Понедельник, 10.12.2018, 07:00 





Главная » Статьи » Солдатская сага. Глеб Бобров

Чужие фермопилы. II
 


Все же хранил меня кто-то все эти годы…

В первый же день перевода вновь прибывшие познакомились с процедурой окончания переклички перед отбоем. Все гениальное просто. Хотите порезвиться в «седьмой» – да вопросов нет! В роте человек хорошо за двести, выбирай не хочу! По окончании все деды и особо заслуженные (то есть все, вне зависимости от срока службы урюки) выстроились по обе стороны от входа. Команда отбой, и орава из сотни молодых ломится в двери сквозь строй свистящих блях и ремней.

«Балду свою бестолковую подставил, кровь потекла – п… ц тебе! Значит, сучара желторотая, не умеешь ты жизнь свою спасать и ставишь все боевое подразделение под удар противника. Тебя же, гондона, потом под душманским огнем придется с поля боя на руках выносить! А ты думал?! Всем в Афган идти, не только тебе, мудак безмозглый! Твои деды нам спасибо скажут за учебу твою, русский пидарас! После отбоя – к замкомвзводу, на дополнительные занятия. Пока – бегом, марш!»

Вот так вот… Тонкостей этих правил мы еще не знали. У меня дырка посреди головы небольшая, но кровь не останавливается. У Толяна – бровь. Надо было ему, братишке, не борьбой, а боксом заниматься – пообвыкся бы. Пока ждали отбоя, осмотрелись. Огромная казарма, бесконечные ряды коек. Сразу видно: несколько землячеств и десантура – отдельными островами. Самое большое и жестокое – узбеки. Самое безбашенное – азербайджанцы и Северный Кавказ (потом уж узнали). В роте взводов не три, как положено, а штук восемь, да в каждом – по тридцать с лишком бойцов. Все разных призывов и везде свои «приколы». Посмотрели, поняли – не отбоя ждем, смерти. Спрашиваю Толяна:

– Что делать будем?

– Ждем…

Чертяка оказался прав. Мы еще на разводе слышали шушуканье о каком-то Рустаме. Волновался народ больно. Нам, молодняку, ваши старческие волнения до жопы! Чем вам, твари, хуже, тем вы нас, выживальщиков, меньше трогаете. Отбой. Только в койки прыгнули, слышим команду:

– Э… собаки битые… Ко мне!

Подходим. Пять плоских харь.

Одна разевает пасть:

– Чайник чашмы – сюда, пулей.

Стоим, мнемся. Где брать чайник, положим, понятно. А деньги? Для нас, духов, вопрос нерешаемый в принципе!

Тут подлетает перепуганный на всю голову младший сержант ВДВ, хватает нас за загривки и начинает выталкивать с прохода меж коек и при этом придушенно шипит:

– Бегом, бля! Не слышали, что Мирза сказал!

Побежали. Пацан вэдэвэшник, Славик. Мой призыв – осенник 82-го. Сибиряк из Красноярска. С нами в одном взводе. В Афгане еще не был – прибыл прямо по окончании учебки. Зато в «седьмой» уже полтора суток. Это по нему видно – напухшая щека (потом выяснилось – сломано два коренных зуба), терпит, но прихрамывает (получил сапогом в голень – смачная гематома). За чашмой уже ходил (да ладно, все ходили, не в одной «отправной» деды бормотуху глушат). Деньги у него.

Про таких в армии говорили: «Парень вроде неплохой, только ссытся и глухой!» Настоящий русский мальчишка – светло-русый, круглолицый, коренастый, щеки с румянцем до бровей, но неулыбчивый, и одна проблема – он из тех, правильных, что везут и все терпят. Принял условия игры и тянется по ним, как срака по щебню. А его тем временем имеют по полной. И при этом с места давай учить, старший товарищ хренов.

– Что вы стояли, дрочили, жить надоело?

– Да ладно… расслабься! – Толика попустило. Славик не отступает:

– Щас на патруль нарвемся – всех расслабят!

Толяна перемкнуло, аж встал, бедный:

– Чуваки! Все просто, бля! Нас вяжут, губа – вертолет – отмучились!

Тут даже Славик заулыбался.

– Ты че, братан, вообще дурак или тебе бляхой мозг зацепили? Какая на х… «губа»?! – Ну действительно, что-то Толик пересмотрелся мультиков в роте. Если и было в Азадбаше место хуже «седьмой», то это именно она, будь неладна, – гарнизонная гауптвахта.

– А кто этот чурбан? – начал просыпаться мой здравый смысл.

– Мирза, страшный человек! – начал Славик. – Он замстаршины роты и вообще не из нашего взвода. То они сегодня сами пересрали, из-за Рустама, вот он и хапнул первых попавшихся!

– Нас, что ли?

– И вас, и меня…

Из рассказа Славы выяснилось, что Мирза – предводитель местных урюков, кантовался в «седьмой» роте второй месяц. Сам из Самарканда. Часто приезжают родственники. С бакшишами. Вот и оттягивается плоскомордый. Зверюга редкая, бьет страшно, а по нему не скажешь – типичное чмо, и на вид – доходяга. Месяц назад, по рассказам, бил одного молодого так, что, по образному выражению нашего гида, «сломал писюн». Парня госпитализировали. Дело как-то само собой замялось. Нашего друга не любит, да и Славик его панически боится (я его понимаю!). Говорит, что Мирзе не нравится его имя. И тут он добавил:

– Того, кому он яйца разбил, тоже, говорят, очень не любил, звали Максим…

– Потому и не любит, раз боишься!

Славик посмотрел на меня и ответил:

– Ты не умничай, я на тебя посмотрю!

* * *

На следующий день, в пятницу утром, в роте появился Рустам. Это мой хранитель его прислал! Сейчас я это понимаю…

Более колоритного персонажа, более отмороженного на всю контуженную башню коня я и за последующие годы никогда уже не встречу.

История его жизни напоминает какой-то неправдоподобный авантюрный роман. Родитель у него был таджик, а матушка азербайджанка. Внешне – эдакий пахлаван. Очень высокий и весом за сто. Лицо просто страшное. Все в шрамах, рубцах, да плюс рябой. Весь такой кряжистый, широкий. Руки длинные, почти до колен, и очень большие ладони. При всем этом весь какой-то жилистый. Но обычно жилистыми кажутся люди худые, сухие, а Рустам нет – широченная грудь, широченная талия, мощные ноги. Если постараться образно описать – оживший карагач. Смуглый и безжалостный. По-восточному, по-настоящему…

По легенде (а назвать историей жизни этот путь язык не поворачивается), он призвался в ТУРКВО четыре с половиной года назад, чуть ли не в 78-м. Дослужился до деда. Потом кого-то не так замочил. Попал в дисбат. Отсидел непонятно сколько, вышел и вновь пошел по новой. Короче, тайна во мраке. Я лично слышал, что в дисбат по два раза не ходят – отправляют на зону. Пересказываю, что говорили. В результате, переболев гепатитом (он еще и болеет?!), попал уже дембелем сюда, в Азадбаш. Ждет отправки в часть и домой.

Единственное чувство, которое его согревало по жизни, я уверен, была дикая, жгучая и неиссякаемая ненависть ко всему. К армии, офицерам, солдатам. Ко всем солдатам, это очень важно! Он был настоящий интернационалист и, как бы это обозначить, социум-ненавистник. Он ненавидел молодых и дедов, махру и десантуру, русских и узбеков – всех. Перед ним все были молодые, все были русские, и все были свинари. Он плевал на земляков, афганцев, местных, офицеров – на всех! И еще – у него не было правил. Ложил он на них! Даже не так – Рустам был вне правил, он, наверное, просто не подозревал о существовании такого понятия!

Первое, что он сделал, прибыв в роту, – с двух ударов в голову увалил на кучу битого стекла одного из лидеров местных дедов. Тот, видите ли, должным образом и, что немаловажно, быстро и внятно не объяснил старшине (Рустаму), почему гвардии старший сержант ВДВ и дембель вместе со всеми не отскребывает полы. А когда тот неуклюже попытался встать, Рустам добавил сверху – всей подошвой то ли ударил, то ли вдавил голову десантника в стекло. Это знаменательное событие (пострадавший – редкая сука) произошло в пяти метрах от меня. Мы подхватили окровавленного дембеля и уволокли (на руках!) в гарнизонный госпиталь. Того, что было очевидно для всех, Рустам, по-моему, просто не понимал.

Второе – зверски, вновь до госпитальной койки, изуродовал трех представителей азиатско-кавказской коалиции, подошедших прямо на вечернем разводе к нему на переговоры. Сначала грохнул парламентеров прямо перед строем, потом отфутболил всласть, потом закончил развод – «отбил» роту и лишь потом гордый ушел с линейки, подразумевая: «Можете забирать свою падаль!»

Что мы, уже сплоченная невзгодами троица, прочувствовали и передумали в эти минуты – рассказывать, наверное, глупо. Только, как оказалось, зря. Этот демон пустыни действительно оказался спасителем духов «седьмой».

Все просто. Ты и так все время пашешь, как богом проклятый осел. Тебя и так лупят и грузят и днем и ночью. Ты глаз от земли не поднимаешь, слушаешь смиренно. Всегда четко и быстро, очень короткими и всем понятными фразами отвечаешь на любые вопросы. На кой ты нужен Рустаму? Он спросил – ты отрапортовал. Он тебя понял и послал. Ты отдал честь, сказал: «Есть», – и бегом, а не вразвалочку ретировался. Что с тебя ему еще нужно? С дедами сложнее. Их ведь никто не отменял. Ладно, перед Рустамом, положим, дед, помня, как он сам когда-то шерстил, прогнется. А свои? Свои шакалы? Такие же… Вот тут – рулетка! В этом-то и было спасение: пока они играли, мы жили!

Да здравствует захватывающая игра «Кто нарвется на Рустама»!

* * *

Выхватывания по поводу и без сократились, но их все равно хватало – с головой. Все, что рассказывали про Мирзу, было только половиной правды. По-моему, это был просто больной ублюдок. Худое, невысокое, чернявое, желтомордое и злобное существо. Законченный садист и славяноненавистник. Это вообще-то нечасто встречается, я имею в виду явные и нескрываемые выражения неприязни именно по национальному признаку, к «господствующей расе». Но и без своего расизма Мирза был просто кошмарным существом. Сочетание внешнего убожества чмыря и изощренной жестокости восточного деспота непереносимо.

Я не бодибилдер и не ценитель мужских попок, но когда у парня, у худющего парня, плоский, но отвислый, как у овцы, зад, впечатление такое, как будто у него там насрано. Чмо!

Как-то заметил по дороге в столовку интересную особенность. У нормальных людей сапоги обхватывают икроножные мышцы, у этого урюка – нет. Ноги, как у затравленного чмыря-недомерка, с чужими стоптанными сапогами на три размера больше, телепались внутри голенищ. Показал взглядом Толяну, тот проникся, просиял, толкнул Славу. Наш правильный друг, вместо того чтобы получить маленькое, но честно заслуженное моральное удовлетворение, только шикнул на нас и сделал зверские глаза.

Понятно, пацан пахал как все, а выхватывал за двоих. Не выучил еще простой армейской премудрости: кто много делает, тот чаще ошибается. А ошибок здесь не прощали. И вообще, никому и ничего не прощали – не существовало здесь такого понятия, как милосердие.

Вот Слава – чистый пример. Выхватывал от Мирзы и его холуев с утра и до вечера. Потом шел к своим и тут же получал пару колобах от десантуры: «Ты че, бык, не врубаешься?! Ты скоро у своих черных сосать, бля, будешь! Десантник х… в!» А сами, герои хреновы? Да ладно, и так все понятно…

На следующий день Мирза от души потешался над «рюсський пидарас» и находил пару дополнительных поводов для внеплановых работ и мордобоя.

* * *

У меня тоже проблемы начались. Взрослые проблемы. На нервной почве. Перестал спать. Не так чтоб совсем. Но запросто мог уснуть под утро. Как потом ходил полусонный, да еще и успевал «включаться» в кризисные минуты – ума не приложу!

Толян, который сам по себе, и Слава, который тормоз, пацаны… вас тоже до смерти не забуду! Сколько раз прикрыли, сколько раз спасли…

Тут же как на скотобойне. Пока тащишь лямку – живи, тварь. Ослаб, упал – на живодерню! Слабого – добить! Ну и что – устал, ну и что – ноги все сапогами отбиты? Не можешь – вешайся!

По ночам смотрел мультики. Это просто – глаза закрыл и смотри, все равно не спишь.

Друзья на гражданке. Были дела!

Девчонки. Можно было и вот так. Или вот так сказать, а что если вот так додумать?

А здесь я был не прав, потом надо будет письмо пацану написать.

Да и вот тут мать, наверное, тоже не этого хотела. Ладно, мам, мы уж с тобой, родная, как-нибудь разберемся…

Отец. Стойкий солдатик. Мужичище. Как бы ты здесь себя повел? Уж тебя-то, папаня, жизнь покорежила ой как!

Вспомнил отцовскую фронтовую историю. Как жаль, что я их помню так мало! История тоже, кстати, про Фермопилы…

* * *

Донские степи, душное лето 1942-го. Силы Степного и Воронежского фронтов откатывают к Сталинграду. Сплошное отступление. Бегство. Отец – командир саперного взвода, вместе со своей частью идет в хвосте войск. Минируют отход. Мимо проходят отставшие, самые обессиленные. Того мужичка, как рассказывал, он тогда запомнил.

Сидит у завалинки загнанный дядька, курит. Взгляд под ноги. Пилотки нет, ремня тоже. Рядом «Максим». Второго номера тоже нет. Покурил, встал, подцепил пулемет, покатил дальше. Вещмешок на белой спине, до земли клонит. Отец говорил, что еще тогда подумал, что не дойти солдатику. Старый уже, за сорок. Сломался, говорит, человек. Сразу видно…

Отступили и саперы. Отойти не успели, слышат – бой в станице. Части арьергарда встали. Приказ – назад. Немцы станицу сдают без боя. Входят. На центральной площади лежит пехотный батальон. Как шли фрицы строем, так и легли в ряд. Человек полтораста. Что-то небывалое. Тогда, в 42-м, еще не было оружия массового поражения. Многие еще подают признаки жизни. Тут же добили…

Вычислили ситуацию по сектору обстрела. Нашли через пару минут. Лежит тот самый – сломавшийся. Немцы его штыками в форшмак порубили. «Максимка» ствол в небо задрал, парит. Брезентовая лента пустая. Всего-то один короб у мужичка и был. А больше и не понадобилось – не успел бы.

Победители шли себе, охреневшие, как на параде – маршевой колонной по пять или по шесть, как у них там по уставу положено. Дозор протарахтел на мотоциклетке – станица свободна! Типа «рюсськие пидарасы» драпают. Но не все…

Один устал бежать. Решил Мужик постоять до последней за Русь, за Матушку… Лег в палисадничек меж сирени, приложился в рамку прицела на дорогу, повел стволом направо-налево. Хорошо… Теперь – ждать.

Да и ждал, наверное, не долго. Идут красавцы. Ну он и дал – с тридцати-то метров! Налево-направо, по строю. Пулеметная пуля в упор человек пять навылет прошьет и не поперхнется. Потом опять взад-вперед по тем, кто с колена, да залег, озираючись. Потом по земле, по родимой, чтобы не ложились на нее без спросу. Вот так и водил из стороны в сторону, пока все двести семьдесят патрончиков в них не выплюхал.

Не знаю, это какое-то озарение, наверное, но я просто видел тогда, как он умер. Как в кино. Более того, наверняка знал, что тот Мужик тогда чувствовал и ощущал.

Он потом, отстрелявшись, не вскочил и не побежал… Он перевернулся на спину и смотрел в небо. И когда убивали его, не заметил. И боли не чувствовал. Он ушел в ослепительную высь над степью… Душа ушла, а тело осталось. И как там фрицы над ним глумились, он и не знает.

Мужик свое отстоял. На посошок… Не знаю, как по канонам, по мне это – Святость.

* * *

За три дня до отправки, уже вечером, в роту пришел новый пацан. Явно молодой. По всей палатке быстро зашелестело: «Макс вернулся». Тот самый, со сломанным писюном. Пришел, лег на свободную койку и уснул. Как дембель прямо! Повезло, что Рустам к себе ушел.

Следующие дни помню смутно – как лошадь уже спал стоя. Макс прибился к нам. Оказался земляком Славы. У них землячество такое интересное – один с Красноярска, другой с Челябинска – черт-те сколько сотен верст один от другого, а поди ж ты, земляки. Вот нам бы так! Толян с Ростовской, я с Ворошиловградской, 300 километров, три часа на машине…

О чем страшилку рассказывали – подтвердилось. Мирза действительно ударом ноги повредил ему член. Врачи в госпитале его подлечили, но объяснили, что у него разрыв пещеристых тел и ему нужно срочно делать операцию, иначе «вставать» будет только до места повреждения, а дальше – нет. И детей с такой отвислой кочергой ему не сделать. Даже направление дали куда-то в столицу. Только он его… спрятал!

Мне он не нравился, хоть вроде как и влился в «банду». Что-то с ним было не так. С головой… Я сам, конечно, тогда ходил как зомби. Но этот был вообще – с пустыми глазищами.

Поговорили мы с ним толком только раз. На погрузке гравия за день до отправки. Тема у него, конечно, была такая, что не затронуть ее было невозможно. Пацаны все ж таки… Перешли на его проблему. Макс, как и прежде, и спрашивал, и отвечал спокойно, я бы даже сказал, равнодушно. Да – перебили, да – Мирза, да – тварь. А что теперь? Посмотрим. Направление – направление подождет. Я его спросил:

– Ты че, мужик, вообще с крантов съехал?! Какое на х… подождет! Отправят в Афган, оттуда никакое направление не поможет.

Он просто не ответил – уперся взглядом за забор. Так вот и пообщались.

* * *

В ночь перед отправкой наступил Валтасаров пир. К бабаям съехалась вся родня – провожать. Полроты чурок – гражданских, военных, всяких. Дети дурные, бабы какие-то безобразные меж коек с сумками шныряют. Урюки притащили с собой жратвы, водки, инструменты свои музыкальные – «одын палка, два струна». Прутся по полной!

Молодняк пашет – аж гай шумит! Водка, она быстро кончается. Пошли колонны бойцов за чашмой. Кому-то по балде пустым чайником грохнули – не принес, другие деды отобрали – пацан и лег под койку.

Десантуре налили – те опять давай молотить с пьяной удали кого ни лень. Одного своего загнули и лупят по шее колобахи, а он не падает. Их главный совсем разъярился, говорит пацану, чтобы тот нагнулся и мотал башкой (у них такое убеждение было: дабы шею не сломать ударом, она расслабленная должна быть), а сам размахивается по-деревенски и лупит плашмя кулаком – «со всей дури». То повезло парню, что дед – свинарь или хлебопек, толку, что старослужащий. Бить не умеет совсем, не «вворачивается» в удар и корпус, хоть и пытается бить всем телом, не вкладывает. Урод даже в этом… Упал пацан, додумался, слава богу. Ржет десантура – победа!

Чуреки тоже разошлись, что свои, что штатские. К середине ночи ужрались все в «сисю» и пошло-поехало. Тупо гоняют по казарме всех подряд, мочат, где поймают. Бабы их отвратные на койках сидят с ногами немытыми, визжат от восторга, как же – «рюсських пидарасов» гасят! Вы же, кобылы вонючие, их ненавидите – они ж от вас рожи воротят и носы зажимают. Бачата их дебильные спят вповалку, ухайдокались бедные – такой спектакль длинный. Нормальные, короче, семьи, правильные…

Мы в этом ночном погроме участвовали хитро. Сделали пару ходок за чашмой. После третьего похода последний чайник отдали уже не чучмекам, а своим – землякам Макса и Славы. Тоже десантура. Главный – «страшный сержант», дембель. Вообще откуда-то с Крайнего Севера. Ну, с Максом понятно – свой, зема, да и чересчур потерпевший. Слава – сибиряк и вэдэвэшник, хоть и не афганец. Мы с Толяном прокатили как друзья, да и бакшиш все ж таки – пять литров крепленого, «чирик» стоит. Разрешили нам четверым в самом конце казармы под свои угловые спаренные койки залезть.

Сверху десантура гуляет: под койку залетает нераспечатанная пачка вьетнамских сигарет (названия уж и не помню – в буфете продавались) и голос спасителя: «Тащитесь, духи!» Да, мы не гордые, конечно, спасибо.

И вот тут, под утро, случился у меня с Максом серьезный разговор. Насколько серьезный, я чуть позже понял.

* * *

Почему он выбрал именно меня, я узнаю позже. Но ему нужны были все. У него не было плана. Не могло быть по определению. Такое не планируют. И ему был нужен я. Очень нужен. Не из-за физического превосходства над любым из членов группы и не потому, что со времени развития моей бессонницы пацаны нянчились со мной, словно с куклой. Ему были нужны мои мозги. Вернее, их бездействие. За последние дни все убедились, что я уже вообще не думаю, а просто знаю. Это сложно объяснить…

Но начал он разговор со мной интересно – на «вы».

– Послушай, Глеб, мне нужна ваша помощь, дело есть…

Я в ответ промычал что-то нечленораздельное. Он продолжил:

– У меня тут должок, вы поможете?

– Ты про что?

– Должок, говорю, поможете?

Я въехал:

– Мирза?

– Угу…

Как-то странно. Макс мне за эти дни показался вообще человеком без эмоций, без сил, без души, а тут на тебе – заговор, месть. Спрашиваю:

– Под шумок?

– Нет, потом…

– В Кундузе? (Вся отправка в ОКСВА шла через Кундуз.)

Он посмотрел на меня своими пустыми глазами и бесцветно ответил:

– Погрузка в четыре. – И после паузы добавил: – Утра…

Ну да… В марте здесь в четыре утра хоть глаз коли. Все упились до зеленых соплей. Рустама нет и не будет до утренней поверки… Да ты, чувак, соображаешь!

Развернулся, чтобы видеть лицо. Подкуриваю сигарету. У самого уже мозги пару дней как вырубились, функционирую на иных, самому не понятных принципах. Все воспринимаю целостно и кусками: чувства, эмоции, желания, мотивации. Все и сразу! Так и чурок своих как рентгеном просветил, все вырубились, можно не возвращаться, а чашму ВДВ подарить – те искать уже не будут, просто не помнят, а эти примут с радостью, им нажраться не впадлу!

Смотрю на Макса и вижу тьму. Там какое-то изображение не такое. Нет ничего, никаких чувств – только действие. Тут до меня доходит. А ведь он его убьет… Без дураков, без всяких понтов. Заколет, что свинью… Это хорошо… Чурки всю команду уроют на месте, до губы не доживем. Еще лучше – устал, спать хочу… До свободы осталось несколько часов (время я тоже интересно тогда воспринимал – как кусок расстояния в метрах: от события – к событию). Какая разница: улетим, прибьют, посадят – ну надо пацану. Чувствую, что надо… Отвечаю:

– Народ. С подъемом – все за Максом. Дело у него… Я пока покемарю.

Как позже выяснилось, «народ» был в курсе. Макс уже перетер и со Славой, и с Толяном. Пацаны испугались… Что и как он собирается делать, Макс не говорил, вообще ничего. «Я эту паскуду увалю…» – тускло и безжизненно, никаких комментариев и блеска в глазах. Но ребята же чувствуют – увалит! Точно – рубанет плоскомордого! А что, а как, а где?! А нигде и никак – молчит Макс, морозится… Ну пацаны его на меня и спихнули. Типа лидер – король банды. Угу, король, полное зомби, и банда – сборная «рюсських пидарасов»!

Тем не менее я слово сказал – сказал, все к бою готовы. Есть кто командует, есть кто делает. Все стало на свои места, ясно и понятно. Как потом рассказывал Толя, все уснули и спали до подъема (по секрету: я-то знаю, что Максим не спал!).

Я уверен, что все так мгновенно разрешилось по той же причине, по которой Рустам совершенно безнаказанно в одиночку мочил лидеров сильных и многочисленных землячеств на глазах у всего кагала. В это невозможно поверить, но у него даже «шестерок» не было. В смысле команды жополизов тире карманных палачей. Рустам сам божество, сам судья, сам палач.

И ответ тут, в этой загадке, я теперь думаю, простой. Рустам был готов к поступку, к действию. Его не интересовали последствия. Он не думал, что будет с головами тех парламентеров, которых он растирал кирзой по плацу. Его не интересовало, насколько глубоки будут порезы от стекла на лице навороченной десантуры и останутся ли целыми его глаза. Либо он был морально готов ответить за содеянное, либо просто не понимал и не задумывался над последствиями.

А скорее всего, мне почему-то именно так кажется, он за свою короткую и слишком бурную жизнь четко усвоил немудреную истину, что человеческая природа в своем подавляющем большинстве гнила. Человек слаб духом и труслив душою. Не готов ни к чему – ни к поступку, ни тем более к ответственности. Ну, изувечил он азера перед строем, ну и что? «Пойдете за него всей толпой писаться? Да куда там! В жопе не кругло! Ведь вы понимаете: раз я его порвал у вас, щенки, на глазах, то и через любого переступлю и печень вырву! Я готов! И сидеть, и под ножами упасть, а вы? Кто тут готов умереть сразу или сидеть полжизни? А?! То-то же! Ты, ты и вот ты – парашу чистить, а остальным – сосать!»

Понял он это и поставил себя вне морали и вне правил. И получилось! Вот он уже и обожествлен. Весь этот зверинец замирал при его появлении. А как весь «бабайстан» на него смотрел – с обожанием! Я думаю, что если бы Рустам действительно захотел какой-то формы культового поклонения, ну там клятву верности на коленях или сапоги лобызать, то все чуреки выстроились бы в строй! Не шучу! Я даже знаю, кто, растолкав всех, встал бы первым в очереди, засвидетельствовать свое почтение, – Мирза! Кто же еще… Эта мерзость не была готова ни к чему. Уверен, что трагедия Макса для этой смуглой обезьяны – просто оплошность. Ну на кой, спрашивается, ему были все эти проблемы с офицерами, с откупами и бакшишами? Ну, прославился средь своих, ну, особо досадил еще одному славянину? Та! Там подвигов и так хватало на два обелиска.

А вот Макс был готов к поступку. Просто он был в иных условиях, и с головой у него, скорее всего, было посложнее и покруче, чем с членом. В смысле проблем. И тем не менее он принял решение и заявил о нем. Второй отморозок – я, решение поддержал и тоже взял часть своей ответственности и за себя, и за друзей. Чего команде теперь мельтешить – нормально, разобрались. Теперь спим.

* * *

В половине четвертого дали подъем. Народ начал собираться. Тут случился неприятный казус: чуть вся операция к чертям не полетела. Подваливают ко мне три чудика престарелых и с ними срань какая-то малолетняя. Главный дедон грозно супит брови и начинает базар: так мол и так, ты душара конченная, а наш земляк и брат по оружию с хреновым бушлатом возвратиться в родную краснознаменную и трижды гвардейскую часть не может. И ремень, кстати, тоже верни на родину! Мы хоть и не десантура, но размазюкаем по полу не хуже!

А мне уж хоть кто! Спрашиваю:

– А что сам не может забрать?

Тут же чувствую сверло в затылке. Разворачиваю башню. Через две койки сидит Макс и своими бездонными зрачками давит мне на больную голову. Понял, братишка! Тупо и молча снимаю бушлат, протягиваю ремень. Взамен получаю куцую шинельку и нечто бывшее когда-то ремнем. Какая теперь разница.

Вышли на улицу. Темень, туман страшный. Промозгло, сыро. Отвратно…

Пацаны рядом. Слава, молодец, тоже как-то слинял с роты (он «местный» – ему не туда) и стоит сзади всех. Понесли бабаев – волоком, на руках, кто как. Гомон сразу поднялся, гвалт какой-то. Бабы орут, дети плачут, урюки ржут, кто-то рыгает. Полный…

Десантура идет враскачку. Обнялись и идут так строем – шатаются и что-то орут, типа – песня. Мы в середине всего этого бедлама.

Толик уцепил меня за руку – потащил куклу. Смещаемся назад, вижу: Мирза, три отморозка из его команды и пара гражданских. Все просто невменяемые. Я как гончая только носом повел – да нормально, Федя, хоть здесь вали! Никто уже ничего не рубит. Кивнул Максу. Он мне. Какая классная штука – телепатия!

Подошли с двух сторон, приняли Мирзу под руки и ведем в колонне. Наши идут сзади. Шли долго, чувствую, КПП рядом. И тут как удар сзади – по мозжечку: «Давай». Я смещаюсь влево. Под моим давлением и Макс, и тем более Мирза меняют направление, и мы втроем вываливаемся из пьяной колонны в боковой проход. Там дальше – туалет КПП. Глухое место. Я останавливаюсь. Макс по инерции протаскивает Мирзу еще метра три и тоже останавливается. Оборачиваюсь. Мимо в тумане проплывают неясные тени. Гомона еще больше, или туман резонирует, или нет… то народ встал – прощаются. Чурки в голос воют. Десантура орет, срывая глотки.

Толян со Славой сзади, озираются. Но не боятся! Чувствую! Если что, мало никому не покажется. Тут и самому Рустаму сейчас халява не обломится. Смотрю на Макса.

Он стоит, держит левой Мирзу. Тот телепается из стороны в сторону, как говно в проруби, ничегошеньки, мразь, не соображает. Правой Макс лезет за пазуху и достает нечто круглое и увесистое. Отходит на шаг и резко рубит этим Мирзу по затылку. Тот как стоял, так и сел на колени – не держали бы его за шиворот, и лег бы. Макс еще три раза подряд с размаху хрястнул его по темечку. Сзади движение! Не смотря, вытянул левую руку и перехватил Славу. Нечего землячку там делать – это их счеты!

Я вдруг понял, что у него в руках. Этот звук… я его знаю на вкус… Гравий! Мы его выгружали у штаба буквально сутки назад. Мелкий, мраморный, красивый и тяжелый – полную грабарку не поднять. Он его в перчатку насыпал и теперь гасит это недоразумение – искру Божию – как кистенем.

А Макс вошел в раж. Четвертый раз заехал на-искось и не удержал воротник. Урюк без единого звука, словно куль с тряпьем, повалился на бок. Перчатка лопнула, и гравий картечью хлестнул мне по сапогам.

Он был уже мертв. Давно. Умер сразу – с первого удара в затылок. Я это знал. Макс это знал. Все это знали.

Макс постоял над телом, оттянулся назад и заехал сапогом в грудь. Тело перевернулось на спину. Он подошел и несколько раз очень расчетливо и «правильно», по науке, ударил сверху вниз ребром каблука в центр груди. Захрустело. Мирза издал некое подобие хрипа – просто воздух из легких. Я подошел и взял Макса за локоть. Он повернул свои стволы и уперся в меня…

Могу поклясться, что в бездонной глубине этих глаз, внутри их, клубился туман! Азадбашский, густой и осязаемый, клочковатый и клубящийся под ветрами, как дым. Он желтый в лживом свете больных фонарей. Ну почему в Средней Азии все фонари желтые?! Почему у него в глазах туман? И почему он заразил им меня? Я это чувствовал на физическом уровне, как перетекание песка из одной руки в другую.

Отшатнулся, но локоть не выпустил. Сказал:

– Все… пошли…

Макс бросил порванную рукавичку на землю и пошел следом за нами.

* * *

Прошли КПП, подождали, пока пьяная толпа рассядется по «КамАЗам». Попрощались со Славой. Коротко и даже сухо.

Сели к нашим защитникам из ВДВ. Те хотя пьяные, а приняли радушно. На войсковом аэродроме нас попытались пересчитать, но потом махнули рукой и дали отмашку.

Через два часа высаживались в Кундузе. На выходе со взлетки мне на глаза попался утренний боец. Я подошел. Их было трое. Голова моя уже просто ничего не соображала, поэтому я, не напрягаясь, просто сказал:

– Бушлат…

Пацаненок затравленно смотрел на меня. Рядом стояли его друзья. Это надо просто попытаться представить: трое солдат – год или больше, не деды, но все же. Напротив замученный, с белками, как у альбиноса, чмарина. На нем жалкие обноски. Он требует свою одежду. Он пытается их раздеть!

Сзади подходили Максим и Толик. Все молчали. В моих глазах клубился чужой туман. Один было начал:

– Ты че, душара… – но, взглянув на Макса, осекся. Манекен начал молча стаскивать бушлат, потом сам протянул ремень. Перекинув одежду через руку, я повернулся и двинул на пересылку. Вроде что-то там кричали про шинельку. Я не помню…

* * *

Зайдя на пересыльный пункт нашего полка, я ввалился в полуземлянку и сел у печи. Ничего не чувствовал и ничего не понимал. Мне нужно было в госпиталь, или умереть, или уснуть.

Появился Толик.

Я спросил, где Макс. Оказалось, что он ушел в санчасть – у него на руках направление в столичный госпиталь. Толян сказал, что чувак передавал мне большое спасибо и взял мой адрес, чтобы написать из Москвы.

Я знал, что он врет…

Максим стал Рустамом…

Максим вне такого дерьма, как пустая благодарность…

Ладно… Ничего не скажу…

Появился какой-то плоскомордый, но я почувствовал, что он не такой, как те. Он что-то спросил, Толян ответил, я проваливался все глубже и глубже. Плоскомордый обратился ко мне – пришлось выплывать наверх… Включился…

Базар как базар – кто, чего, откуда. Уловив некий знак, я спросил, откуда он. Оказалось, из Чувашии. Я когда-то, в прошлой жизни, это уже знал: половина кундузской автороты – чуваши, марийцы и мордва. Уточнил, откуда именно. Он удивился – а на кой это мне. Я сказал, что бывал там – мать родом с Цивильска, это под Канашем.

Через пять минут Толик сидел на половине автомобилистов, жрал что-то удивительно вкусное и совершенно искренне беспокоился о моем состоянии.

Я этого уже не помню – спал двое суток. Встал больным, разбитым, с дикой головной болью и осознал: я выздоравливаю.

* * *

Выздоровление оказалось неполным. Нечто во мне безвозвратно изменилось. И главное, туман Азадбаша иногда оживал в моих глазах. Первый раз он напомнил о себе через пару недель после возвращения.

Поставили в караул. Первый мой караул. Самый страшный дед – Ванька Дрозд – был разводящим. Нашел, дурко, повод отвязаться. И нарвался… Лег… Дедушка! Амбал! Гроза всех духов был вырублен с одного удара… левой руки. Наполучал Дрозд поджопников так, что неделю сидеть не мог (это он, начав подниматься с земли, стал рукой шарить в поисках автомата, который я уже забрал, а потом додумался, ведя меня на пост, гавкать по дороге и обещать все казни ада).

Деды с дембелями разобраться «с этим отмороженным» впрямую не решились и на четверо суток загнали меня в наряды, не давая спать. Ха, ха, ха… Короче, никто ничего так и не понял.

Пришли первые молодые – наша «замена». Сначала пехота с карантинов, потом «спецы» с учебок. Жизнь упростилась. Естественно, у нас и в помине не было азадбашского беспредела, но все же армия-то советская.

* * *

Отгремел и мой приказ. Я уже и не дембель – «гражданский», служить еще, правда, полгода. Ну да ладно… свыклись.

В октябре 84-го сижу в расположении связистов, прямо напротив своей оружейки. Общаюсь с земляком. Слышу крики, мат. Поднимаю глаза. Годовалый из моей роты лупит молодого. Кличка у «черпака» была Киргиз. Он действительно из Киргизии. Отслужил у нас полгода. Прибыл из учебки – механик-водитель. Ничем себя не проявлял раньше, а тут, бля, разошелся. Дедушка хренов.

Сам здоровый, не выше меня, но все равно хорошо за метр семьдесят и крепкий. Молодой – ростом с пулемет Калашникова – пытается вырваться.

В этот момент Киргиз размашисто, с «провалом» засаживает молодому пыром в пах… Какой до боли знакомый удар! Я это уже видел…

Время вновь выкинуло свой фирменный фортель. Встало… Заклубился желтый туман. В замершем вязком пространстве поднимаюсь и, словно тяжелый крейсер, плыву к оружейке. Там события разворачиваются полным ходом, но при этом как в замедленной съемке. Драка перекатилась на территорию оружейной. Старший сержант Сашка Михеев, замстаршины роты, пытается оттянуть Киргиза. Плоскомордый озверел и кидается на деда. Михеев, недолго думая, хватает саперную лопатку и бьет того по роже. Бьет неправильно. Не рубит, а тыкает ребром. Все равно хватило. Рассек бровь и щеку под щелкой глаза. Урюк визжит и вцепляется в сержантские грудки. Тот вдруг видит меня и замирает. Успел, наверное, в глазки заглянуть.

Уже недолго, полметра от силы… я позади урюка, за спиной. Но мне нужно пространство. Вновь обретено счастье не размышлять… И теперь я многое умею. Слишком многое. Их – и Киргиза, и Михеева – уже так не учили. Мне повезло. Им – нет…

Я беру одной рукой чурку за воротник и, продолжая его движение, начинаю менять траекторию. Он описывает стремительный полукруг. Теперь плоскомордый стоит спиной к оружейке. Я наступаю ногой под правое колено, и он начинает садиться вниз. Но я все равно быстрее. Намного… На порядок! Время – оно избрало меня…

Левой ногой заступил перед ним и прижался пахом к его лопатке. Левым предплечьем ловлю его шею. Правую ладонь накладываю ему на затылок, а кистью левой фиксирую локтевой сгиб. Хорошо взялся, плотно… руки связались в деревянный ворот. И потянул…

Не руками, не спиной и даже не ногами. Всем естеством своим начал медленно вытягивать эту суку вверх.

Не было ненависти, не было злости, вообще чувств не было. Только ощущение запредельной гармонии, слияния с окружающим, с миром… как пробуждение от сладкого сна… как наслаждение суровым черным блюзом… тягучее, мягкое, сонное, теплое… с истомой…

Киргиз что-то хрюкнул вначале и начал судорожно скрести руками. Я видел, как его ногти, обламываясь и кровоточа, сучили по моему плечу.

Я не торопился… мы со временем на «ты»…

Вообще это быстрый прием. Есть три варианта: можно потянуть пальцами, и, если повезет, пережмется сонная артерия. Можно и нужно давить рукой в затылок, опуская голову вниз и проворачивая левую руку от себя, лучевой костью загоняя ему кадык по самое «не хочу». И этого я не делал. А можно вообще отпустить его колено и, зашагнув правой за левую ногу, не отпуская головы, резко повернуться всем корпусом.

Вот интересно, какая картинка перед глазами, если твоя башка, обернувшись на 270 градусов, «равнение налево» делает?

Но и проворачивать я тоже не стал… Я его душил тупо, как тогда говорили – «на физике», и не давая никаких шансов. Долго и наверняка очень мучительно.

Передо мной выросли двое – Сашка Михеев и Санек Катаев. Что-то кричали, но руками не трогали. Страшно…

Киргиз начал конвульсивно дергаться. С последним рывком тела я его отпустил, обошел упавшее тело и прошел сквозь очумевших пацанов…

Мне было хорошо…

Все встало на свои места…

Я отстоял свой пост…

Азадбаш – умер…

Я – выздоровел…

* * *

Как пацаны его откачивали и как плоскомордого приводили в себя в санчасти, я не спрашивал. Все равно… На разборе полетов мой взводный пообещал добить Киргиза по выходу с губы (новый ротный, капитан Степанов, после краткого разбирательства залупил тому «десятку»).

Мои дембеля пожали плечами: на хрен тебе это надо? Что тут можно объяснить – мне двадцать лет понадобилось на осмысление!

Деды посмеялись…

Молодые причислили к лику…

Вечером того дня я лежал в своей палатке и отдыхал душою. Зашел мой «младший брат» Санек Катаев:

– Глебыч, там с тобой Михеев поговорить хочет…

– Меня что, командиром батальона назначили?

Санек не понял. Смотрит.

– Да пусть заходит, Саня, вы че тут официалку разводите!

– Да ладно, Глебыч, не выделывайся, выйди к пацану.

– О-о-о…

Выхожу. Сидит в курилке несчастный Санек Михеев. Подсаживаюсь. Он бросает свою сигарету, вытаскивает пачку «цивильных» – с фильтром. Закуриваем. Молчим…

– С Юрцом все нормально…

Я отвечаю:

– Хорошо…

Юрец – это молодой, выхвативший от Киргиза. Я распорядился, чтобы его кто-то из сержантов сопроводил в санчасть на медосмотр. Мало ли чего, может, он стесняется. Я-то удар видел, и мне плевать на заверения, что, мол, все нормально – не попали.

– Я этому урюку отнес на губу чай и хлеб…

Что, братишка, совесть взыграла? На кой она тебе, родной, в этом мире уродливом? Спрашиваю:

– Не подох?

– Нет… Поначалу периодически задыхался, но потом ничего – оклыгался.

– Жаль…

– Не знаю… Врачи говорят, могут быть последствия. Серьезно…

– Не будет ничего.

– В смысле?

– Ничего, расслабься…

Докурили. Попрощались. Разошлись.

Он пошел по своим замстаршинским делам, а я к Толяну, в «пятую». Хоть и не друзья, но на косячок сообразить с ним всегда можно было.

Хороший пацан был. Санька Михеев. Погиб глупо. Дома, сразу после армии. Перекинулся на тракторе в своей Ростовской области…

* * *

Вот такая вот история… про стойких оловянных солдатиков.



 

Категория: Солдатская сага. Глеб Бобров |

Просмотров: 49
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:

"Сохраните только память о нас, и мы ничего не потеряем, уйдя из жизни…”







Поиск

Форма входа

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Copyright MyCorp © 2018 |