Вторник, 12.12.2017, 03:47 





Главная » Статьи » Цинковые мальчики (избранное). Светлана Алексиевич

Цинковые мальчики. Часть 10
 


- Два года… По горло  сыт … Забыть… Как  дурной сон! Я там не был!  Не был!

Но все-таки я там был…

Закончил военный институт… И, отгуляв положенный отпуск, летом восемьдесят шестого я приехал в Москву и, как было указано  в предписании, явился в штаб одного важного военного заведения. Найти его было не так-то просто. Я зашел в бюро пропусков, набрал трехзначный номер:

- Слушаю. Полковник Сазонов, - ответили на том конце провода.

- Здравия желаю, товарищ полковник! Прибыл в ваше распоряжение. Нахожусь в бюро пропусков.

- А, знаю, знаю… Вам уже известно, куда вас направляют?

- В Демократическую республику Афганистан. По предварительным сведениям-в город Кабул.

- Неожиданно для вас?

- Никак нет, товарищ полковник.

Пять лет нам внушали: вы все там будете. Так что, нисколько не покривив душой, я мог бы честно ответить полковнику: "Я ждал этого дня целых пять лет”. Если кто представляет отъезд офицера в Афганистан как быстрые сборы по первому звонку, по-мужски скупое на чувства прощание с женой и детьми, посадку в ревущий самолет в предрассветной мгле, он ошибается. Путь на войну получил необходимое "бюрократическое оформление”: помимо приказа, автомата, сухпайка, требуются справки, характеристики - "политику партии и правительства понимает правильно”, служебные паспорта, визы, аттестаты и предписания, справки о прививках, таможенные декларации, посадочные талоны. И только после этого вы сядете в самолет и оторвавшись от земли, услышите выкрик пьяного капитана: "Вперед! На мины!”

Газеты сообщали: "Военно-политическая обстановка в ДРА продолжает оставаться сложной и противоречивой”. Военные утверждали, что вывод первых шести полков надо расценивать только как пропагандистский шаг. О полном выводе советских войск не может быть и речи. "На наш срок хватит”, - в этом никто из летевших со мной не сомневался. "Вперед! На мины!” - кричал уже сквозь сон пьяный капитан.

Итак, я десантник. Как меня тут же просветили, армия делится на две половины: десантников и соляру. Этимологию слова "соляра” установить так и не удалось. Многие солдаты, прапорщики и часть офицеров делают себе наколки на руках. Они не отличаются большим разнообразием, чаще всего это ИЛ-76 и под ним купол парашюта. Бывают и варианты. Например, я встречал такой лирический сюжет: облака, птички, парашютист под куполом и трогательная надпись: "Любите небо”. Из негласного кодекса десантников: "Десантник становится на колени лишь в двух случаях: перед трупом друга и чтобы напиться воды из ручья”.

Началась моя война…

- Равняйтесь! Смирно! Приказываю совершить марш по маршруту: пункт постоянной дислокации - уездный партийный комитет Баграми - кишлак Шевани. Скорость на маршруте - по головной машине. Дистанция в зависимости от скорости. Позывные: я "Фреза”, остальные - по бортовым номерам машин. Вольно! - Обычный ритуал перед выездом нашего агитотряда. Могло последовать продолжение - снимать каски и бронежилеты категорически запрещается. Автомат из рук не выпускать…

Я запрыгиваю на свою бээрдээмку, небольшой проворный броневичок. От наших советников услышал ее кличку - "бали-бали”. "Бали” в переводе с афганского "да”. Когда афганцы  проверяют микрофон, они, помимо нашего традиционного "раз-два, раз-два”, говорят "бали-бали”. Мне, как переводчику, интересно все, что связано с языком.

- "Сальто!”, "Сальто!”  Я - "Фреза”. Пошли!!

За невысоким каменным забором два одноэтажных кирпичных домика, покрытых снаружи известью. Красная табличка: уездный партийный комитет. На крыльце нас  ждет  товарищ Галман. Он одет в советское военное хэбэ.

- Салам алейкум, рафик Лагман.

- Салям алейкум. Четоур асти! Худ асти! Джор асти! Хайр хайрият асти? - Выдает он залпом традиционный набор афганских приветственных фраз, которые все означают, что собеседник интересуется вашим здоровьем. Отвечать на эти вопросы не нужно, можно просто повторить то же самое.

Командир не упускает момента, чтобы загнуть свою любимую фразу.

- Четоур асти? Хуб асти? В Афгане по дур-рости.

Услышав непонятное, товарищ Лагман недоуменно смотрит на меня.

- Русская народная пословица, - поясняю я.

Нас приглашают в кабинет. Приносят на подносе чай в заварных металлических чайниках. Чай у афганцев - непременный атрибут гостеприимства. Без чая не начнется работа, не состоится деловой разговор, отказаться от чая - все равно что не протянуть при встрече руку.

В кишлаке нас встречают старейшины и бачата, вечно неумытые (совсем маленьких не моют вообще, согласно шариату слой грязи сохраняет от злой напасти), одетые во что попало. Раз я говорю на фарси, каждый считает необходимым удостовериться в моих познаниях. Следует неизменный вопрос: сколько времени? Я отвечаю, что вызывает бурю восторга (ответил, значит, действительно знает фарси, а не притворяется).

- Ты мусульманин?

- Мусульманин, - отшучиваюсь я.

Им нужны доказательства.

- Калему знаешь?

Калема - это особая формула, произнося которую ты становишься мусульманином.

- Ла илях илля миах ва Мухаммед расул аллах, - декламирую я. - Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед пророк его.

- Дост! Дост (друг)! - Лепечут бачата, протягивая в знак признания свои худенькие ручонки.

Они еще не раз попросят меня повторить эти слова, будут приводить своих друзей и заворожено шептать: "Он знает калему”.

Из звуковещательной установки, которую сами афганцы назвали "Аллой Пугачевой”, уже разносятся афганские народные мелодии. Солдаты развешивают на машинах наглядную агитацию: флаги, плакаты, лозунги, раскручивают экран - сейчас покажем фильм. Врачи ставят столики, раскладывают коробки с медикаментами.

Открывается митинг. Вперед выходит мулла в длинной белой накидке и белой чалме. Читает суру из Корана. Закончив суру, он обращается к Аллаху с просьбой сберечь всех правоверных от зла вселенского. Согнув руки в локтях, поднимает ладони к небу. Все, и мы тоже, повторяем за ним эти движения. После муллы выступает товарищ Лагман. С очень длинной речью. Это одна из особенностей афганцев. Говорить могут и любят все. В лингвистике есть термин - эмоциональная окрашенность. Так вот у афганцев речь не просто окрашена, а раскрашена метафорами, эпитетами, сравнениями. Афганские офицеры не раз высказывали мне свое удивление тем, что наши политработники проводят занятия по бумажкам. На партийных собраниях, заседаниях, активах афганцев я слушал наших лекторов с теми же бумажками, с той же лексикой: "в авангарде широкого коммунистического движения”, "быть постоянным примером”, "неустанно претворять в жизнь”, "наряду с успехами имеются некоторые недоработки” и даже "некоторые товарищи не понимают”. К моему приезду в Афганистан митинги, вот такие, как наши, давно стали обычной принудиловкой, народ собирался, чтобы попасть на медосмотр или получить кулек муки. Исчезли овации и дружные выкрики "заидо бод” - "да здравствует!” с поднятыми вверх кулаками, которыми неизменно сопровождались все выступления в те времена, когда народ еще верил в то, в чем его пытались убедить, - в сияющие вершины Апрельской революции. В светлое коммунистическое будущее.

Бачата выступления не слушают, им интересно, какой будет фильм. У нас, как всегда, мультфильмы на английском и два документальных на фарси и пушту. Здесь любят индийские художественные фильмы или картины, где много драк и стреляют.

После кино раздача подарков. Мы привезли мешки с мукой и детские игрушки. Передаем их председателю кишлака, чтобы разделили между беднейшими и семьями погибших. Поклявшись публично, что все будет, как положено, он вместе с сыном стал таскать мешки домой.

- Как ты думаешь, раздаст? - обеспокоился командир отряда.

- Думаю, что нет. Местные подходили и предупреждали–нечист на руку. Завтра все будет в дуканах.

Команда:

- Всем по ленточке. Приготовиться к движению.

- 112-й к движению готов… 305-й готов…307-й готов…

Бачата сопровождают нас градом камней. Один попадает в меня. "От благодарного афганского народа”, - говорю я.

Возвращаемся в часть через Кабул. Витрины некоторых дуканов украшены надписями на русском: "Самая дешевая водка”, "Любые товары по любой цене”, "Магазин "Братишка” для русских друзей”. Торговцы зазывают по-русски: "батник”, "варенка”, "сервиз "седой граф” на шесть персон”, "кроссовки на липучках”, "люрекс в бело-голубую полосочку”. На прилавках наша сгущенка, зеленый горошек, наши термосы, электрочайники, матрацы, одеяла…

Я давно дома… Мне снится Кабул… На склонах гор висят глиняные домики. Темнеет. В них зажигаются огни. Издали, кажется, что перед тобой величественный небоскреб. Если бы я не был там, то не сразу догадался бы:  это всего лишь оптический обман…

Я вернулся оттуда и через год ушел из армии. Вы не видели, как блестит штык при лунном свете? Нет? Я не мог это больше видеть…

Ушел из армии и поступил на факультет журналистики. Пишу книгу…Читаю, что другие пишут…

- Калему знаешь?

- Ла илях илля миах ва Мухаммед.

-    Дост! Дост!

Голодные солдаты… Дистрофики. Все тело в фурункулах. Авитаминоз. И заваленные русской едой дуканы. Бешено вращающиеся зрачки умирающего от шального осколка …

Наш офицер возле повешенного афганца… Улыбается…

Что мне с этим делать? Я там был… Я это видел, но никто об этом не пишет…Происходит оптический обман, и что-то другое появляется на бумаге… Если не написано, выходит, как бы не было. Так было или не было?

Старший лейтенант, военный переводчик






- А я  мало отдельного  помню…Личного… Своего…

Летело нас в самолете двести человек. Двести мужчин. Человек в массе, в группе, в стаде и человек один - это разные люди. Я летел и думал о том, что должен буду там перечувствовать…

Из напутствия командира:

- Подъем в горы. Если сорвешься - не кричать. Падать молча, "живым” камнем. Только так можно спасти товарищей.

Когда смотришь с высокой скалы, то солнце так близко, кажется, можно взять руками. Потрогать.

До армии я прочел книгу Александра Ферсмана "Воспоминание о камне”. Помню, поразили слова: жизнь камня, память камня, голос камня… Тело камня… Имя камня… Я не понимал, что о камне можно говорить как об одушевленном предмете. А там открыл для себя, что на камень можно смотреть долго, как на воду и огонь.

Из поучений сержанта:

- В зверя надо стрелять немножко опережая, а то он твою пулю проскочит. И в бегущего человека тоже…

- Остается в живых тот, кто выстрелит первым. Первым, б…дь! Поняли!? Если поняли, то вернетесь, и все бабы будут ваши!

Был ли страх? Был. У саперов в первые пять минут… У вертолетчиков, пока бегут к машине… У нас, в пехоте, пока кто-то первый не выстрелит…

Идем в горы…Идем с утра и до поздней ночи. Усталость такая, что тошнит, рвет. Сначала свинцом наливаются ноги, затем руки. Руки начинают подрагивать в суставах.

Один упал:

-   Не могу. Не поднимусь!

Вцепились в него втроем, тащим.

- Бросьте меня, ребята! Пристрелите!

- Сука, мы тебя пристрелили бы… Но у тебя мама дома…

- Пристрелите!!!

Пить! Пить! Мучит жажда. Уже на полпути у всех пустые фляжки. Высовывается изо рта язык, висит, его назад не засунешь. Как-то мы еще умудрялись курить. Поднимаемся в  горы до снега, ищем, где талая вода - из лужи пьем, грызем лед зубами. Про хлорные таблетки все забыли. Какая там ампула с марганцовкой? Дополз и лижешь снег… Пулемет сзади строчит, а ты из лужи пьешь… Захлебываешься, а то убьют - и не напьешься. Мертвый лежит лицом в воду, кажется, пьет.

Я теперь как сторонний наблюдатель… Смотрю туда… Каким  я был?   Я не ответил вам на главный вопрос: как попал в Афганистан? Сам попросил направить меня  для поддержки революционной воли   афганского народа. Тогда по телевизору показывали, по радио говорили, в газетах писали о революции… Звезда зардела на Востоке! Мы должны помочь, подставить братское плечо… Собирался на войну заранее. Занимался спортом. Учился каратэ… Ударить первый раз в лицо - это непросто. До хруста. Надо черту   перешагнуть - и хрясь!

Первый убитый… Афганский мальчик, лет семи… Лежал, раскинув руки, как во сне. И рядом развернутое брюхо застывшей лошади… Как-то пережил, даже естественно, наверное, потому что книг военных начитался.

Вспоминаются  наши "афганские” песни. Спешишь на работу и вдруг начинаешь бормотать:


Скажи, зачем и для кого отдали жизнь они свою?

Зачем в атаку взвод пошел под пулеметную струю?


Оглядываешься - хотя бы никто не слышал!  Решат - чокнутый или контуженный оттуда приехал. (Поет).


Афганистан - красивый, дикий, горный край.

Приказ простой:  вставай, иди  и умирай…


Вернулся и два года во сне хоронил себя… А то просыпаюсь в страхе: застрелиться нечем!

Друзей интересовало: награды есть? Ранения есть? Стрелял? Я пытался  поделиться  тем, что перечувствовал, интереса никакого. Стал пить…Пил в одиночку… Третий тост -  за тех, кто погиб… За Юрку… А мог его спасти…Удержать…Вместе лежали в кабульском госпитале… У меня царапина на плече, контузия, а у него оторвало ногу… Много там ребят лежало без ног, без рук. Курят, отпускают шуточки. Там они в порядке. Но в Союз не хотят, до последнего просят, чтобы их оставили.  В Союзе начинается другая жизнь. Юрка в день отправки в аэропорт вскрыл себе в туалете вены…

Убеждал его (мы играли по вечерам в шахматы):

- Юрка, не падай духом. А Алексей Мересьев? Ты читал "Повесть о настоящем человеке”?

- Меня очень красивая девушка ждет…

Иногда я ненавижу всех, кого встречаю на улице… Вижу в темноте светящиеся окна…Женщину в проеме окна… Еле сдерживаю себя… Хорошо, что на таможне отбирают оружие, гранаты… Мы сделали свое дело, теперь нас можно забыть? Юрку тоже?

Ночью проснусь и не могу сообразить: здесь я  или  там? Здесь я живу сторонним наблюдателем… У меня есть жена, ребенок. Обнимаю - ничего не чувствую, целую - ничего не чувствую. Я любил раньше голубей… Утро любил… Что угодно  отдам,   вернуть бы  мне радость…
Рядовой, стрелок






- Дочка пришла из школы и говорит:

- Мама, никто не верит, что ты была в Афганистане.

- Почему?

Спрашивают:

- Кто твою маму туда посылал?

А я еще не привыкла к мирной жизни… Наслаждаюсь ею… Не привыкла, что не стреляют, не обстреливают, можно открыть кран и выпить стакан воды, и от нее хлоркой не несет. Там хлеб с хлоркой, булочки с хлоркой, макароны, каша, мясо, компот с хлоркой. Уже два года дома, помню как с дочкой встретилась, а остальное не задерживается в памяти, оно такое маленькое, никчемное по сравнению с тем, что пережито там. Ну, купили новый стол на кухню, телевизор… А что еще тут происходило? Ничего. Дочка растет… Она в Афганистан писала командиру части: "Верните мне поскорее маму, я очень соскучилась…” Кроме дочери, мне ничего после Афганистана не интересно.

Там реки сказочно голубые…Голубая вода! Никогда не думала, что вода может быть такого небесного цвета. Красные маки растут, как у нас ромашки, костры маков у подножия гор. Высокие гордые верблюды спокойно смотрят на все, как старики. На "противопехотке” (мина) взорвался ослик, тянул на базар тележку с апельсинами. Лежал и плакал от боли… Наша медсестра его перевязывала…

Будь ты проклят, Афганистан!

Я не могу после него спокойно жить. Жить как все. Приехала… Поначалу соседки, подружки в гости часто просились:

- Валя, мы к тебе забежим на минутку. Расскажи, какая там посуда? Какие ковры? Правда, что шмоток навалом и видеотехники? Магнитофоны, плэйеры…  Что ты привезла? Может, что продашь?

Гробов оттуда привезли больше, чем магнитофонов. Про них забыли…

Будь ты проклят, Афганистан!

Дочка растет… Квартира у меня однокомнатная, маленькая. Там обещали: вернетесь домой, вам все отплатят. Обратилась в райисполком, взяли мои бумаги.

- Вы ранены?

- Нет, я целая вернулась. Сверху целая, а что внутри, не видно.

- Ну и живите, как все. Мы вас туда не посылали.

В очереди за сахаром:

- Оттуда всего навезли и  здесь права качают…

Поставили сразу шесть гробов: майор Яшенко, лейтенант и солдаты… Они лежат, обернутые в белые простыни… Голов не видно, их нет… Никогда не думала, что мужчины могут так кричать, рыдать… Фотографии у меня остались… На месте гибели ставили обелиски из крупных осколков бомб, выбивали фамилии на камнях. "Духи” сбрасывали их в пропасть. Расстреливали памятники, подрывали, чтобы никакого следа не осталось от нас…

Будь ты проклят, Афганистан!

Дочка выросла без меня. Два года в школе-интернате. Я приехала, учительница жалуется: у нее одни тройки. Как мне с ней разговаривать? Она уже большая стала.

- Мама, что вы там делали?

- Женщины там помогали мужчинам. Я знала женщину, которая сказала мужчине: "Ты будешь жить”. И он жил. "Ты будешь ходить”. И он ходил. Перед этим она забрала у него письмо, написанное жене: "Кому я нужен безногий?! Забудьте обо мне”. Она сказала ему: "Пиши: "Здравствуйте, дорогая жена и дорогие Аленка и Алешка…”

Как я туда поехала? Меня вызвал командир: "Надо!” Мы воспитаны на этом слове, у нас привычка. На пересылке лежит на голом матраце молодая девчонка и плачет:

- У меня дома все есть: четырехкомнатная квартира, жених, любящие родители.

- Зачем приехала?

- Сказали, что здесь трудно. Надо!

Я ничего оттуда не привезла, кроме памяти.

Будь ты проклят, Афганистан!

Эта война никогда для меня не кончится… Дочка  вчера вернулась от друзей:

- Мама, когда я сказала, что ты была в Афганистане, одна девочка почему-то засмеялась…

Что мне ей ответить?
Прапорщик, начальник секретной службы






- Смерть - страшная вещь, но есть вещи страшнее… Не говорите при мне, что мы - жертвы, мол это была ошибка. Не произносите при мне этих слов. Я не разрешаю…

Мы воевали хорошо, храбро. За что вы нас? Я знамя, как женщину, целовал. С трепетом. Нас так воспитали, что это свято, раз ты поцеловал знамя. Мы любим Родину, мы ей верим.  Ну-ну-ну…(Нервно забарабанил пальцами по столу). Я еще там… Под окном "стрельнет” выхлопная труба - животный страх. Звон разбитого стекла - животный страх… В голове сразу пусто-пусто, звенящая пустота в голове. Звонок междугородного телефона, как автоматная очередь… Я не желаю все это перечеркнуть, я не могу топтать свои бессонные ночи. Свои муки. Не могу забыть холодок по спине в пятидесятиградусную жару…

…Ехали на машинах и орали песни во всю глотку. Окликали, задирали девчонок, с грузовика они все красивые. Мы ехали веселые. Попадались трусы:

- Я откажусь… Лучше тюрьма, чем война.

- На, получай! - Их били. Над ними издевались, они даже убегали из части.

Первого убитого я вытащил из люка. Он сказал: "Хочу жить…” - и умер. Ну-ну-ну… После боя невыносимо смотреть на красоту. На горы, на сиреневое ущелье в тумане….Чужую птицу…Хочется все расстрелять! Стреляю…Стреляю в небо! Или тихий-тихий становишься, ласковый. Знакомый парень умирал долго. Лежал он, как ребенок, который только-только научился говорить, называл и повторял все, что встречал глазами: "Горы… Дерево… Птица… Небо…” Так до самого конца…

Молодой царандой, это у них милиционер:

- Я умру, Аллах заберет меня на небо. А ты куда попадешь?

Куда я попаду?!

Попал в госпиталь. Приехал ко мне в Ташкент отец:

- После ранения ты можешь остаться в Союзе.

- Как я останусь, если мои друзья там?

Он - коммунист, но ходил в церковь, ставил свечку.

- Зачем ты это делаешь, отец?

- Мне надо вложить во что-то свою веру. Кого мне еще просить, чтобы ты вернулся?

Рядом лежал парень. К нему приехала мать из Душанбе, привезла фрукты, коньяк:

- Хочу сына дома оставить. Кого просить?

- Давай, мать, лучше выпьем твой коньяк за наше здоровье.

- Хочу сына дома оставить…

Выпили мы ее коньяк. Целый ящик. В последний день услышали: у одного из наших в палате обнаружили язву желудка, кладут в медсанбат. Шкура! Мы его лицо стерли для себя из памяти.

Для меня - или черное, или белое… Серого нет… Никаких полутонов…

Нам не верилось, что где-то целый день дождь, "грибной” дождь. Наши архангельские комары над водой гудят. Только выжженные шершавые горы… Поджаренный колючий песок…Ну-ну-ну… И на нем, как на большой простыне, наши окровавленные солдаты лежат… У них отрезано все мужское… Записка: ваши женщины никогда не родят от них сыновей…

А вы говорите - забыть?!

Возвращались: кто с японским магнитофоном, кто чиркал музыкальными зажигалками, а кто в стираном-перестираном хэбэ и с пустым "дипломатом”.

Мы воевали хорошо, храбро. Нас наградили орденами… Говорят, что нас, "афганцев”, и без орденов узнают, по глазам:

- Парень, ты из Афгана?

А я иду в советском пальто, в советских ботинках…
Рядовой, связист






- А вдруг она жива?

Может, она жива, моя девочка, но где-то далеко… Я все равно рада, где бы она ни была, только бы жила. Так я думаю, так этого мне хочется, очень хочется! И вот мне приснился сон… Вот она пришла домой… Взяла стул и села посреди комнаты… Волосы длинные у нее, очень красивые, рассыпались по плечам. Она их так отбросила рукой и говорит: "Мама, ну что ты меня все зовешь и зовешь, ты ведь знаешь, что я прийти к тебе не могу. У меня муж, двое детей… У меня семья…”

И я еще во сне сразу вспомнила: когда ее похоронили, прошел, наверное, месяц, мне подумалось - она не убита, а ее украли? Мы, бывало, идем с ней по улице, на нее оглядываются… Она высокая, и эти волосы льются… Но мне никто не верил. А тут я получила подтверждение, что догадка моя верная. Где-то она живет…

Я - медик, я всю жизнь считала, что это - святая профессия. Очень ее любила, поэтому и доченьку увлекла. А теперь проклинаю себя. Не будь у нее этой профессии, она осталась бы дома и жила. Теперь мы с мужем только вдвоем, у нас никого больше нет. Пусто, ужасно пусто. Вот вечером садимся, вот смотрим телевизор. Сидим, молчим, иногда слова за весь вечер не произнесем. Только когда начинают петь, я заплачу, а муж застонет - и пойдет. Вы не представляете, что здесь, в груди… Утром надо идти на работу, а встать не можешь. Такая боль! Я другой раз думаю, что не встану и не пойду. Буду лежать… Буду ждать, чтобы взяли меня к ней. Позвали…

У меня есть склонность к воображению, и я все время с ней, никогда в моих мечтах ничего не повторяется. Я даже вместе с ней читаю… Правда, теперь я читаю книги о растениях, о животных, о звездах, о людях не люблю… О человеческих делах… Весна пришла… Думала, что природа мне поможет. Поехали за город… Фиалки цветут, на деревьях листочки детские. А я начала кричать… Так красота природы, радость живого на меня подействовали… Стала бояться течения времени, оно забирает ее у меня, память о ней. Исчезают подробности. Слова… Что она говорила, как улыбалась… Собрала с костюма ее волосы, сложила в коробочку. Муж  спросил:

- Что ты делаешь?

- Пусть будет. Ее уже нет.

Иногда сижу дома, думаю и вдруг слышу ясно: "Мама, не плачь”. Оглянусь - нет никого. Продолжаю дальше вспоминать. Вот она лежит… Яма уже выкопана, уже земля готова ее принять. А я стою перед ней на коленях: "Доченька моя милая! Доченька моя дорогая! Как же это случилось? Где ты? Куда ты ушла?” Но она еще со мной, хотя и в  гробу лежит. В земле…

Помню тот день… Она вернулась с работы и сказала:

- Меня вызывал сегодня главврач. - И замолчала.

- И что? - Я еще ничего не услышала в ответ на свой вопрос, но мне уже нехорошо стало.

- Пришла в нашу больницу разнарядка послать одного человека в Афганистан.

- И что?

- Нужна именно операционная сестра. - А она работала операционной сестрой в кардиологии.

- И что? - Я забыла все другие слова, повторяла одно и то же.

- Я согласилась.

- И что?

- Кому-то все равно надо ехать. А я хочу побыть там, где трудно.

Уже все знали и я тоже, что идет война, льется кровь. Я заплакала, а сказать "нет” не смогла. Она бы строго посмотрела на меня:

- Мама, мы с тобой обе давали клятву Гиппократа.

Несколько месяцев она готовила документы. Принесла и показала характеристику. Там были слова: "Политику партии и правительства понимает правильно”. А я еще все не верила.

Говорю о ней… И мне легче. Как будто она тут… Я завтра ее хоронить буду… Она еще со мной… А может, она где-то живет? Я только бы хотела знать: какая она сейчас? Длинные ли у нее волосы? Даже какая кофточка на ней? Мне все интересно…

Моя душа захлопнулась… Я людей не хочу видеть. Я люблю быть одна… Я с ней, со Светочкой своей, тогда разговариваю. Стоит кому-то зайти, все нарушается. Никого не хочу пускать в этот мир. Ко мне мама из деревни приезжает, но я даже с ней не хочу делиться. Один раз только пришла ко мне женщина… С моей работы… Вот ее я не отпускала, мы с ней до ночи просидели… Уже муж ее волновался,  что метро закроют…   У нее вернулся из Афганистана сын… Стал, как маленький ребенок: "Мама, я буду печь с тобой пироги… Мама, я пойду с тобой в прачечную…” Он боится мужчин, дружит с одними девочками. Она побежала к врачу. Врач сказал: "Терпите, пройдет”. Мне теперь такие люди ближе, роднее. Я могла бы с ней дружить, с этой женщиной. Но она ко мне больше не пришла, она смотрела на портрет Светочки и все время плакала…

Но я что-то другое хотела вспомнить… Что же я хотела  вспомнить? А?! Как она приехала первый раз в отпуск… Нет, еще о том, как мы ее провожали, как она уезжала… Пришли на вокзал ее школьные друзья, товарищи с ее работы. И один старый хирург наклонился и поцеловал ей руки: "Больше я таких рук не встречу”.

Приехала в отпуск. Худенькая, маленькая. Три дня спала. Встанет, поест и спит Опять встанет, поест и спит.

- Светочка, как тебе там?

- Все хорошо, мама. Все хорошо.

Сидит, молчит и тихонько сама себе улыбается.

- Светочка, что у тебя с руками? - Я не узнала ее рук, они стали такими, как будто ей пятьдесят лет.

- Там, мама, много работы. Могу ли я думать о своих руках? Ты представляешь: готовимся к операции, моем руки муравьиной кислотой. А врач подходит ко мне и говорит: "Вам что, своих почек не жалко”. Он о почках своих думает… А рядом люди умирают… Но ты не волнуйся… Я довольна, я там нужна.

Уехала она на три дня раньше:

- Прости, мама, у нас в медсанбате остались только две медсестры. Врачей достаточно, а медсестер мало. Девочки задохнутся. Как я могу не ехать?!

Попросила бабушку, она ее очень любила, той скоро девяносто лет: "Только не умирай. Дождись меня”. К бабушке мы поехали на дачу. Она стояла возле большого куста роз, и Светочка просила ее: "Только не умирай. Дождись меня». Бабушка взяла и срезала ей все розы. С этим букетом она и уехала.

Вставать надо было в пять часов утра. Я бужу ее, а она: "Мама, я так и не выспалась. Мне кажется, что теперь мне никогда не хватит сна”. В такси она открыла сумочку и ахнула: "Я забыла ключ от нашей квартиры. У меня нет ключей. Я вернусь, а вдруг вас не будет дома?” Потом я ключи нашла, в старой ее юбочке. Хотела в посылке отослать, чтобы она не волновалась… Чтобы у нее были ключи от дома…

А вдруг она живая? Где-то ходит, смеется… Радуется цветам… Она любила розы… Приезжаю теперь к нашей бабушке, она еще живет, потому что Света просила: "Только не умирай. Дождись меня”. Встаю ночью… На столе букет роз… Она их вечером срезала… Две чашки чая…

- Почему не спишь?

- Мы со Светланкой (она звала ее всегда "Светланка”) пьем чай.

А я во сне увижу ее и во сне себе говорю: подойду, поцелую , если она теплая, значит, она живая. Подойду, поцелую - теплая. Значит, живая!

Вдруг она где-то живет?.. В другом месте…

На кладбище сижу у ее могилки… Идут двое военных… Один остановился:

- Ой! Света наша. Ты посмотри… - Заметил меня: - Вы - мама?

Я кинулась к нему:

- Вы знали Светочку?

А он к другу обращается:

- Ей оторвало обе ноги при обстреле. И она умерла.

Тут я сильно закричала. Он испугался:

- Вы ничего не знали? Простите меня!! Простите! - И убежал.

Больше я его не видела. И не искала.

Сижу у могилки… Идут мама с детьми… Слышу:

- Что это за мать? Как она могла отпустить в наше время на войну единственную дочку (а у меня на памятнике выбито: "Единственной доченьке”)? Девочку отдать?..

Как они смеют, как они могут!! Она же клятву давала, она же медсестра, которой хирурги руки целовали. Она ехала спасать людей, их сыновей.

Люди, кричу я в душе, не отворачивайтесь от меня! Постойте со мной у могилы. Не оставляйте меня одну…

Мать








- Афган, твою мать! Афган… Я думал… После крови… Думал, что после крови никто из нас больше крови не захочет… А он берет в руки  газету, читает:

-  Советские солдаты освобождены из плена… Дали интервью западным журналистам…- И матом.

- Ты чего?

- Да я бы их всех к стенке поставил. И сам лично расстрелял.

- Мало  крови насмотрелись!   Тебе не хватило?

- Предателей не жалко. Нам руки, ноги отрывало, а они  в Нью-Йорке  небоскребы разглядывали…  На "Голосе Америки” выступают…

А там он мне другом был…  Пели: «и хлеба горбушку и ту пополам». (Молчит).

- Ненавижу!  Ненавижу!

- Кого?

-  Что не понятно? Я потерял друга здесь, а не на войне… (Достает из кармана пачку сигарет). Других друзей нет. Сейчас все разбежались, сидят по своим норам. Деньги зарабатывают.

Афган, твою мать!  Пусть бы я лучше погиб… Повесили бы на моей школе мемориальную доску… Сделали бы из меня героя… Мальчишки мечтают  быть героями. Я не хотел. Войска в Афганистан уже ввели, но я еще ничего не знал. Мне было неинтересно. У меня была в это время первая любовь, с ума сходил… А сейчас я боюсь к женщине притронуться, даже когда в переполненный троллейбус утром втискиваюсь… Понимаете? У меня ничего не получается с женщинами… От меня   девушка ушла…Любимая…Два года с ней жили… В тот день  я сжег  чайник… Он горел, а я сидел и смотрел, как он чернел, со мной такое случается. Полная отключка, я ухожу от реальности. Она возвращается с работы, слышит запах:

- Что ты сжег?

- Чайник.

- Этой уже третий…

- А ты знаешь, как пахнет кровь? Через два-три часа она пахнет так, как пахнут взмокшие подмышки. Неприятно  так…  Запах огня лучше…

Она закрыла дверь на ключ и ушла…И год не возвращается…Я стал  их бояться…   Они…Женщины - совершенно другие люди. Совершенно другие. Поэтому они и несчастны с нами. Будут вас слушать, поддакивать и ничего не поймут.

- Какое доброе утро! Ты опять кричал. Ты опять всю ночь кричал, - плакала  она по утрам.

А я  ей не все  рассказал…Не рассказал о восторге вертолетчиков, которые бомбят. Ребята хвастались: как красиво горит кишлак…Особенно ночью…Лежит раненый наш солдат…Умирает…И зовет маму или свою девушку. Рядом лежит раненый "дух”…И зовет маму и свою девушку. То афганское  имя, то русское…

- Какое доброе утро! Ты опять кричал… Я тебя боюсь…

Не знает…Она не знает, как погиб наш лейтенант… Увидели воду, остановили машины:

- Стой! Всем стоять! - крикнул лейтенант и показал на грязные сверток, который лежало возле ручья. - Мина?!

Вперед пошли саперы: подняли "мину” - она захныкала. Это был ребенок. Афган, твою мать!

Что с ним делать - оставить, взять с собой? Его никто не заставлял, лейтенант сам вызвался:

- Бросать нельзя. С голода умрет. Я отвезу его в кишлак. Рядом же.

Мы ждали их час, а езды туда и назад минут двадцать было.

В песке лежали… Лейтенант и водитель… Посреди кишлака… Женщины убили их мотыгами…

- Какое доброе утро! Ты опять кричал. Набросился на меня с кулаками, скрутил руки.

Иногда я не помню своей фамилии, адреса и всего, что со мной было. Приходишь в себя… И начинаешь как бы снова жить… Но неуверенно… Вышел из дома - и сразу мысль: закрыл дверь на ключ или не закрыл, выключил газ или не выключил? Ложусь спать, встаю и проверяю: завел на утро будильник  или не завел? Утром иду на работу, встречаю соседей: сказал я им "доброе утро” или не сказал?

У Киплинга:


Запад есть Запад, Восток есть Восток, и друг друга им не понять.

Лишь у Престола Божьего они сойдутся опять.

Но нет Востока и Запада нет, если двое сильных мужчин,

Рожденных в разных концах земли, сойдутся один на один!


Я помню…Она меня любила… Плакала: "Ты вышел из ада… Из чистилища… Я тебя спасу…” А я вылез из  мусорной свалки… Уезжал в Афганистан, женщины носили длинные платья, возвратился - в коротком все. Незнакомые мне. Просил ее надевать длинное… Она смеялась, потом обижалась… Затем стала ненавидеть меня… (Закрывает глаза и повторяет стихи).


Но нет Востока и Запада нет, если двое сильных мужчин,

Рожденных в разных концах земли, сойдутся один на один!


О чем я говорил? А? О длинных платьях моей девушки … Они висят в шкафу, она их не забрала…А я стихи ей пишу…

Афган, твою мать!!  Моё спасение-одиночество… Мне нравится разговаривать с самим собой…

Сержант, разведчик



 

Категория: Цинковые мальчики (избранное). Светлана Алексиевич |

Просмотров: 135
Всего комментариев: 0

"Сохраните только память о нас, и мы ничего не потеряем, уйдя из жизни…”







Поиск

Форма входа

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Copyright MyCorp © 2017 |