Четверг, 13.08.2020, 20:21 





Главная » Статьи » Солдатская сага. Глеб Бобров

Приговоренный
 


Приговоренный

Этот случай произошел в сентябрьской колонне 1983 года. Третьим взводом тогда командовал лейтенант Быстров. Мы его за глаза звали Серега, хотя ему было хорошо за двадцать пять, для армии возраст уже солидный. А возможно, потому, что Серега был «залетчиком» самого бесперспективного толка – отказником. Он не хотел служить.

Такое в армии случается: поступил в военное училище в семнадцать, учиться думать самостоятельно начал в двадцать… Конечно, можно было приспособиться и в армии, найти тепленькое местечко, но Серега об этом и слушать не хотел – «в падлу»! Уйти из вооруженных сил «по-хорошему» в то время было все равно что якуту выехать на ПМЖ в Израиль. Поэтому оставалось лишь два пути: либо навсегда заболеть, либо служить так, чтобы сами отпустили, – от греха подальше. Серега именно на это и был нацелен.

Но конфликтовал он только с армией как таковой, солдат же берег и, как это ни странно, уважал. Мы ему, естественно, платили тем же. Напоследок, перед своим неизбежным и скорым дембелем, Серега решил подготовить нас семерых, осенников 1982 года, так, чтобы мы выжили сами и, когда уйдут деды, помогли уцелеть остальным, прибывшим на замену. Для этого он, оставив старослужащих в покое, чему они безмерно обрадовались, везде таскал нас за собой. А приходилось Сереге несладко, ведь и ротный у нас был залетчиком еще тем. В общем, два сапога пара. При таком раскладе, известное дело, добра не жди. Мы и не ждали. И в ту колонну половина нашего взвода угодила в боевой дозор.

Три четверти дороги колонна, как правило, идет пешком – опасные участки, мины. Впереди уступами движутся саперы; группа номер один, со щупами и легкими миноискателями, снимает противопехотки; вторая с собаками ищет знаменитые пластиковые «итальянки» (миноискатели их практически не брали – всего грамм металла, какая-то деталь взрывателя) и основная – фугасы.

Страшная вещь эти фугасы. На метр-полтора вкапывается в землю ящик или, еще чаще, мешок взрывчатки. На поверхность пропускаются две тоненькие проволочки от детонатора и батарейки. Потом немудреная система из двух жестяных полосочек и пары спичек. Вот и все! Люди могут годами ходить – не подорвутся, а от танка оставит такое, что и в металлолом не примут. Да еще и коварно как: несколько машин успевают пройти, а на третьей или четвертой фугас срабатывает. Миноискатель, как правило, его не берет, а вот собаки находят. Не всегда, к сожалению.

Последняя, третья, группа так и называлась: «последний звонок». Саперы в этой группе работали с импортными, кажется гэдээровскими, глубинными, особо чувствительными миноискателями, прослушивали землю на полтора метра. И шли всегда на значительной дистанции друг от друга, чтобы передние не мешали. Саперов подпирали один-два танка, всегда с противоминными тралами. Ну а следом шли уже все остальные подразделения.

Так и ходили пару лет, пока духи не пришли к глубокому умозаключению: если устроить засаду и перестрелять саперов, то колонна останется без прикрытия и можно будет, не теряя людей на обстрелах, обойтись одним минированием. Замысел их удался: четверых солдат саперной роты отправили в госпиталь, двоих навсегда «домой», а очередную колонну довели с целым букетом подрывов.

Вот после того командование и ввело в практику боевые дозоры. Человек десять, след в след, шли метрах в трехстах перед саперами и, проклиная все на свете, смотрели больше себе под ноги, чем по сторонам. А еще дозорам вменили в обязанность на серпантинах и участках, где дорога опиралась на скалы, выискивать бортовые мины – нечто среднее между одноразовым гранатометом и взрывным устройством, игрушка очень дорогая и очень эффективная.

За три недели до начала операции Серега повел нас в саперную роту к матерому прапорщику-подрывнику на инструктаж. И потом водил ежедневно на два часа. Перед самой же операцией невзначай порадовал:

– Мужики! Мы в колонне – первые.

Кто-то поинтересовался:

– Вместо саперов, что ли?

Серега ответил:

– Не вместо, а впереди.

Деды сразу заартачились и начали стонать про дембель и про маму того, кто все это придумал. Серега долго смеялся, а потом, хлопнув в ладоши, сказал:

– Ну, хватит, хватит! Что вы ноете? Успокойтесь – «черпаки» пойдут со мной, а вы, доходяги, – с замполитом.

Старички расслабленно выдохнули, да и мы обрадовались: со взводным по ровной дорожке шлепать, да еще летом, да еще и без пристального ока штабных отцов-командиров – чего больше надобно? Да и боевой пыл у нас в самом разгаре: до приказа – год, до дембеля – полтора с хвостиком. Пошли…

* * *

К середине первого дня проскочили «точку» Карамакар, спешились и потопали ножками. Жара под сорок. Через два часа начисто забыли о бортовых минах, а еще через пару – о минах вообще. До воды бы добраться! Потом вышли из положения – послали гонца к своим машинам. Через час он вернулся весь в пене, пыли и соли. У машин дорвался до воды, а пока до нас добежал, все вышло и высохнуть успело, одна радость – бронежилет изнутри мокрый все еще, распахнулся – продувает. Мы посмеялись и в один присест выхлестали всю принесенную воду. Послали следующего… Пока до «точки» добрались, до меня очередь быть гонцом так и не дошла – какое счастье.

На другой день было полегче – втянулись. Оказалось, что можно и на такой работенке с умом устроиться. Делали так: отрывались на километр-полтора, находили позицию с хорошим обзором, желательно в тени, и садились отдыхать, ждать саперов. Им же доставалось больше всех. Собаки у пацанов, и те к концу дня работать отказывались – морды в сторону воротили и фляги с хозяйских поясов чуть ли не в наглую сгрызали.

В той колонне все, правда, было как-то подозрительно спокойно. Всего пару раз через реку мы заметили наблюдателей. Одного умудрился шлепнуть из автомата метров за семьсот сержант Куделя, единственный из дедулек, захотевший пойти с нами. Остальные исчезли. Разок обстреляли и нас, но как-то лениво, не заводясь и не очень прицельно. Саперы же наши не дремали: сняли несколько мин и, кажется, фугас.

А за «точкой» Артедджелау Серега, шутя, подстрелил огромную птицу…

Поджидая саперов, мы в очередной раз залегли в скалах и вдруг видим: то ли орел, то ли гриф идет на посадку прямо на наши позиции. Лежим, смотрим. Метрах в пятидесяти от нас и в нескольких шагах от обрыва орел сел. Серовато-коричневый, шея длинная, почти голая, и очень крупный – мне почему-то казалось, что они значительно меньше. Серега, недолго думая, медленно подтянул автомат, поднял, не спеша прицелился и попал орлу в шею. Птица дернулась, припала на одну лапу и, как палку, воткнула голову в камни.

Серега заорал:

– Бобер!

Я сорвался и кинулся за добычей.

Недаром говорят: орел – гордая птица. Пока я бежал, он с трудом поднял голову, в два приема встал на лапы и, пошатываясь, двинулся к краю обрыва.

Мне, честно говоря, было его откровенно жаль, но охотничий азарт молодого дурака перевесил. Я рванул затвор, вскинул и… не успел – орел ринулся в пропасть. Добежав до края, я уже ничего не увидел. Может быть, ему удалось встать на крыло и уйти, или, скорее всего, орел предпочел погибнуть в ревущей Кокче, но не дать безмозглой солдатне свернуть себе шею.

На четвертый день мы дошли до «точки» Третий мост. Утром появились машины кишимского батальона – вышли встречать. Мы вздохнули посвободнее. Теперь на каждом километре можно было разжиться водой у рассыпанных цепью по-над дорогой бээмпэшек боевого охранения.

* * *

Уже под вечер, когда мы подходили к Кишиму, позади нас тяжко и страшно грохнуло. Можно было вообще в армии не служить, чтобы понять – не мина. Но мы все равно остановились и хорошенько осмотрелись. Серега, немного подумав, скомандовал:

– Назад!

И правильно сделал, где подрыв – там и засада, отрываться не резон. Лучше уйти под прикрытие танков.

Мы потрусили назад и увидели жуткое зрелище. Посередине дороги наискось стоял развороченный корпус танка. Как издевательство над здравым смыслом на нем выглядели совершенно целые тралы – фугас сработал прямо под днищем. Впрочем, все по правилам: контактные пластины на два-три метра были выдвинуты от заряда, танк наехал передком, а фугас сработал на середине корпуса.

Танковая башня была сорвана и, перевернутая, валялась в десяти шагах от вздутого, покореженного остова. Во время взрыва, и это было видно сразу, сдетонировал находящийся внутри машины боекомплект.

Когда мы подошли, вокруг останков уже стояли саперы, разведчики и одна БМП кишимовцев, находившихся неподалеку в охранении. Собаки поскуливали и тащили поводки прочь, солдаты молчали.

Первый раз в жизни я видел «полный подрыв». Раньше я знал о нем лишь из рассказов стариков, но довелось увидеть и самому. Вместе с другими ребятами взвода я подошел к танку и заглянул в башню. Подошел и Серега.

Как описать увиденное, я не знаю… На краю раззявленной, словно колодец в бездну, башни лежал ошметок черепа, именно черепа, а не головы, потому что кожа была скальпирована, остатки лицевых мышц сорваны и обуглены, мозги куда-то делись, а кровь, почерневшая от жара, копоти и пыли, на кровь уже не походила. И вот посередине этой черно-бордовой обугленной плошки, останки человека в которой мог рассмотреть разве что профессиональный анатом, горел глаз. Непонятно каким чудом уцелевший, лишенный привычного обрамления и от этого еще более жуткий, устремленный в никуда, зеленовато-серый, подернутый мутной пеленой мертвый человеческий глаз… правый.

Внутри же танка было во сто крат страшнее…

Но меня от страха не сотрясало, не мутило (это только в бездарном кино случается), я лишь отчетливо в тот момент почувствовал: вот она – смерть! Вот и такой она бывает…

Мы угрюмо закурили, а Серега тут же завелся с лейтенантом, командиром кишимской машины. Начало спора я пропустил. Но потом до моего сознания дошло злобное шипение Сереги:

– Ты, парень, на свою сраку сейчас неприятностей выпросишь! Я – в боевом дозоре, а ты, гуля, в обеспечении. Вот и обеспечивай! Нет – я выйду на «Мимозу», лично ему сейчас подчиняюсь, и ты тогда ляжешь рядом с этими! Понял?! Делай что сказали, и быстро! – Серега отошел от побелевшего лейтенантика, в бешенстве швырнул початую сигарету в пыль и сразу же закурил новую.

Мы подошли к нему втроем: сержант Куделя, Валерка Доброхвалов и я. Серега еще не остыл:

– Вот гондон! Не хочет трупы забирать!

Мы выпучили глаза:

– Как это?

– А вот так! Говорит, соберите, сложите у дороги и сообщите по связи – кому надо, подъедут, заберут. Подонок! – Серега длинно и грязно выматерился.

Тут появился Шурик Хрипко, он быстро сообразил что к чему и сразу предложил:

– А че мы стоим? Пошли харю набьем!

Серега взвился пуще прежнего:

– Я тебе сейчас начищу – мама не узнает!

Мы примолкли.

А на машине кишимцев уже началась настоящая битва – решали, кому идти собирать останки танкистов.

Молодой лейтенант, уже хорошо заведенный Серегой, посылал молодого. Остальные солдаты, явно старослужащие, воротили морды в сторону и прятали глаза. Молодой упирался. Тогда осатаневший в конец офицер взревел, выдал серию нечленораздельной похабщины и с нескольких ударов ногами сбил его с брони. Солдатик поднялся с земли. Положил автомат на ребристор и обреченно поплелся к танковой башне. Обошел ее вокруг, примерился, а потом полез внутрь. Мы молчали…

Странно, но я очень хорошо его помню. Маленький, худой, сутуловатый, ноги полусогнуты в коленях – типичная фигурка жалкого чмыря. Лицо узкое, востренькое, посеревшее. Кожа как плохо промешанное ржаное тесто. Угри… Во всем облике – крик души: «Покою!»

Солдатик копошился внутри несколько минут, потом, выпрямившись, появился над срезом башни и положил нечто на противоположный от обломка черепа край. Вокруг танка стояли человек двадцать, и все почти ощутимо, в голос заскрипели зубами: «Чмо-о!» А Валера не выдержал и полез вытаскивать из вещмешка свою плащ-палатку. Куделя помялся и нехотя протянул:

– Дед потом шкуру спустит…

Но тут вмешался взводный:

– Ладно, Валерка, давай!

Куделя замолчал, кивнул Валерке, и тот пошел к башне.

– На! Не мучайся…

Солдатик поднял очумелый взгляд, кое-как принял плащ-палатку и опять скрылся внутри башни.

Минут двадцать мы стояли и смотрели, как он там возится. Никто не порывался ему помочь. Еще через двадцать минут все было окончено. Экипаж из трех человек, находившихся в башне, поместился в одну плащ-палатку, механик-водитель – в другую. Крест-накрест связали концы и закинули узлы на кишимскую БМП. Дальше пока не двигались – ждали комполка.

Солдатик отошел в сторонку. Он напоминал временно ожившего мертвеца. Во всем его виде просматривалась какая-то печать безнадежности. Казалось, он уже не принадлежит этому миру, казалось, что он УЖЕ умер. Все смотрели на него, не отводя глаз. И тут Серега вполголоса, почти шепотом произнес:

– Готов пацан!

Мы повернули головы:

– Что?

– Отбегался, говорю…

Это было настолько созвучно моим мыслям, что я почувствовал, как что-то дернулось и сжалось у меня в груди. Я не удержался и переспросил:

– Как это?

Серега вздохнул и нехотя процедил:

– Покойник он! Увидите…

Мы переглянулись, и, я уверен, еще не один из нас внутренне вздрогнул.

Солдатик тем временем отошел от танка, сел на камень и уставился куда-то за реку. Шурик немного помялся, а потом направился к нему и, прикурив, ткнул сигарету. Солдатик не увидел ее. Тогда Шурик легонько тронул его за плечо.

Солдатик повернул голову и встал. Несколько мгновений он непонимающе смотрел на незнакомого, вымученно улыбавшегося бойца. Потом все понял и начал вытирать руки. Сначала он провел ими по бедрам, потом, приседая, от ягодиц до самых сапог. Потом пристально посмотрел на руки, вытер их еще раз о бока и лишь после этого аккуратно взял протянутую сигарету и сел на свой камень.

Кто-то с его машины заржал, но тут же, осекшись, заткнулся.

Вскоре примчался Сидоров. Не спускаясь с кашээмки, он мастерски выматерил саперов, танкистов, нас, разведчиков, кишимцев, духов и остальную «безмозглую сволочь». Все стремглав кинулись от него в разные стороны.

А через пару часов подразделения пришли на «точку» Кишим.

* * *

Мы, дозорная группа, были освобождены от всех нарядов и тут же завалились спать на первом попавшемся свободном месте. Встали в полдень. Полк принимал колонну, и нас целых двенадцать часов никто не тревожил. Назад колонна должна была ехать, а не идти пешком: боевое охранение до «точки» Третий мост осталось на участке, и дорога назад обещала быть неопасной. По крайней мере в нашем сопровождении она не нуждалась.

Серега утром смотался в штабную землянку на совещание, а потом куда-то в глубь колонны. Вернулся он через полчаса расхлыстанный, взъерошенный, с бешеными глазами и разбитым кулаком правой руки. Мы подскочили и ринулись к нему, но нас опередил ротный:

– Куда?! Яп-понский бог!..

Ну, если Пухов помянул Страну восходящего солнца, то под руку ему лучше не соваться. Через минуту к ним подошел замполит, и они втроем полезли на командирскую сто сорок первую. Проговорили, наверное, с час. Потом Серега опять куда-то умчался и появился только перед самым отбоем.

Мы несколько раз до этого подходили к Пухову, надеясь узнать, что же там случилось с нашим командиром, но тот в особые разговоры с нами не вступал:

– У него спросите!

Наконец Серега вернулся, подошел к нам и мрачно обвел тяжелым взглядом напряженные наши лица:

– Ночью обстреляли несколько машин охранения… – и после долгой паузы добавил: – А пацана того убили…

Никто из нас не спросил какого. Лишь кто-то хрипло поинтересовался:

– Как?

– Снайпер… Из Баланджери. Снял с идущей машины. Всего один выстрел, в голову… Они даже останавливаться не стали!

Мы только выдохнули, и опять кто-то спросил:

– Как не стали?

– А вот так! С-с-суки зловонные… – Серега яростно выругался. – Ладно, отбой… В четыре выходим. До Третьего на машинах, а потом опять в том же порядке.

Никто сразу не лег. Мы долго обсуждали новость, гадали и так и эдак, а перед тем как «отбиться», втроем подошли к одинокому Сереге. Залезли на броню, угостились «цивильными»… Несколько минут молчали, не решаясь расспрашивать подробности. Серега начал сам:

– И шанса парню не дала! Хлоп, и приехали…

Тут я не вытерпел и спросил о том, что давно уже вертелось на языке:

– Куда попал?

– Куда?! – Серега резко глянул мне в глаза, потом отвернулся и глухо, как будто говорил лишь самому себе, ответил:

– Вошла в затылок… слева, а вышла у переносицы… Глаз выбила… – после этого снова вспомнил обо мне, смерил меня долгим пронзительным взглядом и медленно закончил:

– В правый… Пойди посмотри – у затоки, где санчасть их…

Мы собрались идти втроем, но Валерка вдруг нарушил наше затянувшееся молчание:

– Был и у него шанс!

От неожиданности мы все как по команде сели на места, даже Серега.

– Что ты несешь! Какой шанс?!

– Был шанс, – упрямо повторил Валера. – Один… – и резко, немного неестественным голосом, закончил: – Летеху своего на хер послать!


Супец

Июнь 1983 года, первый день бахаракской операции «Возмездие». На «точку» прилетели утром, только вылезли из любовно именуемых коровами «Ми-6», как нас тут же погнали: «Получайте БК». Случившееся здесь в прошлый раз все помнили хорошо и поэтому грузились под завязку, с перебором даже.

Вдруг подскакивает какой-то штабной и командует: «Каждому по десять «Ф-1»; пулеметчикам – по пять!» (а пулеметчики обычно вообще гранат с собой не брали). Сразу стало понятно: «прогулка» – с заходом в кишлаки. Взяли гранаты. Тут новый приказ: «Часть сухпая можно оставить, потом на вертолетах выкинут». Выкинут – не выкинут, это вилами по воде, но все равно команда хорошая: тащить в июне – под пятьдесят на столбике! – на себе лишний груз никому не хочется. Взяли жратвы всего на два дня, да и то кашу на «точке» тут же выбросили. Ну ничего, сидим, ждем.

Подходит старший лейтенант Пухов, глаза горят, автомат с плеча на плечо перебрасывает, как конь, – секунды на месте устоять не может. По всему виду ясно: чешутся у Пухова руки, хорошо его в прошлый раз духи зацепили… Еще бы! Он слово себе дал не потерять в боях ни одного человека. А при Бахаракском погроме, фактически в операции не участвуя, четвертая МСР потеряла ранеными три человека, причем одного, ефрейтора Баранцова, впоследствии комиссовали с первой группой. Кстати, слово свое Пухов потом сдержал: за время его командования в роте никто не погиб. А до него четвертая мотострелковая уже успела поиметь свой «скорбный список» из четырнадцати имен. Заимеет и после, когда Пухов уйдет по замене. К весне 1985 года к «списку» добавят еще пятерых. Но пока Виктор Григорьевич Пухов был в роте и сводил с бабаями свои личные счеты…

Построил нас, помолчал и тихо начал:

– Так, мужики… Выходим через двадцать минут. Покурить, на горшок и прочее… Пусть кто-то мне на переходе заикнется – суровой нитью затяну! – Потом он поставил задачу первым взводам и вдруг обратился к нашему взводному Быстрову: – А ты, Серега, со своими архаровцами идешь вот на эту точку! – Пухов показал место на карте. – Будешь прикрывать правый фланг всей роты и лично мою задницу, понял? Идти вам чуть дальше, чем остальным, но тут недалеко – восемь с половиной по карте. Возьмешь одного человека с первого взвода в помощь на АГС. И еще с тобой пойдет Саша Рабинович, чтоб нескучно было. Да! Минбат сядет как раз между тобой и мной, но идти будет с вами. Все ясно? – и уже обращаясь к нам: – Ну все, мужики, вперед! И в штаны не делать – прорвемся! И не забудьте: за каждого пленного – десять суток гауптвахты… И по харе – от меня лично!

Через двадцать минут, растянувшись длинной цепью, четвертая рота и минометная батарея вползали в зеленую зону.

Первый подъем начался буквально через тридцать минут после выхода, где-то в шестнадцать ноль-ноль. За час одолели хребет и начали спуск. Через махонькую долинку перед нами возвысилась новая громадина. Глянули – приуныли. Но Серега приободрил:

– Ну, что сопли распустили?! Сейчас перевалим, там вообще не долина – ущельице, а следующий перевал – наш. Поднялись, пробежались по гребню и дома! Ну! Давай, пехота, шевели штанами!

Пока вскарабкались, отдышались, спустились и снова начали подъем, последний, было около двенадцати ночи. Под ноги все чаще стали попадаться банки с кашей и тушенкой – выбрасывали и раскаивались те, кто пожадничал на «точке». К двум часам ночи умолкли подбадривающие шутки офицеров. Дольше всех держались замполит роты Рабинович и командир минометчиков капитан Белов. Но к трем часам и у них осталась всего одна «шутка». Леха Белов стонал: «Шу-рик. Ты еще дышишь?» На что наш замполит отвечал: «Ле-ша! Иди в жопу!» И так – всю дорогу…

Я немало «полазил» по Бадахшану, однажды меня всей ротой три дня тащили на себе, но этот маршрут был самый кошмарный за всю мою службу. Вообще в афганских горах солдат идет «на автопилоте» только в том случае, если знает свою цель. Увидит назначенную высоту – значит, доползет, даже если она за семьдесят километров. Но если солдату сказать: «Вот та высота – наша, и на ней привал!» – а потом передумать и назначить привал на следующей, а на следующей – еще на следующей, он вырубится уже на двадцатом километре. На этот раз случилось именно подобное, но офицеры были здесь совершенно ни при чем.

Главный хребет поднимался террасами, а между ними были небольшие, всего квадратов в сто, каменистые площадки. Пока карабкаемся по скалам, видим небо у края уступа. Ну, кажется, все – дошли. Но только выползем наверх, как перед нами открывается крошечная эта площадка – взводу разложиться негде, а над ней новая каменная стена до самых звезд. И до того дошло, что офицеры вместе с солдатами тащили тяжелое вооружение. Даже Пухов, со своим неунывающим радикулитом, и тот половину последнего подъема попеременно волок на себе ПК двоих очумевших пулеметчиков. Вот тебе и восемь с небольшим по карте…

К пяти утра поднялись на свою «три сто десять». Попадали… Какой там окапываться, позиции готовить – приходите, берите голыми руками, хоть любите, через «Е», – не встанем. Часа через полтора отошли, тут новая команда: «Вперед!» Потопали…

Долго спускались по змеевидному серпантину, потом первый кишлак, за ним второй и пошло-поехало: один за другим. Называлось это чудо – шмон зеленки.

Под вечер упал любимый стукачок и жополиз третьего взвода Лешенька Тортилла. Распластался по дороге, отшвырнул от себя тело АГС и ревет как белуга: «Пристрели-и-ите! Дальше не пойду-у-у!» Попытались вразумить – не получилось. Пару раз врезали – безрезультатно. А батальон уходит! Все! В общем, надо взваливать эту морду на себя и тащить вместе с гранатометом. Тут появляется Пухов: «В чем дело?» Объясняем – так, мол, и так. Пухов подходит к «подыхающему», на ходу скидывает с плеча «АКС», передергивает затвор и спокойно так, буднично просит:

– Леша, рот открой…

В его интонации, в его внешнем облике было что-то такое, отчего Тортилла сразу затих, молча встал, поднял ранец с гранатометом и понуро побрел дальше. Мы наблюдали за ним молча, и лишь один Быстров не выдержал:

– Гриценок! Что-то он быстро тебя вылечил, а?

Тортилла не ответил…

Вечером полк полностью вошел в долину. Ночевку мы разбили на каком-то холме. Вокруг по склону и на соседних высотках расположились другие подразделения. Наутро повальный шмон продолжился по полной программе. Перед выходом Серега построил нас и поставил боевую задачу:

– Значит так, взвод. Все, что тут говорили по связи, – полное дерьмо! У нас задача одна – третий день без жратвы! Сухпая не было, нет и когда будет – неизвестно. То, что вы по дороге выкинули, никого не волнует (был употреблен иной, близкий по значению термин). Все ясно? Вперед!

Первый же кишлак оказался и самым удачным: взводный с ходу подстрелил молодого барашка. Скотинка резвая, однако: как только заприметил первых бойцов, тут же деру дал, да не тут-то было! Только что и успел жопкой кучеряво обосранной пару раз тряхнуть на прощанье – 5,45 все ж быстрее, однако.

Резво затащили его в какую-то клуню, Быстров тут же достал предмет зависти всех офицеров батальона – треугольный, острый как бритва трофейный нож и мастерски, за каких-то пять минут, барашка разделал. Все мясо мы сложили в полиэтиленовый пакет от осветительных ракет и пошли на следующее прочесывание.

В конце дня Валерка подстрелил курицу, но то ли птица оказалась мелковатой, то ли СВД для такой дичи чересчур сильное средство: от курочки остались только окорочка, часть крылышка да шейка с головой. По образному выражению «замка» Димки Кудели – рассосалась. Ну да ничего – пошло в тот же пакетик. И уж перед самым привалом подстрелили еще одну курицу, на этот раз более удачно. Серега разделал ее еще более виртуозно: отсек ноги, голову и часть крыльев, потом одним ударом своего восточного кинжала развалил надвое, выпотрошил и, вместе с перьями сняв шкурку, уложился в какие-то пару минут. Профи!

Поздним вечером поднялись на ночлег. Прямо под холмом, метрах в пятистах, раскинулся огромный кишлак. И мы в том районе были не единственными: под нами, на склоне, расположилась шестая рота, а чуть правее и ниже – разведка. Поэтому пошли в кишлак не сразу, а только через час после того, как по связи был дан отбой – «один-один» (т. е. один боец спит – один дежурит).

Серега взял с собой троих: «замка» Куделю, Валерку и меня. Потопали вниз через позиции разведроты, чтоб не переть с бурдюком воды, пятнадцатилитровым ведром и подозрительным пакетом под мышкой через окопы родного батальона.

В кишлаке то тут то там раздавались подозрительные шорохи: не мы одни такие умные, есть всем хочется. Побродили немного, напоролись на четверых дедов первого взвода – чуть не перестреляли друг друга впотьмах, а потом сыскали и себе подходящую усадьбу – побольше да на отшибе. Зашли. Дом разделен на две части. В нашей половине никого и, естественно, голо. Явно хозяева уходили не с пустыми руками. Маленькая печурка у дверей сделана «по черному» – в потолке дыра.

Быстров посадил Валеру напротив входа, в тень, меня послал искать топливо, а сам, пока Куделя доводил и заливал мясо водой, занялся печью. Вязанка сухой травы, висевшая у дверного проема и пущенная на растопку, оказалась не чем иным, как коноплей. Пока поняли, в чем дело, потушили и выкинули тлеющий и жирно чадящий ком от дыма, затянувшего, как в русской бане, всю верхнюю половину помещения, всем от души «захорошело».

Я быстренько отыскал во дворе сарай с большими стопами кизяка, Димка настрогал щепы с какой-то палки – и дело пошло. И хотя кизячный «уголек» вонял похлеще любой анаши, да и глаза как от перца резало, горел он не хуже газа. Оглянуться не успели, как вода закипела.

Бульон, конечно, великая вещь, но Серега сразу сказал: «Супец на войне – первое дело… после водки, баб, долгого сна и хорошего командира!» (На вопрос: «А какой командир хороший?» – он всегда неизменно отвечал: «Тот, что не сука!») Ну, супец так супец. Оставили снайпера в засаде, а сами полезли рыться по хозяйским закромам. Ничего, понятно, не нашли, вернулись и стали дожидаться пустого бульончика. Кизяк между тем перегорел, и пошел я во двор за новой партией.

Не успел подойти к сараю, как слышу слабый шорох за воротами. Тихонько снимаю автомат и вжимаюсь в тень, даже испугаться толком не успел. Створка ворот с легким скрипом открывается, и в нее просовывается крошечная головка в чалме, а потом и сам обладатель этой чалмы – сухонький дедуля, метра полтора ростом. Он огляделся, при лунном свете меня в тени навеса не заметил и, крадучись, сделал пару шагов во двор.

Дедушка не дедушка, в темноте не разобрать. Легонько втыкаю ему ствол меж лопаток, левой рукой беру за горло, чуть свожу пальчики и шепчу в замершее ухо: «Бура, дусс… («Пошли, друг»). То ли фарси для него – родной язык, то ли по жизни все на лету схватывал, но дедок послушно засеменил в дом.

Дальше объяснялись на пальцах. Оказалось, что бабаеныш – хозяин этой усадьбы. На время операции он перетащил своих жен и детей к себе, в мужскую половину дома, а эта, где мы сейчас находимся, – женская. Мы, как смогли, рассказали ему про соль, картошку и прочее. Дедок, в свою очередь, не стал упрямиться и согласно закивал головой. Всей толпой вышли во двор.

Старичок приставил к забору жиденькую лестницу, показал жестом, что идти за ним вовсе не обязательно, и проворно исчез на другой стороне. Мы по очереди поднялись на забор и заглянули в чужую жизнь. У стены дома толклось, как я насчитал, восемнадцать женщин разного возраста. Рядом с ними шныряли два десятка ребятишек. При появлении наших любопытных физиономий женщины и дети притихли и сели наземь. Сразу видно, ученые… Хозяин шикнул на детей, и они мигом исчезли в доме.

Не обманываясь нашим вежливым обращением, бабай второй раз перелезать на женскую половину не стал – передал через забор мешочек с картофелем, домашней лапшой и маленьким пакетиком какой-то красной и горьковатой соли. Опять-таки вежливо попросили его попробовать… дед попробовал и ничего – жив остался…

Мы, как могли, поблагодарили его, попрощались, а напоследок спросили, сколько у него жен. Старичок скривился, что-то пробормотал и на пальцах показал – тринадцать! Ай да дедуля, старый кобель!

Через час уже поднимались на свои позиции. Запах от нас разносился – не передать. Несчастные разведчики только слюну сглатывали, а потом не выдержали такой изуверской пытки и прислали гонца с тремя котелками: «Для офицеров дружественного подразделения!» Мы навалили полные котелки и еще один добавили от себя. Потом отправили полведра на соседние позиции первого взвода – ротному. Шестой мотострелковой тоже перепало – не сидеть же им голодными! Насколько наше варево было сытно и вкусно, объяснять нет смысла (еще бы – три четверти ведра мясо, а остальное – растопленный холодец с добавками!). В общем, когда ели, стонали от восторга.

К вечеру следующего дня с вертолетов нам выкинули долгожданный сухпай и пополнение боекомплекта. Первому мы были, конечно же, рады, второму – не очень: мне только-только удалось отделаться от тринадцатикилограммовой агээсной ленты, а тут на тебе – заряжай по новой! Ну да ничего, я последний раз ходил в гранатометной команде, потом даже в руки эту гадость не брал.

Вернувшись на «точку», узнали, что в подразделениях других полков, принимавших участие в этой «чистке» и прикрывавших долину с высокогорной левой стороны, есть потери – несколько человек (точное количество, естественно, неизвестно) погибли от переохлаждения и истощения сил.

Не повезло мужикам – сухпай, скорее всего, им вовремя не подкинули, а кишлаков на такой-то высоте оказалось, к сожалению, негусто…



 

Категория: Солдатская сага. Глеб Бобров |

Просмотров: 150
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:

"Сохраните только память о нас, и мы ничего не потеряем, уйдя из жизни…”







Поиск

Форма входа

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Copyright MyCorp © 2020 |