Вторник, 04.08.2020, 16:22 





Главная » Статьи » Хроника пикирующего вертолета (избранное). Валерий Рощин

Глава пятая. Афганистан
 



Глава пятая

Афганистан; аэродром Джелалабада

Октябрь 1986 - ноябрь 1987 г.

И вот я снова в Кабуле. В Джелалабад, вероятно, отправлюсь на одной из «восьмерок», которые частенько курсируют меж двух соседних военных баз. А сейчас сижу в огромной кабине «грузовика» Ил-76, медленно ползущего по рулежной дорожке, и рассматриваю в иллюминатор кабульский аэродром…

Самый обычный авиационный «улей»: единственная, но отличная полоса, длиной более трех километров; рулежки, множество стоянок, терминалы, ангары, модули… С севера аэродром окружают невысокие горы, с южной стороны он граничит с пригородом столицы Афганистана.

Впервые оказавшись над Кабулом полгода назад, мы, затаив дыхание, смотрели вниз на непривычную глазу картину в светло-песочных тонах. И если аэроузел справедливо было бы сравнить с пчелиным ульем, то Кабул, безусловно, виделся исполинским муравейником.

В самом городе мне побывать довелось, и впечатление о нем только усилили увиденное с высоты птичьего полета: уходящие в небо минареты; узкие улочки; тысячи глинобитных домишек с крохотными, огороженными каменными дувалами, двориками; торговые ряды бесконечных базаров. Верблюды, ишаки, лошади, повозки. Пыль, назойливые мухи; неприятные резкие запахи, перебивающие ароматы восточной кухни; шум и выкрики торговцев. И десятки тысяч мужчин почти в одинаковой одежде: в пиранах и туммунах – в рубашках и штанах из грубой хлопчатобумажной ткани. Разнообразие касалось лишь головных уборов: чалмы, тюбетейки, цигейковые «пирожки»…  Женщин на улицах меньше; их однообразная по покрою одежда все-таки отличается хотя бы расцветкой.

Сочные картины из жизни Кабула, будто, волшебным образом переносят вас лет на пятьсот назад, будоражат воображение, волнуют. Однако, уже через минуту, наткнувшись на запруженную «Тойотами», «Волгами» и «Мерседесами» улицу, понимаешь: на дворе двадцатый век. Просто здесь все смешалось в одну кучу - и средневековье, и современность. 

Все, хватит глазеть в иллюминатор. Предпоследний этап марш-броска из Европы в Азию закончен. Самолет качнулся и замер на стоянке, постепенно затихли мощные турбины движков.

Подъем. Я и несколько попутчиков подхватываем сумки и устремляемся вслед за бортинженером экипажа к выходной двери. Дверь бесшумно отходит в сторону, внутрь врывается раскаленный зноем воздух. Щурясь от яркого солнца, спускаемся по короткой лесенке…

И вдруг взгляд выхватывает знакомую улыбку - у трапа Ил-76 стоит отец Ирины - полковник Хромых.

Вот так встреча!

- Ну, здравствуй-здравствуй! Возмужал, окреп, товарищ старший лейтенант, - по-отечески тискает он меня в крепких объятиях и тянет к стоящему невдалеке служебному «уазику» с водителем-афганцем. - Поехали, там супруга моя ждет - уже стол накрыла.

- Виталий Васильевич, я сегодня должен прибыть в Джелалабад, - осторожно напоминаю старинному отцовскому другу.

- Не волнуйся, доложишь о прибытии вовремя, - успокаивает тот. - Я созвонился с командиром вашего полка и предупредил. Вечером из Кабула к вам вылетает «восьмерка», вот с ней тебя и отправим. Годится?

- Конечно! - улыбаясь, сажусь я в УАЗ.

Отпуск продляется на несколько часов.

Автомобиль петляет по пыльным улочкам столицы в сторону квартала, где обитают военные советники. Автотранспорта на дорогах мало, зато море пешеходов, велосипедов, вьючных животных. Иногда встречаются простенькие мотоциклы, грузовики, старые легковушки. Никаких правил дорожного движения - все передвигаются хаотично - как кому вздумается. Наверное, так принято в любом восточном городе.

Виталий Васильевич зажимает коленями автомат водителя, два магазина соединены меж собой этакой улиткой и перемотаны изоляционной лентой. Пистолет самого полковника лежит рядом на сиденье. Так безопаснее и таковы инструкции передвижения по Кабулу.

Хромых оживленно расспрашивает о дочери, о моих родителях, о родном Ровно и о мирной жизни в Советском Союзе… Я спокойно отвечаю на его вопросы, стараясь побольше рассказать именно об Ирине. Все-таки, дочь, родная для него кровинушка…

- Приехали, - докладывает он минут через двадцать.

Выпрыгиваю из машины, беру вещи и окидываю взглядом вполне приличное на фоне скромных домишек пятиэтажное здание советского проекта.

- Да, вот тут и живем, - подталкивает к двери Виталий Васильевич и со значением добавляет: - Между прочим, в соседях у нас не кто-нибудь, а сам Наджибула. Вон окна его квартиры - во втором этаже…

Дверь открывает мама Ирины - приветливая темноволосая женщина. Поцеловав меня (как-никак сын давних и хороших знакомых!), приглашает в зал. В центре большой комнаты уже накрыт стол: отваренные пельмени, парочка салатов, фрукты. И, конечно, запотевшая бутылка русской водки…

Часом позже чета Хромых вдруг вспоминает о сумке, переданной дочерью из Союза. Торжественно открывают «молнию» и начинают изучать содержимое.

- Странно, зачем мне тут еще один свитер? - недоумевает пожилой полковник.

Его супруга удивленно вторит, шелестя плотной упаковочной бумагой:

- Два бокала, будто у нас тут нет посуды. Мои шерстяные носки…

Меня разбирает смех, но я изо всех сил сдерживаюсь и вида не подаю. А между тем, мной только что разгадана невинная уловка девушки. Вероятно, собирая посылочку, она просто хотела, чтобы жених лишний раз повидался с ее родителями - будущими тещей и тестем…

* * *

На стоянке аэродрома, куда зарулила прилетевшая из Кабула «восьмерка», первым встречает Генка Сечко. Обняв меня и взвалив на плечо тяжелую поклажу, шагает рядом по направлению к модулям. И засыпает вопросами: что нового в Союзе? Как дела дома? Чем занимался?..

Опять приходиться рассказывать… Почти то же самое, что и родителям Ирины.

Внезапно Генка тормозит.

- А главную новость знаешь?

- Нет, - недоуменно смотрю на него, - откуда же?

- Серьезно, не в курсе?

- Да говори же, черт - чего жилы тянешь?!

- Ха! Костя, нам же капитанов присвоили! На днях зачитали приказ.

- Ого! Отличная новость! - довольно улыбаюсь я и, хитро прищурившись, интересуюсь: - Небось, последний спирт у инженера выпросили?

- Отметили, конечно - не без этого! - подмигивает Гена. - А вот технический спирт, признаться, надоел, - и с намеком похлопывает по сумке: - Водочки привез?

- Привез-привез. Не забыл…

Однокашник заметно веселеет:

- Значит, сегодня устраним недостаток - и твои звездочки «обмоем»…

«Обмоем. Обязательно обмоем», - слышу я тихое позвякивание в такт шагов моего друга. На дне сумки припрятано восемь бутылок настоящей русской водки. Она на войне столь же необходима как и боеприпасы. Или медикаменты. Только крепкий алкоголь позволяет полностью расслабиться, позабыть на время осточертевшее напряжение; наконец, просто нормально выспаться. Но, увы, здесь с ней напряженка - приходиться возить аж из Союза. Во-первых, покупать водку у некоторых коллег из транспортной авиации - жутко дорого. Во-вторых, приобретать ее родимую в дукане - слишком рискованно. Ну, а в-третьих, даже в самых критических ситуациях переходить на продукцию родной парфюмерной промышленности - как-то не по-офицерски.

Поэтому и родилось неписанное правило: отправляешься по каким-то делам на родину - изволь прикупить там и привезти товарищам гостинец в виде двух-трех литров «Русской». А лучше пяти.


Конец 1986-го года и начало 1987-го сложились удачными в моей судьбе. Спустя несколько недель по возвращении в полк, однообразные военные будни с тревогами, с чередой боевых вылетов, с бессонными ночами разбавило второе приятное событие: командование полка представило мой экипаж к боевым наградам. Случилось это после успешного вылета на поражение минометных позиций душманов, регулярно обстреливающих транспорт мирных жителей на трассе Кабул-Джелалабад. А в середине января подоспел приказ Министра обороны СССР о присвоении мне квалификации «Военный летчик первого класса».

Вроде бы, все складывалось как нельзя лучше. Однако существовало одно обстоятельство, весьма омрачавшее наше настроение. Этим обстоятельством стали регулярно приходящие в 335-й полк сообщения о применении душманами новейших ПЗРК «Стингер».

В полк поочередно наведывались начальник Армейской авиации полковник Григорьев с командующим ВВС 40-й армии. Оба привозили с собой закрытый материал о потерях нашей авиации. Вот и в конце октября пожаловало начальство с очередным докладом…

Я сижу в большом классе рядом с Василием Чебуниным - командиром звена Ми-24 и парторгом нашей эскадрильи. Василий - везунчик. Несколько раз по его вертолету пускали ракеты из ПЗРК, но безрезультатно. Он либо успевал увернуться, либо ракеты проходили в считанных метрах от машины. Не повезло только однажды, когда в полете на предельно-малой высоте поймал остеклением кабины птицу. Обошлось…

В полной тишине и с тоскою в душе мы слушаем о том, что за последние десять месяцев потеряно более полусотни летательных аппаратов, многие - с экипажами.

Что внезапно отыскались следы сбитого и пропавшего Су-25 - какой-то «дух» пообещал за два миллиона афгани показать, где зарыт самолет или хотя бы принести голову пилота. Чтобы скрыть следы ракетной атаки, моджахеды попросту закопали «сушку» вместе с летчиком…

Слушаем о данных афганской разведки. Будто на территории Пакистана действует более десятка учебных баз по подготовке операторов новейших «Стингеров».

Внимаем невеселым новостям о намерениях большой банды душманов захватить наш аэродром, а потом устроить показательную казнь всех летчиков и продержаться здесь не менее трех часов с тем, чтобы запечатлеть свою победу на кинопленку и передать западным телевизионным каналам.

Узнаем о каком-то странном бойце. Тот так спешил на замену, что с района Бараки отправился в Кабул пешком. Не дошел. Труп его обменяли на семь душманских. 

Потом нас стращают разгулявшейся эпидемией гепатита…

А в заключении всему летному составу строго-настрого запрещают брать в полеты тетради, письма и прочие письменные документы.

- А это с чем связано? - хмуро интересуется командир полка Крушинин.

- Все просто, - отвечает заезжий чин. - В одной из операций офицер потерял блокнот. А через месяц выдержки из него растиражировала западная пресса…

«И почему мы так стесняемся этой пресловутой, западной прессы?.. - с негодованием размышляю по дороге в столовую. - Мы делаем тут нужное для нашего и афганского народа дело, и плевать бы на то, что про нас подумают и скажут на Западе! Они-то не часто оглядываются на нас и считаются с нашим мнением!..»

Настроения после таких докладов всегда отвратительное.

* * *

28-го ноября пятью пусками переносных ракет душманы сбили два экипажа полка: старшего лейтенанта Владимира Ксензова и лейтенанта Игоря Козловского. Это был как раз тот первый случай, когда советское военное руководство официально признало факт применения моджахедами американского «Стингера»…

Из-за участившихся потерь экипажей во время захода на посадку, командование части разработало «безопасные» зоны снижения после выполнения полетных заданий. Отныне вертолеты занимали в этих зонах предельно малую высоту и подходили к взлетно-посадочной полосе для выполнения посадки. Какой-то срок данный метод исправно работал, но… «духи» тоже корректировали тактику и приспосабливались к менявшимся условиям.

Благодаря новой схеме заходов на посадку, «Стингеры» настигали наши экипажи гораздо реже, зато участились случаи обстрелов вертолетов из мощного стрелкового оружия. Едва ли не каждый третий привозил пробоины от пуль, а иногда дело заканчивалось и вынужденными посадками.

Инженер Максимыч в таких случаях молча обходил израненную машину, качал головой и ворчал:

- Пятнадцать дырок… Это еще терпимо. Слава богу, добрый душман вам попался. Или косоглазый…

Вот и получалось: большая высота спасала от стрелкового оружия, малая - от ракет «земля-воздух». Приходилось лавировать и выбирать наименьшее зло.

Володя Ксензов с Игорем Козловским выполняли задание по прикрытию группы с десантом. Успешно справившись с задачей, они отстали от основного отряда Ми-8 и приступили к снижению в безопасной зоне в двадцати километрах севернее джелалабадского аэродрома. Внезапно на высоте полутора километров экипаж ведущего был сбит двумя пусками ПЗРК. Получив команду на покидание вертолета, оба летчика выпрыгнули с парашютами, но падающий вертолет еще в воздухе нанес им смертельные раны вращающимися винтами. Ведомый, защищая своих товарищей, сделал несколько боевых заходов, обстреливая банду душманов. Расстановка сил сложилась явно не в его пользу - бандиты произвели еще три пуска и серьезно повредили Ми-24. Козловский совершил аварийную посадку и, едва успел с оператором покинуть горящий вертолет, как тот взорвался. До прибытия спасательной группы экипажу пришлось отражать ожесточенные атаки «духов» из стрелкового оружия… 

После этого случая руководство 335-го боевого вертолетного полка предприняло ответные меры, разработав еще несколько тактических приемов и маршрутов захода на посадку. Отныне командиры экипажей могли чаще и самостоятельно менять тактику.

* * *

О гибели товарищей я узнал в Кабуле - за пару дней до обстрела Ксензова и Козловского из ПЗРК, мой экипаж откомандировали в столицу Афганистана для освоения нового вида полетов на корректировку артиллерийского огня. Выбор пал на меня и Мешкова в связи с тем, что еще в Белоруссии нам довелось одним из первых полетать на специально оборудованных для данной задачи машинах.

Собрались быстро. Из полка уезжали без особенного энтузиазма: товарищи чуть не ежедневно совершают боевые вылеты и рискуют жизнями, а нам предстоит учиться. Тоска…

Но расстраивались недолго. Во-первых, довелось позаниматься практикой: в общей сложности выполнили десять исследовательских полетов для реальной корректировки огня. Каждый полет разбирался отдельно и подвергался детальному анализу одним из высокопоставленных офицеров управления ракетных войск и артиллерии Карпенюком Анатолием Яковлевичем.

А, во-вторых, наука грамотно и точно корректировать артиллерийский и ракетный огонь могла и впрямь когда-нибудь сгодиться. Забегая вперед, признаюсь: настанет в моей жизни момент, когда я с огромной благодарностью вспомню эти бесценные занятия. Пройдет всего несколько месяцев, и отработанные в Кабуле навыки спасут жизнь мне и еще полутора десяткам человек.

По результатам учебных полетов Карпенюк подготовил решение вышестоящего командования о том, чтобы в следующем - 1987 году, организовать специальные курсы для подготовки летчиков, выполняющих полеты на корректировку огня артиллерии. Инструкторами было решено назначить меня и штурмана звена Мешкова. А в качестве специалистов по теории определили педагогов-артиллеристов из Ленинградской военной академии…


Глава вторая

Афганистан; район джелалабадского аэродрома

Декабрь 1986 - апрель 1987 г.

Из Кабула в Джелалабад мы со штурманом вернулись в конце осени. Погода испортилась; испепеляющий зной сменился холодным ветром, надолго принесшим с гор серую промозглую облачность.

Как и предыдущие месяцы, декабрь не радовал сводками из районов боевых действий. Вначале «духи» обстреляли «Стингерами» Су-25 и Ан-12, но, к счастью, все самолеты благополучно вернулись на базы. 27-го декабря в районе населенного пункта Бараки на высоте около шести тысяч метров был сбит транспортный Ан-26. Весь экипаж, кроме бортмеханика, успел покинуть горящий самолет.

А в середине января случилась беда с моим однокашником Александром Селивановым. Парой Ми-24 он прикрывал два Ми-8, перевозивших раненных в Асадабаде солдат. До аэродрома назначения оставалось не более тридцати километров - всего-то и надо было перевалить высокий хребет. И именно над хребтом, когда истинная высота не превышала сотни метров, под брюхом машины Александра взорвался «Стингер». Ракета попала в нижний топливный бак под грузовой кабиной. Раздался мощный взрыв, от которого сразу погиб бортовой техник. Селиванова от взрывной волны спасла толстая бронеспинка кресла, однако огонь ворвался и в его кабину. Руки и лицо командира горели.

Он крикнул уцелевшему оператору:

- Прыгай!

И попытался аварийно отстрелить дверь кабины.

Поврежденные пиропатроны не сработали.

Кое-как, горящими руками он открыл ее и вывалился за борт. Вынужденное покидание вертолета происходило на высоте семидесяти метров. Парашюты летчиков мгновенно открылись автоматически и уже через три секунды оба катились по склону хребта.

Остаться в живых после попадания «Стингера» - половина удачного исхода. Другая половина состояла в том, чтобы отбиться от наседавших душманов и дождаться группы спасения.

И летчики отбивались, используя стрелковое оружие и несколько гранат…

Подоспевшие «вертушки» дали три залпа по окружавшим склонам и отбросили «духов» в ущелье. А когда товарищи забирали сбитый экипаж, то невольно ужаснулись, обнаружив на раскаленном автомате обгоревшую кожу рук Александра.

Оператор же отделался в той истории сожженным чубом, небольшими ожогами и потерянной кроссовкой…

Подлечив в течение двух месяцев лицо и руки, Александр Селиванов вновь выполнял боевые задачи. Родина оценила его заслуги в этой командировке тремя боевыми орденами.

После такого хамского обстрела наших вертолетов и гибели сослуживца - бортового техника, командование полка решило организовать операцию возмездия. В район падения борта Селиванова вылетели два звена - в «восьмерках» расположились десантники, а «двадцать четверки» прикрывали их высадку.

Душманы встретили группу ожесточенным огнем: одна за другой в небо взмыли пять ракет из переносных комплексов, воздух распороли пулеметные трассы.

Тщетно. Энергично маневрируя, боевые «вертушки» подавили огневые точки, а транспортные успешно высадили десант. Ну а те быстро сделали свое дело: большую часть противника рассеяли по бесконечным склонам, кого-то добили, кого-то взяли в плен. Уйти удалось лишь двум десяткам.

Через пару дней из разведывательных источников летчики полка узнали, что в этой операции был тяжело ранен лидер Исламской Партии Афганистана Гульбуддин Хекматиар. Он находился в попавшей под огонь наших бортов группе, потому-то его единомышленники так отчаянно и сопротивлялись. Хекматиар надолго выбыл из рядов активной оппозиции и проходил курс лечения в Пакистане…

* * *

Утром четвертого января в полк пришла телеграмма из Ставки Южного направления. В срочной депеше мне и Валерию Мешкову предписывалось убыть в Чирчик в качестве инструкторов по обучению групп экипажей Ми-24 полетам на корректировку огня артиллерии.

Убыть, так убыть. Привычно покидали вещи в сумки, переоделись и отправились на стоянку, где готовилась к вылету «восьмерка». Вечером оказались в Кабуле, оттуда на следующий день самолетом вылетели в Ташкент; из Ташкента до Чирчика доехали автобусом.

Занятия начались сходу - как только прибыли педагоги из Ленинграда и первые пятнадцать обучаемых экипажей. Подготовка проходила на базе Чирчикского центра Армейской авиации, которым руководил уважаемый всеми летчиками Борис Алексеевич Воробьев.

Сначала «переменный состав» терзали преподаватели. По завершении теоретического курса летчики сдали зачеты и приступили к выполнению завершающей фазы - полетам на корректировку огня артиллерии. Эти фаза обучения целиком проистекала под моим и Валеркиным руководством.

Все экипажи успешно освоили программу и разъехались по боевым частям. Отныне в каждом полку Армейской авиации 40-й Армии имелось по два экипажа подготовленных к данному виду полетов.

А мы со штурманом поспешили вернуться в Джелалабад. Однако летать довелось не скоро - погодка этой зимой выдалась отвратительной и не баловала погожими деньками…

Весь февраль за окнами бушевал «афганец», то швыряя в деревянные панели модулей песок, то сотрясая хлипкие сооружения могучими ударами плотного морозного воздуха.

В марте погодные условия улучшились, летать стали чаще. Экипажи боевых вертолетов опять ежедневно рыскали по пустыням и ущельям в поисках караванов с оружием. Приблизительно этим же занимались и наземные войска, применяя, разумеется, сугубо свои тактические ухищрения.

Девятого марта, после долгого и утомительного дежурства в засаде, удача, наконец, подмигнула разведчикам 1-го Отдельного батальона спецназа - на тропе показался большой бандитский караван. Рассредоточенные по склонам бойцы пропустили боевое охранение и открыли огонь по бесконечной цепочке верблюдов и лошадей. Услышав стрельбу и спохватившись, охранение повернуло назад. Завязался жестокий бой.

Силы были неравными, у пехотинцев появились убитые и раненные. И тогда командование батальона решило эвакуировать разведчиков вертолетами и добить душманов с воздуха. 

Группу вертолетов во главе с майором Прохоровым подняли по тревоге. Пара Ми-8 и пара Ми-24 для прикрытия подошли к назначенному району, когда солнце коснулось западного горизонта. Транспортники производили посадку в сложнейших условиях, ориентируясь по специально зажженным для них кострам и выпущенным сигнальным ракетам. По экипажам велся сильнейший огонь.

В это время «двадцатьчетверки» моего звена барражировали над районом и поражали вскрытые цели из бортового оружия…

Отстрелявшись в очередном заходе и резко отворачивая в сторону, мой экипаж замечает в расщелине меж валунов скопление людей и вьючных животных. «Еще одна цель, - отмечаю я, запоминая ориентиры. - Лишь бы не потерять ее в сумерках! Последний заход. Больше не успеть - быстро темнеет…»

И верно, выполнив разворот и снова заняв боевой курс, я вдруг понимаю, что потерял намеченную цель. Небо отсвечивает и пылает красноватым заревом, а все, что находится ниже линии горизонта, тонет в темной дымке. С невероятным трудом нахожу в серой мгле выбранные минутой ранее ориентиры…

Вот тут-то и пригодились отрабатываемые в патрульных полетах навыки. Мелкими и неприметными движениями ручки управления я подвожу перекрестье прицела под скопление «духов», делаю нужные поправку и упреждение. И мягко нажимаю на боевую кнопку.

С десяток НАРов послушно срываются из-под пилонов и уносятся к цели. Через несколько секунд расщелина тонет в облаке огня, дыма и пыли…

«Восьмерки» благополучно эвакуировали батальонную засаду. Домой мы возвращаемся уже ночью - под зажигавшимися над горами яркими южными звездами.

А спустя пару дней офицеры-спецназовцы рассказали, что тем последним залпом мне удалось точно накрыть расчет ПЗРК. «Духи» зарядили пусковое устройство и готовились к пуску по моему атакующему Ми-24.

Я опередил их на одно мгновение…

* * *

В конце марта звено временно распалось: два экипажа убыли в Союз для отдыха в профилактории, а ведомый Андрей Грязнов внезапно заболел. Оставшись в одиночестве, мы с Валерой Мешковым выполняли различные боевые задачи, но чаще летали ведомым экипажем у командира эскадрильи.

День четвертого апреля выдался тяжелым. Утром нам пришлось слетать в паре с комэском на поиск и уничтожение каравана, затем я выполнил восемь полетов для проверки молодых летчиков-операторов… Казалось, на этом напряженная суматоха закончится; все уже исподволь поглядывали на часы и ждали ужина.

И вдруг ближе к вечеру - где-то в половине четвертого, километрах в пятнадцати к западу от аэродрома поднимается высокий столб черного дыма.

«Похоже, что-то серьезное!» - решаю я, когда нас вместе с майором Прохоровым срочно вызывают на КП. Там уже дожидаются два командира транспортных «восьмерок» с группой спецназа. Задачу ставит командир полка в присутствии начальника Армейской авиации 40-й армии полковника Григорьева.

Вскоре с его слов выясняется: при выполнении бомбометания упал и сгорел Ми-24, пилотируемый моим земляком Павлом Винником. Версия о причинах происшествия у командования вырисовывается следующая: при сбросе 250-килограммовой бомбы с предельно-малой высоты (50 метров, - примечание авторов), она взрывается не как положено с задержкой в сорок секунд, а сразу - под фюзеляжем, в результате чего вертолет сильно повреждает осколками; на борту начинается пожар. Однако двигатели и система управления работают исправно, что позволило бы экипажу произвести посадку. Но, вероятно, молодой командир экипажа слегка растерялся, промедлил и произвел аварийную посадку не на ближайшей площадке, а через несколько минут - пролетев около трех километров. Драгоценное время было упущено: дверь командира не отстреливалась, машина горела, и начинали рваться боеприпасы. В результате выскочить и спастись после посадки успел только летчик-оператор. Помочь погибающему командиру он не смог.

Сразу после падения вертолета в этот район отправили группу спасения - забрать выживших членов экипажа. Затем для патрулирования туда примчался небольшой отряд в составе двух БМД и десятка десантников. Теперь же экипажам транспортных Ми-8 ставилась задача перебросить к месту катастрофы командование полка, начальника Армейской авиации и забрать тело погибшего Павла.

Нам с Прохоровым надлежало прикрывать «восьмерки» с воздуха.


Взлетаем в обычном порядке: первыми отрываются от бетонки Ми-8, за ними - мы. Полет группы не занимает много времени - Павел Винник погиб всего в двенадцати километрах от аэродрома.

«Восьмерки» садятся рядом с чадящими останками винтокрылой машины; двигателей не выключают. Мы с комэском отходим немного в сторону. Барражируя на высоте тридцати метров, глазеем по сторонам, выискивая «духов» и изредка постреливаем. Скорее для острастки, чем для дела, потому как неприятеля не видно.

Прошло четверть часа.

Патрулируя воздушное пространство над опасным районом, я не имею визуального контакта с противником. Похоже, не имеет его и Прохоров. Мы выпускаем серии по две-три ракеты или посылаем короткие очереди из пушек по тем точкам, координаты которых называет по радио командир отряда десантников. Но отсутствие моджахедов отчасти успокаивает и расслабляет. Тем более что версия произошедшей катастрофы вполне «мирная».

Казалось, еще немного, еще две-три минуты и транспортники, забрав высокопоставленных пассажиров и тело погибшего летчика, пойдут на базу.

«Жаль Пашу. Чертовски жаль!.. Но «духи» здесь, похоже, не при чем», - успеваю я подумать, прежде чем слева по борту что-то ярко вспыхивает. Мгновение спустя, оглушают два сильнейших хлопка, слившихся почти воедино. Вертолет резко шарахает в противоположную сторону.

Тотчас оживает речевой информатор, спокойным женским голосом извещая экипаж о постигших несчастьях:

- «Борт «44», пожар». «Борт «44», опасная вибрация левого двигателя», «Борт «44», выключи левый двигатель»…

Я на долю секунды теряюсь. В памяти, точно старая черно-белая хроника, беспорядочно мелькают «кадры» из короткой жизни: родной город, мать с отцом, Ирина…

Из оцепенения выводит истошный вопль Валерки:

- Пэ-зэ-эр-ка-а-а!..

Мозг тут же включается и работает с невероятной скоростью, а руки и ноги послушно исполняют его команды.

Быстро оцениваю ситуацию и выбираю место для посадки. А в течение следующих двух-трех секунд инстинктивно уменьшаю режим двигателей и, резко погасив поступательную скорость, приступаю к снижению. Затем дублирую включение системы пожаротушения, сбрасываю бомбы и ракеты на «невзрыв», выпускаю шасси.

- Валерка, смотри в оба! - кричу по самолетному переговорному устройству. - Нет ли поблизости «духов».

У самой земли отстреливаю дверь для аварийного покидания и докладываю в эфир:

- Я «340-й», произвожу вынужденную посадку.

Все. Шасси вертолета мягко касаются земли.

Осталось выключить двигатели, обесточить бортовую сеть, затормозить колеса, забрать оружие и покинуть борт.

Срабатывает эффект хорошей натренированности: делаю это практически одновременно, выпрыгиваю из кабины и отбегаю метров на тридцать.

Стоим, озираясь по сторонам - не бегут ли к нам бородатые дяди. Я справа от вертолета, Валера - слева. Вертолет все еще катится под уклон к неглубокому овражку, несущий винт замеляет вращение…

Мы в волнении наблюдаем за машиной: успеет ли она остановиться?

Покачиваясь и нехотя подчиняясь включенным тормозам, тяжелая «двадцатьчетверка» останавливается…

 

Как показали позже результаты дешифрирования параметров полета, посадку мы произвели через семь секунд после поражения вертолета ракетами «Стингер». Больше других подобной шустрости удивлялся я сам.

- Надо же, как сильно напугали летчика!.. - отшучивался я по этому поводу.

* * *

Бегло осматриваем вертолет и обнаруживаем многочисленные повреждения по левому борту: ЭВУ (экранирующе-выхлопное устройство, - примечание авторов) изуродовано осколками; у лопаток последней ступени свободной турбины двигателя вырваны куски металла. Это означает, что еще несколько секунд работы, и движок из-за нарушения балансировки разнесло бы в клочья. В таком случае разлетавшиеся на чудовищной скорости лопатки турбин могли бы вывести из строя правый двигатель. А что еще хуже - запросто убить и нас с Мешковым.

Весь левый борт походит на дуршлаг, тяги несущего винта в некоторых местах прожжены осколками ракет насквозь, в лопастях зияют дыры, по обшивке течет топливо и масло… Однако наиболее важные узлы и системы, благодаря наружной броне, не пострадали, что и позволило произвести благополучную посадку.

Товарищи, конечно же, слышали фразы нашего речевого информатора (голос речевого информатора автоматически передается в эфир, - примечание авторов), слышали и мой доклад о вынужденной посадке. Поэтому скоро к пологому склону подлетает транспортный вертолет, пилотируемый капитаном Хоревым.

Мы бежим к севшей в полусотне метров «восьмерке». Но не тут-то было - в дверном проеме появляется борттехник и почему-то не пускает в кабину. Спрыгнув на землю, он растопыривает ручищи-лопаты и тянет обратно - к нашей машине.

- Ты что, обалдел?! - лезут наши глаза на лоб.

- Пошли-пошли! - старается тот переорать шум турбин и, показывает готовый к съемке фотоаппарат. - Сейчас быстренько запечатлею вас на фоне дыры в борту - потом спасибо скажете!..

«Фото-сессия» длится ровно минуту. Затем Ми-8 плавно отрывает колеса от каменистой почвы и, маневрируя на малой высоте, куда-то несется.

Череда резких поворотов, посадок, коротких подлетов… Лишь минут через пять мы частично отходим от шока и начинаем смотреть по сторонам.

- Куда мы чешем? Почему не идем на базу? - интересуюсь я у техника.

- А-а… тут такая карусель завертелась! - безнадежно машет тот рукой. - Пока вы сидели, Прохоров выписывал кульбиты над «зеленкой», что под Черной Горой и лупил по расчетам ПЗРК. До сих пор лупит…

- По каким расчетам?! - опять удивляемся мы. - Внизу же никого не было!

- Ага! А «Стингером» вас кто шибанул? На то они и «духи» - так прячутся меж камней и в лесочках, что ни хрена не увидишь. В общем, по комэску тоже пульнули четырьмя ракетами. 

- Четырьмя?! - шепчу я и с надеждой спрашиваю: - Не задели?

- Ха! Но он же прожженный черт - уходил в сторону солнца и использовал активные помехи. 

- Слава богу…

- Ни разу не задели. Все ракеты разорвались рядом. Садитесь за пулемет - вон они, суки! 

Только теперь мы замечаем мечущихся в редкой растительности «духов». Я тотчас устраиваюсь у открытой двери, передергиваю затвор пулемета; Валерка присаживается рядом в готовности подавать ленту… И мы настолько увлекаемся интенсивной стрельбой по неприятелю, что разок едва не срезаем вертолет своего же командира эскадрильи. 

Наконец, КП полка приходит в себя и дает команду на прекращение жуткой круговерти. 

Смотрю на часы. После взлета моего экипажа с джелалабадского аэродрома прошло чуть больше тридцати минут…


Ми-8 садится где-то посреди обширного плоскогорья - неподалеку от места гибели Павла Винника. Спускаюсь по трапу из грузовой кабины и, понурив голову, иду к командиру полка докладывать о происшествии и уточнять дальнейшую задачу.

Подполковник Крушинин и начальник Армейской авиации молча ходят вокруг почерневших останков вертолета Павла. Оба выглядят не самым лучшим образом: посеревшие от бессонных ночей лица, впалые щеки, темные круги под глазами.

Увидев меня, Крушинин не реагирует. Лишь устало бросает:

- Ты что здесь делаешь, Шипачев?

- Сбили, товарищ подполковник, - тихо отвечаю я.

Мысли того, вероятно, крутятся вокруг Винника.

- Знаю. А ты-то что здесь делаешь?

Приходиться повторить неприятную и режущую слух фразу:

- Сбили меня, товарищ подполковник.

- Да что тут у вас творится? - внезапно вскипает полковник Григорьев, до которого сразу доходит смысл моего доклада. - Одного сбили, другого, блять, сбили! Не полк, а сплошной бардак!..

Пока начальство объясняется меж собой, я спешу ретироваться поближе к «восьмерке» Володи Хорева. В такие минуты глаза командованию лучше не мозолить. Доложить - доложил, а дальше пусть думают сами. На то они и носят большие звезды на погонах.

Забравшись в грузовую кабину, плюхаюсь на откидное сиденье.

- Ну что? - с кислой миной вопрошает штурман.

Я тяжко вздыхаю, вытирая платком мокрую шею:

- Хер их знает… Но готовиться, Валера, надо к худшему. Полагаю, достанется нам по самые гланды. Под горячую-то руку…

Пару минут наше воображение еще полнится сумасшедшей чередой недавно пережитых событий. 

Еще бы! Прямое попадание двух «Стингеров»; оглушительный двойной взрыв по левому борту, от которого до сих пор в башке звучит «малиновый звон»; лихорадочное мигание красных сигнальных табло, издевательски спокойный голос бортовой «мадам»; и вынужденная посадка на подвернувшуюся ровную площадку, выполненная в сумасшедшем темпе. Не мудрено, что перевозбуждение и натянутые нервы не позволяют нам со спокойной рассудительностью обозначить причины сего происшествия, а также предположить его последствия. Мы просто не понимаем его объективной сущности и не думаем о том, что на нашем месте мог оказаться любой другой экипаж. И какое-то время мучительно посасывает «под ложечкой» при мысли о вариантах наказания…

Однако на полу грузовой кабины - прямо перед нами, лежит обуглившееся бронекресло с останками командира экипажа Павла Винника. Взгляду просто некуда деться - он постоянно натыкается на то, что час назад было живым: дышало, мыслило, разговаривало, улыбалось…

Поэтому вскоре все мыслимые и немыслимые кары земных начальников нам кажутся сущей безделицей в сравнении с тем, что могло бы произойти, отнесись к нам судьба чуть менее благосклонно…



 

Категория: Хроника пикирующего вертолета (избранное). Валерий Рощин |

Просмотров: 33
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:

"Сохраните только память о нас, и мы ничего не потеряем, уйдя из жизни…”







Поиск

Форма входа

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Copyright MyCorp © 2020 |