали втихаря. И в пьянку ударялись. Я стал учиться держать карандаш левой рукой.

Приехал домой к деду, больше никого у меня нет. Бабка в плач: внук любимый без руки остался. Дед на нее прикрикнул: "Не понимаешь политики партии”. Знакомые встречают:

- Дубленку привез? Магнитофон японский привез? Ничего не привез… Разве ты был в Афганистане?

Мне бы автомат привезти!

Стал своих ребят искать. Он был там, я был там - у нас один язык. Свой язык. Мы понимаем друг друга. Вызывает меня ректор: "Мы тебя в  институт с тройками приняли, стипендию дали. Не ходи к ним… Зачем вы на кладбище собираетесь? Беспорядок”. Нам первое время не разрешали собираться вместе. Нас боялись, мол,  слухи нездоровые распространяем. Шумок. Ну, и если мы организуемся, мы будем воевать за свои права. Нам надо давать квартиры, мы заставили помогать матерям тех ребят, которые лежат в могилах. Потребуем поставить памятники, ограды  на этих могилах. А кому это, скажите, надо? Нас уговаривали ребята, вы не очень распространяйтесь о том, что было, что видели. Государственная тайна! Сто тысяч солдат в чужой стране - тайна. Даже какая жара в Кабуле - тайна…

Война не делает человека лучше. Только хуже. Это однозначно. Я никогда не вернусь в тот день, когда ушел на войну. Не стану тем, кем был до войны. Как я могу стать лучше, если я видел… как за чеки покупают у медиков два стакана мочи желтушника. Выпил. Заболел. Комиссовали. Как отстреливают себе пальцы. Как уродуют себя  затворами пулеметов. Как… Как… Как в одном самолете возвращаются домой цинковые гробы и чемоданы с кожухами, джинсами, женскими трусиками… Китайским чаем…

Раньше у меня дрожали губы при слове Родина. Теперь я  такой клятвы не дам.   Бороться за что… За что бороться?  Кому все это сказать? Воевали - воевали. Ну и нормально. А, может, и за дело воевали? У нас каждое поколение получает свою войну. Газеты напишут, что все правильно. И будет правильно. А с другой стороны, начинают писать, что мы убийцы. Кому верить? Я не знаю. Я никому не верю уже. Газеты? Я их не читаю. И даже их не выписываю. Сегодня мы одно пишем, завтра другое. Время такое… Перестройка…  Много правд…А где одна, моя правда?  Вот есть друзья. Одному, двум, трем - верю. Могу во всем положиться. А больше - никому. Я уже шесть лет здесь, я все это вижу…

Дали мне инвалидную книжечку - положены льготы! Подхожу к кассе для участников войны:

- Ты куда, пацан? Перепутал.

Зубы стисну, молчу. За спиной:

- Я Родину защищал, а этот…

Незнакомый кто спросит:

- Где рука?

- По пьянке под электричку попал. Отрезало.

Тогда понимают. Жалеют.

У Валентина Пикуля в романе: "Честь имею (Исповедь офицера российского Генштаба)” недавно прочел: "Сейчас (имеются в виду позорные последствия русско-японской войны 1905 года) многие офицеры подают в отставку, ибо везде, где ни появятся, их подвергают презрению и насмешке. Дело доходит до того, что офицер стыдится носить свой мундир, стараясь появляться в штатском. Даже израненные калеки не вызывают сочувствия, а безногим нищим подают намного больше, если они говорят, что ногу отрезало на углу Невского и Литейного трамваем, а к Мукдену и  Ляояну они никакого отношения не имеют”. Скоро о нас так напишут…

Мне кажется, что теперь я могу даже Родину поменять… Уехать…
Рядовой, связист






- Сам просился… Мечтал попасть на эту войну…Было интересно…

Представлял себе, как там. Хотел узнать, что это такое, когда у тебя одно яблоко и двое друзей, ты голодный и они голодные, и ты это яблоко отдаешь. Я думал, что там все дружат, что там все братья. За этим  туда ехал.

Вышел из самолета, таращусь на горы, а дембель (в Союз уже парень летел) в бок толкает:

- Давай ремень.

- Чего?! - Ремень у меня был свой, фарцовый.

- Дурак, все равно заберут.

Забрали в первый же день. А я думал: "Афганистан - это все дружат”. Идиот! Молодой солдат - это вещь. Его можно поднять ночью и бить, колотить стульями, палками, кулаками, ногами. Его можно ударить, избить в туалете днем, забрать рюкзак, вещи, тушенку, печенье (у кого есть, кто привез). Телевизора нет, радио нет, газет нет. Развлекались по закону слабого и сильного. "Постирай, чижик, мне носки”, - это еще ничего, а вот другое: "А ну-ка, чижик, оближи мне носки. Оближи хорошенько, да так, чтобы все видели”. Жара под семьдесят градусов, ходишь и шатаешься… Тебя носит в разные стороны… Но во время боевых операций "деды” шли впереди, прикрывали нас. Спасали. Это правда. Вернемся в казарму: "А ну-ка, чижик оближи мне носки…”

А это страшнее, чем первый бой… Первый бой - интересно! Смотришь как художественное кино. Сотни раз в кино видел, как в атаку идут, а оказалось - выдумка. Не идут, а бегут, бегут не трусцой, красиво пригнувшись, а изо всех сил, а сил тогда у человека как у сумасшедшего, и петляешь, как бешеный заяц. Раньше любил парады на Красной площади, как идет военная техника. Любил это… Теперь знаю: восхищаться этим нельзя, такое чувство, что скорее бы эти танки, бронетранспортеры, автоматы поставили на место, зачехлили. Скорее бы. Потому что это все для того, чтобы человека  уничтожить…В пыль его! В глину! Такого, как ты… Еще лучше - пройти по Красной площади всем афганским "протезникам”… Я бы пошел… Смотрите! У меня обе ноги выше колена отрезаны… Если б ниже колен… Удача! Я счастливый человек был бы… Я завидую тем, у кого ниже колен… После перевязок дергаешься час-полтора, такой маленький вдруг становишься без протезов. Лежишь в плавках и в тельняшке десантника, тельняшка получается с тебя ростом. Первое время никого к себе не подпускал. Молчал. Ну, хотя бы одна нога осталась, а то ни одной. Самое трудное забыть, что у тебя были две ноги… Из четырех стен можно выбрать одну, ту, где окно…

Матери поставил ультиматум: "Если будешь плакать, ехать не надо”. Я и там больше всего боялся: убьют меня, привезут домой - мать будет плакать. После боя раненого жалко, а убитого нет, только маму его жалко. В госпитале хочу сказать нянечке спасибо, а не могу, даже слова забыл.

- В Афганистан опять пошел бы?

- Да.

- Почему?

- Там друг - друг, а враг - враг. А тут - постоянный вопрос: за что погибли мои друзья? За этих сытых спекулянтов? Чиновников? Или молодых пофигистов, которым все до лампочки. Была бы банка пива с утра. Здесь все не так. Чувствую себя посторонним. Чужаком.

Учусь ходить. Сзади меня подсекут. Упал. "Спокойствие, - говорю себе. - Команда первая - поворачивайся и выжимайся на руках, команда вторая - вставай и иди”. Первые месяцы больше подходило– не иди, а ползи. Полз. Самая яркая картинка оттуда: черный мальчишка с русским лицом… Там их много. Ведь мы там с семьдесят девятого года… Семь лет… Я туда поехал бы… Обязательно! Если бы не две ноги выше колена… Хотя бы ниже колена…

Я туда поехал бы…
Рядовой, минометчик






- Я сам себя спрашивал: почему я оказался там?

Ответов сто… Но главный вот в этих стихах, не запомнил только, чьи они… Может, кто-то из наших ребят сочинил?


Две вещи на свете, словно одно:

Во-первых, женщины, во-вторых, вино.

Но слаще женщин, вкуснее вина

Есть для мужчины - война.


Завидовал коллегам, побывавшим в Афганистане: у них накопился колоссальный опыт. Где в мирной жизни его приобретешь? Я -хирург… Позади было уже десять лет работы хирургом в городской больнице большого города, но пришел первый транспорт с ранеными, и я чуть с ума не сошел. Рук нет, ног нет, лежит обрубок, который дышит. В садистских фильмах такое не увидишь. Делал там операции, о которых в Союзе только мечтать можно. Молодые медсестры не выдерживали. То плачет так, что заикаться начинает, то хохочет. Одна стояла и все время улыбалась. Их отправляли домой.

Человек умирает совсем не так, как в кино. Не по Станиславскому человек умирает. Попала пуля в голову - взмахнул руками и упал. А на самом деле: попала пуля в голову, мозги летят, а он за ними бежит, может полкилометра бежать, и их ловит. Это за пределом. Он бежит, пока не наступит физиологическая смерть. Легче было бы застрелить, чем смотреть и слышать, как он всхлипывает или лежит и просит смерти, как избавления. Если у него остались еще какие-то силы. Другой лежит, к нему подкрадывается страх… Сердце начинает тарахтеть… Кричит, зовет… Проверишь… Успокоишь… А мозг ждет момента, когда человек расслабится… Не успеешь отойти от кровати,  мальчишки - нет. А только что был…

Эти воспоминания… Они забудутся не скоро… Подрастут эти мальчишки-солдаты, они все переживут заново. Поменяются их взгляды, что-то забудется, а что-то всплывет из запасников. Мой отец во Вторую мировую войну был летчиком, но он ничего не рассказывал… Всегда на эту тему молчал… Тогда я его не понимал, а сейчас понимаю. Уважаю за его молчание. Вспоминать… Как в костер руку сунуть… Достаточно слова, намека… Читаю вчера в газете: защищался до последнего патрона, последним  патроном - застрелил себя. Что такое - застрелить себя? В бою вопрос ребром: ты - или он? Ясно, что ты должен остаться. Но все ушли, а ты их прикрываешь, тебе приказали или ты сам решил, почти наверняка зная, что выбрал смерть. Я уверен, что психологически в ту минуту это нетрудно. В той обстановке  самоубийство воспринимается как нормальное явление, на него многие способны. Их называют потом героями. Это…Тут…В обычной жизни  самоубийцы - ненормальные люди. А там? Там все наоборот… Другие законы… Всего две газетные строки, а ночь глаз не сомкнешь, все в тебе поднимается. Возвращается.

Тем, кто там был, не захочется второй раз воевать. Нас не обманешь, что мясо растет на деревьях. Какими бы мы ни были - наивные, жестокие, любящие жену и детей, не любящие жену и детей, - мы все равно убивали. Я понял свое место в иностранном легионе, но ни о чем не жалею. Сейчас все заговорили о чувстве вины. У меня его нет. Виноваты те, кто нас туда послал. С удовольствием ношу афганскую форму, чувствую себя в ней мужиком. Женщины в восторге! Однажды надел и пошел в ресторан. Администратор остановила на мне свой взор, а я этого ждал:

- Что, одет не по форме? А ну, дорогу - обожженному сердцу…

Пусть кто-нибудь мне скажет, что моя полевая военная форма ему не нравится, пусть пикнет. Почему-то я ищу этого человека…
Военврач



 

Категория: Цинковые мальчики (избранное). Светлана Алексиевич |

Просмотров: 299
Всего комментариев: 0

"Сохраните только память о нас, и мы ничего не потеряем, уйдя из жизни…”







Поиск

Форма входа

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Copyright MyCorp © 2017 |