Четверг, 15.11.2018, 20:14 





Главная » Статьи » Знак Зверя. Олег Николаевич Ермаков

12
 


12

«Теперь - в лагерь, забрать раненых и - на запад, домой. - Вертолет набрал высоту. Серые перья скал остались далеко внизу. - Домой, есть, смотреть телевизор… нет, сразу спать. В лагерь за ранеными и на запад… машина содрогнулась, ударившись о вершину… какая вершина?..» - Командир глянул вниз. Далеко внизу торчали скалы.

- Командир! горим!

Машина вновь напоролась на невидимую вершину.

- Командир! горим!

Командир опомнился.

- Покинуть борт!

Оператор расстегнул ремни, сорвал красную рукоятку аварийного сброса и выпал из горящей, несущейся к земле машины. Борттехник, крича, пытался открыть двери грузовой кабины. Командир бросил ручку управления и выпрыгнул. Внизу белел парашют оператора. Командир дернул кольцо, над головой туго хлопнул и распустился купол. Брызжа дюралевыми искрами, пенясь, сверкая и черно, густо дымя, машина падала, унося с собою борттехника.

Но борттехник вырвался! Командир решил в первое мгновенье, что это отвалилась какая‑то часть машины, - но это был борттехник, над ним раскрылся прочный белый парашют - и тут же вспыхнул и бесследно исчез. Борттехник полетел вниз, кувыркаясь, растопыривая горящие руки. Вертолет с грохотом ударился о скалы и застрял над ущельем, а борттехник пролетел рядом и пропал в синем ущелье.

Командир оглянулся и нигде не увидел парашюта оператора, наверно, он приземлился на другой стороне хребта. Земля стремительно приближалась. Командир поискал автомат. Автомата на нем не было. Он выругался… Согнул ноги… удар… купол медленно осел… он расстегнул карабины, лязгнул замком грудной перемычки и с облегчением сбросил лямки подвесной системы.

Командир был на осыпи под гребнем, ощетинившимся серыми острыми перьями. Он вынул пистолет из кобуры, снял его с предохранителя. Ниже, на скалах над пропастью, сожравшей борттехника, черно дымила груда металла. Летчик снял шлемофон, присел, сунул пистолет между ног, отстегнул фляжку… «Напиться и обозначить себя оранжевым дымом. Падение видели и сейчас пришлют вертолеты…» Приник к горлышку… Услышал стук камней, оглянулся, схватился за пистолет.

* * *

В шатре кроме командира полка Крабова было несколько офицеров и генерал с золотистыми бровями. Генерал пронзительно глянул на красное тонкое лицо Осадчего. Крабов искоса следил за генералом. Генерал отвел взгляд. Крабов тепло посмотрел на своего подчиненного.

- Он говорит, - произнес генерал, кивая на Крабова, - что ты со своими ребятами можешь у черта на рогах повязать флажки и вернуться.

Осадчий молча и бесстрастно смотрел на полное, бритое, потное золотобровое лицо.

- В общем, - сказал генерал, - ставлю задачу: прибыть на место падения, разобраться, что и как, - кто жив? кто мертв? где они? - прочесать все, найти, отбить. Задача ясна? Выполняй.

Вечером разведрота высадилась неподалеку от разбившегося и сгоревшего вертолета. Солдаты разделились на две группы: одна направилась к вертолету, другая - к подножию гребня, ощетинившегося серыми перьями.

Вертолеты ушли в лагерь.

Жаркий, пыльный, дымный день угасал. На соседних горах перестрелка продолжалась, время от времени батареи наносили удары, взрывались мины.

У сгоревшего вертолета разведчики никого не обнаружили, ни мертвых, ни живых. Осадчий приказал первой группе во главе с лейтенантом спуститься в ущелье, а сам со второй группой перевалил через гребень. На скалах осталось несколько человек с пулеметом. Они смотрели во все стороны и покуривали. Внизу громоздился сгоревший вертолет. На соседних горах вспыхивали красные звезды, вставали дымы взрывов. Над далекими западными горами висел, как разделанная тучная багровая туша, жирный закат. В ущельях стояли сумерки.

Разведчики под командованием лейтенанта, недавно прибывшего из Союза, спустились на дно ущелья, и почти сразу же один из них окликнул офицера:

- Идите сюда, тащ ант.

- Ну что? - придавая своему голосу грубость, спросил лейтенант.

- Труп.

Между камней лежало что‑то обожженное, грозящее неровным острым страшным розово‑белым наконечником из‑за пазухи.

* * *

Закат провалился, сгинул за горами, небо налилось тихо сияющей темной голубизной и оросилось каплями чистого света. Пришла ночь. Бои на горах поутихли. Лишь там и сям сверкали одиночные выстрелы, да изредка пролетала красная очередь, похожая на фоне остроконечной черной вершины на новогоднюю гирлянду.

Солдаты ужинали в темноте: ели консервированную кашу с тушенкой, галеты, сахар, прикладывались к фляжкам. Поев, лежали на теплых камнях, задремывали, прижимая к себе автоматы… Все надеялись, что передышка до утра. Хотелось верить, что будет так. И хотелось верить, что утром все закончится, база будет ликвидирована, а ее защитники перебиты и пленены… Но еще предстоит обратная дорога, - снова лезть по кручам, снова бороздить степь, хлебая пыль, ожидая взрыва под колесом. И неизвестно, отпустят ли сразу полки, может быть, генерал поведет их дальше, к какому‑нибудь новому гнезду в горах.

Глаза слипались…

Но ночь засвистела и раскололась. Ударила артиллерия. Свистящие стаи прилетали из долины и, вонзаясь в горы, выдирали красные куски, и горы ревели и хрипло трубили.

Артобстрел длился час, и, когда батареи умолкли, во все стороны полетели красные и зеленые очереди, застучали пулеметы. Над склонами зашипели осветительные ракеты. Пехотные роты медленно поползли вверх, поползли, прижимаясь к камням, цепляясь скрюченными пальцами за выступы.

Черепаха с рацией на спине следовал за лейтенантом, плохо понимая, куда они ползут. Солдаты ползли вверх, затем поднялись и побежали, залегли, встали, достигли гребня и побежали вниз, спустились в распадок и полезли вверх.

Черепаха целый день провел на горах среди криков и пуль, но еще не видел ни одного из защитников этих гор, ни живого, ни мертвого. И теперь, ночью, ему казалось, что они пройдут, прочешут все склоны и никого так и не встретят, ни одного душмана, духа… Может быть, действительно они воюют на этих горах с духами? бесплотными и неуязвимыми духами гор? Черепаха уже не обращал внимания на вжиканье пуль. Стреляющие и рвущиеся горы из лагеря казались адом, - но вот он здесь, вот он в ночи на их склонах думает о чем‑то, ест, отдыхает, дремлет и замечает звезды, странные прохладные звезды над кричащими горами.

* * *

Солнце встало над сизыми хрупкими вершинами, синее ущелье наполнилось светом, на дне матово заблестела река. Рота медленно спускалась по тропе. Тропа была узка, едва заметна; иногда она исчезала, и солдаты, рискуя сорваться, ползали по склонам, отыскивая ее. Ущелье наполнялось теплом.

В полдень разведрота спустилась к реке. Солдаты снимали панамы, зачерпывали горную зеленоватую воду и лили ее на потные грязные головы, обмывали лица.

Ущелье расширялось. И наконец распахнулось: в степи на берегу реки стоял небольшой кишлак.

- Стоп.

Осадчий вскарабкался на меловую осыпающуюся скалу, приник к биноклю. Через некоторое время он спустился, отряхнул штормовку и штаны.

- Пора поесть.

- Вы думаете - там?.. - спросил лейтенант.

На меловой скале уже лежал и наблюдал за кишлаком солдат. Осадчий вскрыл банку с перловой кашей, вынул ложку, положил на плоский камень стопку галет, сахар.

Взглянул на лейтенанта и кивнул.


13

Заскорузлые соленые пехотные роты продирались сквозь зной, пыль и страх к базе. То и дело батареи били по горам, расчищая пехоте путь. После обеда появились узкие быстрые пятнистые крокодилы: они наклонялись и, вереща, выбрасывали из‑под коротких крыльев красные перья. Они метали перья, как стимфалийские птицы, и перья оглушительно гремели, коснувшись земли, и раскалывали камни.

После залпов батарей и налета стимфалийских крокодилов горы должны были наконец замолчать. Но едва роты двинулись - сверху ударил гранатомет, огненная болванка пролетела по воздуху, коснулась склона и, подпрыгивая, понеслась вниз, клюнула камень и лопнула, пехотинцы попадали, засвистели осколки. Гранатомет выплюнул еще одну болванку. И сверху забили пулеметы. Пехота отступила. Запросила огня. Батареи ударили. Горы задымились и закачались. Горы дымились и качались долго. Батареи умолкли, и пехота, сжав зубы, обливаясь потом, сквозь пыль и гарь -

(так по тексту книги, строчка не закончена - прим.OCR)

Сверху посыпались пули. Пехота залегла.

Черепаха пластом лежал на горячих камнях, прикрывшись рацией. Рядом был автомат. Он стрелял мало, экономя по приказу лейтенанта патроны. Он стрелял, не зная, куда и в кого. Куда‑то в кого‑то. В того, кого нет.

Как‑то все так получается, пули где‑то в пространстве поворачивают и возвращаются, где‑то там, вверху, есть такой изгиб, и пули возвращаются. А базы никакой нет, и никаких духов нет. Они сами стреляют в себя. И пока будут стрелять, не смогут пробиться туда, куда пробиваются. И тут не помогут ни реактивные батареи, ни крокодилы, ни золотобровый генерал.

Черепаха безвольно лежал под солнцем на горячей каменной земле, жалея, что согласился идти с лейтенантом, сам согласился, никто не вынуждал…

Поздно вечером всем было приказано отступить. Роты отошли вниз, и уже в сумерках из долины хлынули ракеты - от лагеря к хребту протянулся сверкающий мост. Ракеты рвались, разбрасывая снопы искр, рыли загривок хребта, и по склонам скатывались камни. В глазах пехотинцев дрожали огни.

* * *

Меловая скала над черным хлюпавшим потоком осталась позади. Разведрота легко и быстро шла вдоль реки. Шум воды заглушал неосторожное звяканье, хруст гальки, треск верблюжьей колючки. Рота достигла кишлака, рассыпалась вдоль дувала. Пахло гарью, навозом…

Рота вышла на единственную улицу кишлака, люди заскользили вдоль стен…

Разверзлась ржавая утроба - все как один вздрогнули, замерли, стиснув автоматы. Осел кричал уныло и долго. Солдаты неслышно вбегали в сады, врывались в дома, плутали по коридорчикам, лестницам, лазам, обыскивали сараи… Нигде никого не было. На весь кишлак одна живая душа - осел. Он снова затрубил и захрипел.

- Что будем делать, товарищ старший лейтенант? - спросил сержант, жуя изюм.

Осел кричал яростно и тоскливо.

- Что он распелся, - пробормотал Осадчий. Сержант ушел.

- Вот видишь, - сказал Осадчий молчавшему лейтенанту, - чутье подвело меня.

В соседнем дворе раздался тихий шлепок. Осадчий хмыкнул:

- Какой бы гром был без глушителя.

* * *

Ночью на базу мятежников прорвались подразделения недавно прибывшей десантно‑штурмовой бригады, и в темноте среди автоматной трескотни и взрывов послышались гортанные хрипучие кличи: аллаху акбар!

На рассвете из разоренной, замусоренной осколками ракет и снарядов, пустыми гильзами, исковерканными пулеметами, искореженными телами, забрызганной и залитой червонной жижей и заляпанной ошметками пещерной цитадели вниз потекли трофеи: боеприпасы, оружие, мешки и ящики с провизией и медикаментами, - и пошли пленные, духи… Черепаха наконец увидел их. Это были люди.


14

Батальоны выезжали из распадка в долину и двигались к лагерю. Машины были загружены трофеями, среди солдат на броне сидело по два‑три пленных.

Полуденное солнце обжигало лица и руки, одежда и броня были горячи.

В лагерь.

А потом - домой, в полк.

«Ну что, я вел себя неплохо», - думал Черепаха.

Земля клубилась под колесами и гусеницами. На бронетранспортере кроме Черепахи и лейтенанта было пятеро пехотинцев и двое пленных. Пленные сидели спиной к спине, держа на коленях посиневшие громоздкие грубые руки, стянутые веревками. Руки были поразительно громоздки и грубы и казались неживыми, но толстые пальцы с выпуклыми потрескавшимися ногтями иногда шевелились. На обоих пленных были просторные испачканные шаровары, рубахи навыпуск, сандалии с узкими носками и высокими пятками из жесткой невыделанной кожи. Голова одного была повязана темной чалмой, второй был простоволос, и его черную шевелюру засыпал серый прах.

Покачиваясь на кочках, бронетранспортер плыл сквозь желтую мглу вслед за бронетранспортером, позади гремел танк.

«Нет, я держался не так уж плохо и только раз по‑настоящему раскис», - думал Черепаха. Все позади.

Впереди город у Мраморной горы, баня… Вши засеяли яйцами волосы под мышками и между ног - вытравить кипятком, бензином. Отскоблить тело. Баня, белые простыни, письма… И когда‑нибудь удастся сходить в библиотеку… Они как будто на прогулке или едут куда‑то по делам… непроницаемые лица, как у индейских вождей в американских боевиках… я бы так не смог.

Позади лязгал и гудел танк, иногда из желтой мглы высовывалось его дуло. Прах осыпал броню и лица, оружие и руки, - и темные лица пленных, и их неправдоподобные руки с толстыми пальцами.

Позади грохотал танк.

Один из пленных - простоволосый - почему‑то забеспокоился, он смотрел на танк и косился на Черепаху и пехотинцев, ерзал, поводил плечами. Но второй по‑прежнему был невозмутим, его темное заросшее лицо с глубокими морщинами на щеках оставалось бесстрастным.

Черепаха взглянул на пехотинцев, на лейтенанта. Ни пехотинцы, ни лейтенант не обращали на пленных внимания. Танк позади гремел, догонял бронетранспортер, наставив дуло на пленных, отставал, исчезал в пыли, вновь выплывал, тянулся дулом к пленным. Черепаха привстал, чтобы вынуть из брюк спички, и простоволосый пленный обернулся и пронзительно посмотрел на него. Черепаха достал спички, но передумал, спрятал коробок и сигарету: жарко и пыльно. Второй пленный смотрел куда‑то в сторону. Его бесстрастное лицо с тяжелым черным подбородком и самоуверенными глазами стало неприятно Черепахе. Он посмотрел на пехотинцев, на танк, грохотавший сзади, перевел взгляд на пленного в грязной чалме. Пленный раздражал его. Хотелось, чтобы с него слетела эта самоуверенность, эта индейская маска. В конце концов, он пленный…

«Мы дни и ночи дрались с ними на горячих склонах и оказались сильнее. Мы победили. Мы победители. Грязные, завшивленные, в заскорузлой от пота и крови одежде, безусые, хрупкие рядом с этими рукастыми мужчинами - но победители, победители, отягченные трофеями и смертями своих товарищей. Вот именно - смертями своих товарищей. Товарищи победителей мертвы, увезены с оторванными руками, разбитыми головами в госпиталь, а их убийцы - вот они, сидят рядом с победителями, и у одного из них невыносимо гордое лицо, хотя он отлично знает, что победители могут с ним сделать все что угодно. Мы можем… все, все, все, что им только взбредет в голову. Мы вправе казнить убийц своих товарищей. Спихнуть под танк. Или просто всадить очередь в голову… все что угодно… Но… но… мы не тронем… ладно, пускай дышат, пускай смотрят… ладно». - Черепаха отвернулся.


15

На следующий день вместо того, чтобы двинуться к западным горам, войска пошли по долине. Они миновали долину, по широкому ущелью выехали на гигантское плато, пересекли эту каменную, накаленную солнцем плиту с глубокими трещинами, полезли вверх, перевалили невысокий хребет и оказались в степи на берегу широкой желтой реки. Здесь, на берегу мутной реки и на краю беспредельной степи, был разбит второй лагерь.

Ночью в широкой реке отражались звезды.

Степь была сера, холмиста. Там и сям среди округлых голых холмов виднелись серые башни и стены, зеленые сады. Кишлаки жались к большой мутной реке.

С утра подразделения советских и афганских войск отправились на «прополку» - чистить кишлаки. Батареи держали кишлаки под прицелом. С чистильщиками поехали корректировщики. Черепаха с лейтенантом попали в бригаду чистильщиков, состоявшую из двух пехотных рот и разведроты. В бригаде было два наводчика - душманы, решившие сотрудничать с властями.

Рано утром ложбины между холмов наполнились солнцем, но вскоре небо померкло, солнце потускнело, степь затопила пыльная свистящая мгла. Но наводчики хорошо знали эти места, и бригада, ни разу не сбившись с пути, не заплутав в однообразных округлых холмах, в полдень достигла первого кишлака Навабад и взяла его в кольцо. Солдаты вошли в кишлак.

Улочки были пусты. Но в домах, во дворах и в сараях прятались люди, животные и птицы - все они пугливо смотрели на солдат.

Солдаты выгоняли на улицу всех мужчин, кроме стариков и подростков, и вели их на берег мутной реки.

Женщины тихо скулили под чадрами, дети цеплялись за отцов, солдаты‑таджики успокаивали их, говоря, что ничего страшного с отцами не случится, сейчас их отцы и старшие братья вернутся, - пройдут проверку и вернутся.

Но дети все равно цеплялись, и солдатам приходилось отгонять их прикладами.

На берегу реки собрались все мужчины Навабада, и проверка началась. Солдаты перекрыли улицы, выходившие к реке.

Дети и подростки смотрели с плоских крыш, женщины из окон. И лишь старики стояли возле заградительных цепей.

Мужчин вызывали из толпы и подводили к бронетранспортеру. В бронетранспортере возле триплексов сидели наводчики. Они смотрели на человека и, высунув руку из люка, показывали - направо.

Направо.

Направо.

Широкая сонная река неслышно текла между холмов, покрытых сухими серыми кустиками верблюжьей колючки и обсыпанных галькой и круглыми камнями. Небо сливалось с землей, солнца не было видно, тонко посвистывали две антенны на машине, рассекавшие пыльный движущийся воздух.

Направо.

Направо.

Мгла густела, и уже трудно было разглядеть холмы на противоположном берегу, и вскоре противоположный берег исчез, и остался один берег с солдатами, двумя ближайшими башнями кишлака, толпой бородатых и безусых людей в чалмах с развевающимися концами, в трепещущих одеждах, и с машиной, изучающей их прямоугольными хитроумными глазами.

Направо.

Налево!..

Налево!..

Двое мужчин, пожимая плечами, шагнули влево.

Налево!..

Машина посвистывала своими гибкими усами все громче и пронзительней.

Налево!..

Еще один шагнул.

Мужчины молча смотрели на машину с прямоугольными глазами, гибкими усами и живой человеческой рукой, торчавшей из люка.

Перед машиной встал пожилой человек в зеленой чалме.

Машина вобрала руку, но тут же выбросила ее и яростно махнула влево.

Машина просмотрела остальных, но налево никого больше не отправила. Майор, командовавший бригадой чистильщиков, попросил капитана‑политработника обратиться к народу с речью, и капитан обратился через таджика к народу; он сказал, «что эти пятеро - контрреволюционеры, а попросту бандиты; бандиты, препятствующие установлению мира на многострадальной земле; бандиты, мешающие честным и простым людям сеять хлеб и строить новую жизнь; бандиты, не дающие бедноте встать с колен, препятствующие распространению знаний, наук, насаждающие невежество, культивирующие вредные привычки, обычаи и заблуждения. Но товарищи! Это все было у нас, мы это уже прошли, пройдете и вы, и общими усилиями мы вычистим эти горы, пустыни, и степи, и города, и деревни от наймитов империализма, подмастерьев американских спецслужб, вычистим и установим новый порядок - такой порядок, при котором все будут равны, и у дехкан будет земли вдоволь - земли, воды, хлеба, товаров, и в каждом кишлаке будут электричество, больница, магазин, библиотека…»

- Закругляйтесь, - попросил майор, протирая запорошенные летящим песком глаза.

«…просторная светлая школа, в которой ваши дети узнают простую истину: мир держится не на аллахах, не на Мухаммедах, а на плечах рабочих и крестьян. Да здравствует Апрельская революция!»

Жители Навабада молча смотрели, как солдаты связали руки их соплеменникам и заставили пленников залезть в машину; смотрели, как солдаты идут к машинам, карабкаются на броню, рассаживаются. И машины заводятся, выбрасывают черный дым, стоят, рыкая, и наконец трогаются, гудят, исчезают в свистящей мгле.

* * *

Колонна плывет в свистящем пространстве… Останавливается. Наводчики все‑таки сбились. Моторы умолкают. Колонна молчит посреди поющих холмов. Люки задраены. Но пыль просачивается. На зубах хрустит песок. В машинах горят плафоны. Солдаты обедают.

- Ну что, косячок перед жратвой?

- Давай, эта заваруха надолго.

- Артиллерия, дернешь?

Черепаха отказывается. Солдаты зажигают и пускают сигарету, начиненную анашой, по кругу. Сладкий пряный дым. Выкурив сигарету с анашой, они сразу же достают обыкновенные сигареты и зажигают их. В машине нечем дышать. Затем они набивают вторую сигарету. У них резкие и громкие голоса.

- Давай, братан, пыхни, чего ты, это не страшно, хорошо, лучше водки, от водки ты просто как будто уставший, язык еле ворочается, руки как крюки, а… Э, от водочки весело. Ну, от косячка‑то веселей, и главное, видения бывают… давай, братан, разок - не пожалеешь. С первого раза, может, ничего не будет. У кого как, у одних с первого, а у других лишь после третьего раза кайф. Давай: музыка, картинки цветные… зашибись! не пожалеешь. Ты сколько служишь, артиллерия?.. О, сколько ты отслужил! Да он уже полгода!.. хха‑хх! это срок, гадом буду. Ну, еще косячок? Давай по кругу. Нет, ты не так, надо вот так, с воздухом, понял? вот так: пфыы. Давай еще: пфыы. Ну, тащишься?

Еще косячок. И еще косячок.

- Давайте не орать, давайте поприкидываемся. Нет, надо пожрать. Пожрешь - весь кайф сломаешь. Поприкидываемся чуток, а потом похаваем. Не хавать, а ку‑ю‑ю‑щать, как говорил товарищ прапорщик Мырзя… вот мужик был. Нет, у меня уже крокодилы в животе. Ну жри, только не чавкай, я буду прикидываться. В ресторан? В театр. Пфф!.. слышали? - пижон!.. Не мешайте, он в театре. А что там? Путешествие слона… Не мешайте. …который решил… Кто? Слон решил отправиться в поход в тараканью… Пижон, - театр. Пошел бы в ресторан. В ресторане он был в прошлый раз. Это еще под конец залупнулись урки, и он им дал! Представляю, что он устроит в театре. Всех актрис… А я, сколько ни прикидываюсь, все какую‑то дрянь вижу, какие‑то заборы, трубы. Нет, я, например, иногда… А за мной всегда голова. А? Голова живая. Без туловища? Ну голова, без рук, без ног, просто голова с ушами. Зрячая? Без глаз, дыры вместо глаз, а зрячая, сука. Череп? Нет, волосы, кожа, щеки - все, а глаз нет. И вот она выкатывается - и под ноги… Нет, я тоже буду жрать. Не жрать, а ку‑ю‑ю‑щать, как говорил товарищ прапорщик. Фамилие такое… забыл, бля… молдав. Не мешайте, мужики, там, небось, уже второе действие. Ну как, артиллерия? Жрать хочется? Ха‑ха! хо! это - свинячка! Так не менжуйся, рубай. Не рубать, а ку‑ю‑ю‑щать, как наш прапорщик…

- А ты не москвич? Это хорошо. У нас был один москвич, одна падла рыжая. Все москвичи хитрожопые. Но второй не москвич, а тоже гад. Второй - баран, деревня, его рыжий сманил, он бы один не пошел, а у рыжего язык был… студент. Вот я давно заметил такую штуку: чем кто лучше говорит, тем он больший гад. Москвичи все такие. Я раз в Москву приехал, а там - все такие… Да‑вайте хавать.

- Не хавать! А ку‑ююю‑щать!

- Как говорил…

- Товарищ…

- Прапор!!!


16

Черепаха очнулся в кромешной тьме. За броней завывало. Ни капли света не просачивалось сквозь триплексы, значит, землю накрыл черный самум… голова трещала… по броне хлестала крупа…

Черепаха повернулся на бок и, «оставив позади полосатый шлагбаум, пошел по равнине под тусклым низким серым небом тусклое неприятное мертвое мое дыхание запах пота рыхлая земля странная равнина не на чем глаза задержать - если только не смотреть, не смотреть назад - ничего не слышно только дыхание пот по лицу по спине по ногам шел идет иду по беззвучной рыхлой теплой небо молчит дышу лужи брызги засыхают на коленях камни стучат по броне, какой броне, если вокруг ничего, по броне машины дело в том что он идет я иду по равнине и ему мне снится что я лежу в бронемашине по которой по которой не упускать пить по которой не упускать по которой не упускать стучат не упускать - камни черного самума».

- Дождь.

- Дождь?

- Это что?

- До‑о‑ждь?

- Ночью начался.

- А уже утро?

- Утро.

- Оу‑а‑ххы.

- Мы все там же?

- Нет.

- А где?

- На Красной площади.

- За пивом сбегать?

- Так там до‑о‑ждь?

- Дождь, дождь.

- Хорошо бы такой длинный шланг вывести на улицу.

- Ну уж лучше иметь длинный, как шланг.

- Маршировать неудобно.

- Можно завязывать галстуком вокруг шеи.

- А чего мы проснулись?

- Кто‑то стучал.

- Подъем?

- Это сладкое слово: подъем.

Между холмов к коричневой вздувшейся реке бежали коричневые ручьи. Небо, как и вчера, сливалось с землей, но сегодня воздух был насыщен не песком и пылью, а водой. Ручьи журчали.

Были видны лишь ближайшие темные холмы и кусок реки. Изгиб тяжелой реки, три‑четыре холма, машины, солдаты - и больше ничего: вокруг серая беспредельность.

Несколько полуголых солдат стояли на берегу реки. Можно было подумать, они молятся. Но они умывались.

Пока завтракали, дождь перестал.

Пленные от предложенной еды отказались, но попросили воды. Им дали две полные фляжки. Все пили воду из фляжек, только пожилой в зеленой чалме не притронулся к фляжке; он отошел от машины, опустился на корточки, зачерпнул связанными руками воду из коричневого густого ручья и напился. Наводчики старались не показываться на глаза пленным.

После завтрака все разошлись по своим машинам, расселись на мокрой броне, водители завели моторы, головной бронетранспортер тронулся, отряхая с антенн капли.

Машины ехали, наматывая на колеса и гусеницы грязь, заляпывая морды и бока. Лужи яростно шумели.

Было довольно прохладно, и впервые за пять месяцев все хотели солнца, и чем жарче оно будет, тем лучше. Но солнце не показывалось, и водянистая серая дымка не рассеивалась.

Около часа колонна шла по бездорожью, то взбираясь на холм, то спускаясь в ложбину, - и неожиданно выехала на дорогу. Все приободрились. Но едва колонна двинулась по грунтовой дороге, из‑под бронетранспортера вырвался черный дым, высоко вверх взлетели и посыпались вниз куски резины. Колонна замерла, наставив на ближние холмы вороненые стволы…

Холмы молчали.

Правое колесо бронемашины было разуто. Бледный водитель смотрел на колесо и тупо улыбался.

Солдаты быстро заменили колесо, майор приказал всем занять свои места, колонна тронулась, но подорвавшийся бронетранспортер вдруг остановился.

- В чем дело? - Водитель невнятно сказал, что барахлит…

- Что? где?

- Там, все барахлит.

- Как?

- Так… барахлит… не дает рулить…

Майор сам сел на его место и немного проехал,

- Вот что, парень, - сказал он, вылезая из машины и спрыгивая на мокрую землю…

Водитель оскалил желтые зубы. Майор поперхнулся.

- Ты… чего?..

- Стрегримов! - прикрикнул старший лейтенант, командир роты. Водитель посмотрел на него. - А ну‑ка марш на место! На место!.. Я кому сказал - на место!.. на ммместо! - Он затолкал водителя в кабину. - Смотри мне.

Колонна тронулась.

- Ему бы пыхнуть, - сказали анашисты, угощавшие вчера Черепаху, - первое средство от…

Слепое сырое утро сотряс второй взрыв. Черепаха был уверен, что подорвался тот же бронетранспортер. Но черный дым рассеивался над развернутой поперек дороги гусеничной машиной разведчиков. Из люка высунулся человек, он выбросил на броню руки, оперся на локти, пытаясь вытянуть свое тело наверх. Двое из экипажа бросились по броне к нему, подхватили его под мышки, и он повис над люком, вобрав голову в плечи и задрав орущее лицо к беспросветному липкому небу, и рот одного из двоих, державших его под мышки, тоже округлился в крике. Они держали его над люком, не смея опустить вниз и боясь вытащить наверх и положить на броню, и это тянулось слишком долго, очень долго, бесконечно, двадцать или тридцать секунд, полминуты, минуту, вечность, и его лицо было опрокинуто в небо, он кричал в небо, и кричал, глядя в люк, один из державших его, и в люк хлестали красные струи.

А врач двигался, как пьяный, он медленно, неуклюже соскакивал с подъехавшей машины, бежал, бежал пять или шесть метров, отделявших машину от машины, бежал, поскальзываясь, взмахивая рукой, придерживая брезентовую суму на боку; сума тяжело колыхалась, из‑под сапог летели ошметки и брызги, врач бежал, а этот над люком, вобравший черношлемную голову в плечи, втянувший голову в туловище, вмявший ее в грудь, заливал изнутри лобовое стекло, рычаги и приборы, педали и разодранный бронированный пол, и державшие его не знали, что делать, и один из них кричал, глядя в люк, а врач еще только тянул руку к скобе на скуле машины, еще только заносил ногу и ставил ее на каток, другую - на гусеницу, еще только подтягивался, взбирался на броню, еще только распахивал свою волшебную божественную суму, распечатывал свой сокровенный пакет с чудесным шприцем, надевал толстую иглу, выпрыскивал струйку и, задрав рукав, вонзал иглу в белую руку и давил на поршень, - шприц медленно пустел, небритый врач с перебитым носом и синими теплыми глазами бормотал что‑то раненому, какие‑то докторские слова, как будто раненый мог что‑либо слышать и понимать, кроме железа в мясе хлещущих обглоданных ног.

Потом доктор отдавал четкие приказы экипажу, и все смотрели на него, как на бога, и раненый кричал тише и тише… успокоился, но был жив, и врач возился с его разодранными ногами, и все смотрели на врача с ловкими окровавленными руками как на бога, и он был бог под пустым липким небом.

Тихого раненого с забинтованными и перетянутыми огрызками ног осторожно перенесли в бронетранспортер, который тут же развернулся и помчался назад, в лагерь, следом поехала еще одна бронемашина.

Подорвавшуюся машину решено было оставить, - пусть экипаж ремонтирует.

- Опасно, - заметил командир пехотной роты.

Майор взглянул на Осадчего.

- Еще одну машину?

- Да, - подхватил пехотный офицер, - еще одну - моего Стрегримова, он никак очухаться после первого подрыва не может, вот его и оставим.

- Хорошо, - согласился майор.

На дороге остались бронетранспортер и гусеничная машина разведчиков, залитая кровью.

Колонна двинулась дальше - не по дороге, а вдоль нее.

Туман медленно рассеивался, напитывался голубизной и теплой желтизной, - из космических бездн к земле рвалось солнце. И когда впереди, меж холмов, показались башни и стены кишлака, солнце коснулось земли, и она взорвалась: засияли осколки, ослепляя людей на машинах. Солнце вычистило пространства, и открылись дали: нежно‑голубая холмистость, золоченая река, крошечные деревни, похожие на рыцарские крепости.


17

Этот кишлак был покрупнее Навабада, но такой же серый, с узкими глиняными улочками. Назывался он Пир‑Шабаз.

Колонна разделилась, и два потока машин стремительно потекли к Пир‑Шабазу.

Машина с наводчиками остановилась перед въездом в кишлак. Наводчики ждали у триплексов… Но в кишлаке были лишь старухи, дети, женщины и высохшие коричневые старцы.

- Спроси, где мужчины, - сказал майор.

- Где ваши мужчины? - спросил солдат‑таджик.

- Что он говорит?

- Он говорит, что, кроме мальчишек и стариков, нет мужчин.

- Где же они?

- Он говорит, ушли.

- Куда? когда?

- Он говорит, ушли на заработки.

- Ну‑ка, что эти скажут. - Майор кивнул на машину с ждущими наводчиками.

Таджик пошел к машине, поговорил с наводчиками.

- Они говорят, надо искать, говорят, очень бандитский кишлак, но кто‑то пришел из Навабада и предупредил - они попрятались.

- Да где искать‑то…

- Вокруг.

- Ну, что будем делать? - спросил майор, озираясь.

- Надо просто подпалить бороду одному деду, - сказал командир пехотной роты.

- Хэмм, - хмыкнул политработник.

- А что, - сказал командир пехотной роты, переводя взгляд близко посаженных круглых холодных глаз с политработника на майора.

- Нет, - ответил майор.

Пехотный офицер распахнул губастый рот в улыбке, пожал плечами. Решено было проехать по окрестностям. Машины расползлись по холмам. Ни пехотинцы, ни разведчики никого не обнаружили. Пехотный офицер вновь предложил подпалить какого‑нибудь деда, и Осадчий сказал, что действительно нужно кого‑то хорошенько расспросить, но майор отдал приказ возвращаться в лагерь.

* * *

Дым увидели издалека.

Чадили сгоревшие колеса бронетранспортера. Дорогу перегораживал труп, еще два лежали на обочине.

- Заберите, - сказал майор.

Солдаты расстелили плащ‑палатку, склонились над телом, лежавшим поперек дороги, взялись за руки и ноги…

Пехотный офицер удивленно выматерился. Солдаты переглянулись, опустили туловище на плащ‑палатку, один из них нагнулся, осторожно взял странную пучеглазую округлую штуку, положил ее рядом с туловищем. Майор вынул грязный носовой платок, вытер потное лицо.

- Стрегримов, - сказал командир пехотной роты.

Майор обернулся к нему.

- Стрегримов, - повторил офицер.

- Где остальные? - спросил майор.

- Остальные?

- Да. Где?.. куда они?.. почему на связь не вышли?.. в обеих машинах рации…

- Надо в этот Пир вернуться, - проговорил сквозь зубы командир пехотной роты.

- Мы только что оттуда.

- Надо в Пире баню…

- Надо искать, а не баню, - возразил майор.

- Прочесать окрестности, связаться с лагерем, пусть вертушки пришлют, - сказал Осадчий.

Майор взглянул на его тонкое, напряженное, алое лицо.

- Верно. По машинам!

Машины разведчиков, лязгая, обдирая гусеницами склоны, ездили по холмам. Под гусеницами скрежетали камни. Вскоре в небе появились два стрекочущих вертолета, они прошли над рыщущими машинами, сделали круг и вновь пролетели над головами разведчиков.

Холм, ложбина, длинный холм, овраг, крутой склон, камни, кустики верблюжьей колючки, вверх‑вниз, яркое небо, вечернее солнце, прохлада, - неужели идет осень?..

Поздно вечером разведрота уперлась в тусклую широкую реку. Осадчий устало слез с машины, прошел к воде…

- Выводи пленных.

Сержант привел пленных к реке. Афганцы глядели на невысокого командира в черном шлемофоне, с короткоствольным автоматом в руке.

- Мы сейчас их расстреляем, - проговорил Осадчий, обращаясь к солдату‑таджику, - если хотят, пусть помолятся.

Солдат сказал.

Пленные, повернувшись спинами к разведчикам, молились. Перед ними текла река. Тяжелая грязная вода проплывала у их стоп с тихим шорохом. Осадчий снял шлемофон, положил его на землю, клацнул затвором.

Пленные продолжали молиться.

Меркло небо, темнела река, черные тени обволакивали заречные холмы.

Пожилой мужчина в зеленой чалме обернулся, посмотрел на солдат с автоматами, на их командира с темно‑багровым лицом, что‑то сказал, и двое немедленно повернулись. Немного погодя обратил бледное лицо к солдатам еще один. Но пятый не поворачивался.

- Хватит молиться, - сказал Осадчий.

Таджик окликнул пятого, но тот продолжал стоять лицом к реке.

Осадчий подошел к нему, опустил руку на плечо, рывком повернул его, и пленный закрыл мокрое искаженное лицо, сгорбился, сотрясаемый беззвучными рыданиями, и Осадчий, гадливо сморщившись, поднял автомат - из короткого ствола вырвалась огненная струя, прожигая ладони, прячущие лицо.

Осадчий попятился.

- Огонь!

…Осадчий шел мимо тел, разглядывая остывшие лица.

- Что будем делать с ними? - спросил лейтенант.

- Ну, головы отрезать не будем, - ответил Осадчий. - Отправим в плаванье.

Осадчий остановился, повесил автомат на плечо, расстегнул ширинку. В разинутый зубастый рот мертвеца ударила струя.

- Вы шшто?! - закричал шепотом лейтенант, оглядываясь на солдат, куривших поблизости.

Осадчий отряхнул и убрал бледный член, застегнул ширинку…

- Ребята! Этих - в плаванье, и - по машинам!

Его голос был легок и звонок.


18

В последние дни этой долгой операции над землей проносились коричневые самумы, небо вдруг заполняли колонны тяжелых, плоских, толстых темных облаков, увлажнявших растрескавшуюся пыльную землю, - и вновь светило солнце, синело небо, и было пыльно, сады в кишлаках наливались желтизной, а ночи - холодом, но днем бывало жарко.

Утром, днем, вечером и ночью летели стаи мелких и крупных птиц, часовые слышали свист и клики.

И когда операция закончилась и полковая колонна вышла на трассу, далекие вершины Гиндукуша были заметены свежим снегом.

День был в разгаре. Колонна, запыленная после степного перехода, стояла на трассе. Солдаты выбивали пыль из одежды, распечатывали последние пачки, закуривали и недоверчиво поглядывали на белейшие вершины Гиндукуша. На зубах скрипел песок.

По степи, пыля, все ползли отставшие бронетранспортеры, ехали, грохоча пустыми ящиками из‑под снарядов, грузовики.

Возле дороги лежали и стояли навьюченные верблюды, блеяли овцы, чернела палатка, - здесь отдыхали пуштуны. Они держали путь на юг. Колонна - на север. Кочевники смотрели на солдат, сидевших на мощных машинах, разглядывали стволы пулеметов, зачехленные гаубицы. Из степи, тарахтя, выезжали машины. Колонна была длинна, внушительна, ее голова лежала напротив небольшого кишлака с рощей тусклых от пыли и копоти пирамидальных тополей.

Возле кишлака на обочине стоял афганский пост: каменный дом с черно‑красно‑зеленым флагом, зажатый двумя танками.

Мимо колонны прошел старый скособоченный автобус. Пассажиры в разноцветных чалмах смотрели на колонну, на ее стволы и башни, на людей в панамах и черных шлемофонах, на скуластого офицера с забинтованной головой.

Затем проехал пестрый грузовик с яблоками. Яблоки были крупны и на вид крепки - когда откроют задний борт, они хлынут, глухо и твердо стуча… Щемящий запах повис над дорогой, как будто по ней только что прокатилась, тележно скрипя, деревянная деревня с осенними садами, плетнями, колодцами, рдяными листьями, с мычащим стадом на поблекшей луговине. И в сизом паутинном поле стрекочет трактор…

Два вертолета пролетели над колонной.

Вершины Гиндукуша. Сияющее небо.

Вершины Гиндукуша белы, чисты, пронзительны, как откровение.

Серые стены, тусклые тополя.

Жаркое солнце.

Черно‑красно‑зеленый флаг.

Пышные пуштунские овцы.

Из кишлака выходит человек в длиннополой одежде, идет к трассе, неся на голове большую плоскую странную шапку, выходит на трассу и шагает вдоль колонны.

Это была женщина. Она несла круг шерсти на голове. Она шла мимо танков, грузовиков, бронетранспортеров, не глядя на них. Она была боса, и смуглые женские ноги странно было видеть на бетоне, рядом с многотонными бронированными тушами, на которых сидели вооруженные, крепко обутые люди. Из‑под бордового платья выглядывали шаровары, на плечи ниспадал желтый платок, лицо было открыто - значит, кочевница. Она была немолода, пряма, бедраста, широколика и раскоса. Шла, устремив взгляд черных глаз на стойбище пуштунов на обочине дороги, напротив хвоста колонны.

Солдаты, умолкая, смотрели на звероватое лицо кочевницы.

Пуштуны снялись и двинулись на юг; овцы трусили в степи, люди шли по дороге, друг за другом шагали верблюды с вьюками и детьми. В небе проплыла стая крупных птиц. На юг.

Последняя машина выехала на трассу, и колонна тронулась. На север.

Вдалеке белели цепи Гиндукуша.




 

Категория: Знак Зверя. Олег Николаевич Ермаков |

Просмотров: 25
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:

"Сохраните только память о нас, и мы ничего не потеряем, уйдя из жизни…”







Поиск

Форма входа

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Copyright MyCorp © 2018 |