Воскресенье, 18.02.2018, 02:40 





Главная » Статьи » Солдатская сага. Глеб Бобров

Наемники
 


Наемники

У нас было много видов боевых операций. Наверное, не меньше десяти. Относились мы к ним по-разному. Одних ждали, и даже иной раз с нетерпением, о других же думали – хоть бы пронесло. Самым ненавистным среди них был, конечно же, рейд, особенно зимний. Наиболее долгожданными считались колонны. Они же были и самыми легкими. Относительно, конечно. Но существовала одна разновидность боевых действий, перед которой меркли даже прелести осенних колонн, – «оперативные мероприятия по призыву добровольцев в Народную армию ДРА». Настоящий праздник в рейдовых частях.

Проводились эти акции два раза в год – месяц после сева, весной, и месяц после уборки, осенью. Помимо разведки, второго батальона и саперов в них обязательно принимали участие подразделения афганского КГБ и МВД, соответственно ХАД и царандой. И всегда, без исключений, с ними действовала наиболее сильная, по-настоящему боеспособная группа «соколиков Бори Карамелькина» («подпольная» кличка Бабрака Кармаля) – офицерский батальон местного ГБ, бойцы которого, человек пятьдесят в звании от лейтенантов до майоров, в свое время прошли подготовку в высших военных заведениях и спецшколах СССР.

Призывали «добровольцев» следующим образом: утром из расположения части выходила мощная бронегруппа. Она блокировала какой-либо близлежащий кишлачок, туда входила пехота, и представители местных спецслужб, согнав всех жителей на площадку перед мечетью, уводили под конвоем лиц, подлежащих мобилизации. А таких находилось немало. Вечером подразделения возвращались в полк, а утром все повторялось заново, но уже в более дальнем населенном пункте.

По законам ДРА в армии служили два срока. Первый раз три года. Потом солдатам давали двухгодичный отпуск и, если запасник за это время не обзаводился семьей и не «рожал» определенное количество детей, по слухам двоих, то его забирали еще раз, но уже на четыре года. Где демобилизовавшемуся солдату взять денег на покупку хотя бы одной жены и чем эту жену с двумя детишками прокормить, никого, кажется, особенно не интересовало. Не захочешь служить второй срок – найдешь!

Всех захваченных в ходе прочесываний новобранцев собирали в «призывной пункт», считай концлагерь. Чтоб не было никаких инцидентов, его разбили прямо на территории полка сарбозов. Там в течение двух месяцев новобранцам усиленно промывали мозги: шесть-восемь часов в день политзанятия на тему: «Великие завоевания освободительной Апрельской революции». Потом более кратко объясняли, как обращаться с оружием и выполнять команды, а также уже чуть подробней, что за невыполнение этих команд с ними могут сделать. После этого брили (всегда наголо, не считаясь с тем, что в многонациональной стране по религиозным установлениям многим запрещалось оголять голову), мыли, выводили насекомых, вручали форму, автоматы и распределяли по подразделениям. Через полгода две трети призывников сбегали, зачастую с выданными «АКМ», или «попадали в плен», тоже почему-то вместе с автоматом. Но к этому времени мы совместно с ХАД и царандоем успевали провести новую акцию, и штаты двадцатого полка Народной армии были практически всегда полностью укомплектованы.

Дезертиры чаще всего уходили к моджахедам. Потом бежали домой, потом иногда возвращались в свою часть и вновь бросались в бега. Известны случаи, когда один и тот же воин семь-восемь раз менял воюющие стороны и ничего – и у тех и у других это сходило ему с рук. Недаром сарбозы во время боя стреляли, как правило, метров на триста выше целей и обычно после первых же признаков серьезной схватки поднимались в полный рост и, не торопясь, уходили, чуть ли не наступая на наши головы. И что любопытно: когда они не спеша вставали и поворачивались к духам спиной, то те тоже по ним почему-то «не попадали».

Поэтому рассчитывать мы могли только на Борькиных «соколиков». Уж им-то точно терять было нечего. Смертники! В плен «соколиков» не брали. Зато они под прикрытием шурави всегда успешно набирали рекрутов.

Для пехоты такие операции – сущее блаженство. Всегда на машинах и практически никаких обстрелов. Переходы не более одного километра, да и то по равнине. Кишлачки подбирались в относительно мирных районах. (А вот из «немирного» Гузык-Дары или Карамугуля мы ни одного человека так и не призвали.) Вдоволь было во время этих походов свежих овощей, фруктов, «беспризорной» живности, всевозможных бакшишей, а также обилие плана для желающих. А самое главное, – месяц вольной жизни вдали от нарядов, караулов, хозяйственных работ и уставной нервотрепки. Утром уехали, ночью приехали – оружие под койку (молодые бессменного наряда по роте перед подъемом почистят), искупались в Кокче, поели и спать. Утром опять на машины, прямо отпуск при части!

Схема набора «добровольцев» действовала безотказно до весны 1984 года, а потом начала давать сбои. За пять лет призывной работы объединенной коалиции двух народных армий местное население наконец-то пришло к глубокому умозаключению: если во время облав уйти куда-нибудь подальше, то можно избежать не только второго, но и первого призыва. Всего-то и дел: погулять месяц весной да месяц осенью.

И вот за май 1984 года мы собрали человек десять каких-то доходяг. После трех недель безуспешной беготни нас построили на развод, вышедший перед строем начпо срывавшимся голоском произнес сакраментальную фразу: «План не выполнен…» Действительно, какой ужас! Крах социалистической системы тотального планирования… Подрасстрельная статья!

Отцы-командиры приняли соломоново решение: попаслись на приусадебном участке и хватит! Пора и на дальние пастбища…

Пошли на дальние. За неполную неделю нахватали «добровольцев» еще на один двадцатый полк. Но там все было уже не так гладко, как в ближних кишлаках. Все-таки вотчина самого Вадута. И именно там одному из подразделений нашей части пришлось схлестнуться с полумифическими, ранее никем в живую не виданными настоящими наемниками.

О том, что в провинции Бадахшан есть профессиональные «солдаты удачи», да еще европейцы, нам рассказывали задолго до этого случая. Даже называлась предположительная численность: группа «доктора Шульца» – сборная команда человек в семь, как говорили офицеры, «вольные художники». Потом взвод французских «коммандос», якобы бывших «легионеров», охранявших французский госпиталь Красного Креста с полумесяцем и лично «папика» Вадута. Поскольку этот госпиталь находился под его покровительством, товарищ Вадут вполне мог позволить себе подобную роскошь.

Слухи об этом госпитале подтвердились в конце 1985 года, когда группа имеющих статус дипломатической неприкосновенности врачей-европейцев неожиданно нагрянула к нам в полк и устроила дикий скандал по поводу применения советским контингентом запрещенных международными конвенциями варварских видов оружия, в частности игольчатой шрапнели и бомб аэрозольного наполнения (мы их называли «вакуумными»).

Работу наемников и иностранных военных специалистов мы видели и раньше. Великолепные укрепрайоны и мастерски выполненные огневые точки возводились под их непосредственным руководством. Иногда моджахеды проводили до того удачные огневые налеты по нашим позициям, что мы их тут же приписывали тоже наемникам. Бахаракский погром, по крайней мере, отнесли на их счет. Правда, многим было непонятно, с чего бы вдруг профи стали использовать устаревшие и не очень-то подходящие для подобных операций «буры»? И вот только тогда, летом 1984-го, мы в первый и последний раз встретились с наемниками лицом к лицу. К несчастью, познакомилось с «рейнджерами» наше тыловое подразделение: третья рота первого мотострелкового батальона, занимавшаяся охраной аэродрома. Ранее она принимала участие в боевой операции только один раз, в начале мая 1984-го года, и потеряла там одного солдата.

Проводился подготовительный «прогон» к намечавшемуся через полтора месяца рейду в урочище Аргу. На одном из привалов во время ночного перехода молодой солдатик, видимо, крепко уснул, а когда проснулся – подразделение уже ушло. На следующий день нас бросили на скоростное прочесывание, но солдата мы так и не нашли – пропал без вести. Командира третьей роты на разводе после операции полкач чуть-чуть прилюдно не изнасиловал. И вот новый выход…

* * *

На второй день массовых мероприятий призывной комиссии третья мотострелковая шла по правому краю долины Аргу. Часам к двенадцати поступил приказ перекрыть такой-то кишлак и ждать подхода группы, которая займется его шмоном. (Все же у командования хватило ума не кидать тыловиков на непосредственное прочесывание.) Они лишь поднялись на небольшой вытянутый холмик, легли за гребень, но не стали окапываться. По словам бойцов, скат был не хуже любого бруствера. Метрах в пятидесяти, через овраг, практически на одной линии с их позициями, находилось маленькое ухоженное селеньице. Можно было и спокойно позагорать на этом бруствере, пока не подойдет натренированная на шмонах группа.

Не успела «кишлачная команда» и на горизонте появиться, как из населенного пункта выехал верхом небольшой отряд: благообразный старик (предположительно, сам хозяин) и четыре мужичка, все в халатах, в традиционных головных уборах и без оружия. Пока офицеры связывались с командованием и решали вопрос, что делать с явно мирными, но, судя по виду, «богатенькими» мужиками, те перешли овражек и спокойно поехали как раз перпендикулярно тому самому скату, что «не хуже любого бруствера», в сторону от развалившейся на солнышке роты. Командиры решили все же мужиков повернуть: как это так, их не обшмонали, а они уже уезжают! Недолго думая взяли да и врезали перед ними пулеметную очередь. И что тут началось!..

Дедушка даже головой не повел… Складывалось впечатление, что он всю жизнь ездит этой дорогой и все шестьдесят лет его по десять раз на дню пытаются остановить из ПК. Как ехал шагом, так и продолжал ехать. Даже не шелохнулся. А вот его спутники, напротив, продемонстрировали завидную сноровку…

Еще не успели по пыльной дороге подняться последние султанчики, как мужики буквально слетели с коней, с них тут же сама собой спала одежда байских сынков, и перед раскрывшими рты шурави предстали четверо молодцов в увешанных всякими интересными штучками бронежилетах и затянутых с головы до ног в серо-бело-защитно-песочные горные камуфляжи. На спинах у них были закреплены небольшие автоматы. И через доли секунды на импровизированный бруствер обрушился настоящий огненный шквал.

По свидетельству моего земляка, младшего сержанта Труфанова, все произошло настолько быстро, что никто не успел даже снять оружие с предохранителей. Рота в прямом смысле слова была сметена за склон и на первую секунду боя уже имела четверых раненых. Пока солдаты пришли в себя и, понукаемые офицерами, вновь высунулись из-за склона, диспозиция серьезно изменилась.

Один из телохранителей уводил под уздцы лошадь с восседавшей на ней статуей старика в близлежащую лощину. Трое других успели за эти секунды покрыть почти половину расстояния, а это метров семьдесят, и теперь, перекатываясь через левое плечо и выполняя доселе невиданные трюки, на головоломной скорости зигзагами неслись прямо на позицию роты. Но это еще не все: охране аэродрома был продемонстрирован «высший пилотаж» воинского искусства – прицельный огонь на полном ходу.

Телохранители были вооружены относительно маленькими автоматами, значительно уступавшими по мощности, дальнобойности и по другим параметрам всем без исключения образцам, стоявшим тогда на вооружении нашей армии. Как потом выяснилось, их «машинки» были рассчитаны под девятимиллиметровый пистолетный патрон. Но именно в той ситуации у этих «игрушек» был один плюс – скорострельность, как у авиационной пушки. Решающий плюс… Ну и, конечно же, мастерство, с каким телохранители с ними управлялись.

Не успели солдаты поверить всему увиденному, как по брустверу прокатился новый свинцовый ураган и еще двое отлетело вниз: один, с забитыми пылью глазами, от страха, и второй, командир взвода, схлопотавший разрывную пулю в центр бронежилета. Она посекла ему осколками лицо и руки, опалила шею и, нокаутировав, отшвырнула на несколько метров назад. Впрочем, и все остальные «задетые» имели довольно легкие аналогичные ранения. До сих пор третья МСР знала только один вид боевых действий: неприцельную очередь или одиночные выстрелы с дистанции в один километр по охраняемой территории. Столкнувшись же со столь необычной тактикой, рота в полном составе побежала… За все время боя солдаты и офицеры сделали всего несколько безрезультатных очередей.

Наемники на позиции не появились и в спину рванувшим от них шурави не стреляли. По-видимому, они определили, что для их объекта опасности больше не существует, и отказались от заманчивой возможности безнаказанно перебить деморализованное подразделение.

Когда усиленная шестой мотострелковой (а она и должна была заняться кишлачком) группа бойцов вернулась за брошенными вещами, то верхового отряда уже и след простыл. Правда, были трофеи: солдаты нашли на месте схватки россыпь отработанных гильз да один утерянный при атаке узкий загнутый магазин от автомата импортного производства. В этом рожке еще оставалось патронов пять, и их разобрали на сувениры солдаты нашего батальона.

Я и сейчас хорошо помню эти патроны: два сантиметра длиной, аккуратненькие, блестящие; латунная гильза и никелированная тупая головка пули. На торце, по кругу, маркировка 9-мм PARA, а с противоположной стороны какие-то циферки. Мы попробовали было зарядить ими ПМ, но пострелять не довелось – в нашем великом государстве даже девять миллиметров толще, чем во всем остальном мире (по международным стандартам калибр ПМ соответствует 9,2 мм).

После возвращения в полк была проведена очередная публичная экзекуция. Если бы Сидоров мог, он прямо на разводе задушил бы командира третьей мотострелковой. Но честь советского офицера не позволила ему пасть до душегубства, и он ограничился лишь тем, что долго и со всеми подробностями рассказывал, как трое вооруженных какими-то пукалками «рейнджопера-засранца» обратили в бегство целую, чуть ли не штурмовую, роту. Будь командир третьей мотострелковой на построении с личным оружием, я уверен, он застрелился бы на месте…

После порки Сидоров объявил о предстоящем выходе «примерно в том направлении, но чуточку в другую сторону» и клятвенно пообещал найти тех «говнюков» и «порвать им в клочья сраки». Еще он заверил, что за труп наемника помимо правительственной награды будет выделен отпуск на родину (поистине, чудо из чудес! За всю службу я был знаком только с одним парнем, побывавшим в неслужебном отпуске – мать умерла). Но, конечно же, «рейнджоперов» не нашли и задницы им не надрали. Зато во время рейда в Аргу на ночевке разгорелся бурный диспут на тему: «Попадись они не третьей, а любой другой…» Спорили долго и яростно. И в конечном счете пришли к соглашению. Скорее всего «рейнджоперов» бы замочили… Старший лейтенант Пухов в обсуждении не участвовал. Но слушал и под занавес, подводя итог, буркнул:

– Да уж: уделать-то уделали бы… Только чего бы это роте стоило.


Васек

Одной из самых колоритных фигур в третьем мотострелковом взводе был, конечно же, Вася Либоза.

Родился в Белоруссии, в каком-то заброшенном хуторке под Витебском. И жил там до самого призыва в доблестные ряды Советской армии в мае 1983 года. Полгода Вася провел в ашхабадской учебке и только поздней осенью попал к нам в полк в звании младшего сержанта.

Но уже через несколько дней он стал абсолютным лидером в «выхватывании» по морде, оставив далеко позади себя и Генулю Чернобая, и Сержика Квасова. И, самое интересное, что в отличие от легендарных ротных оболтусов Васька чмырем не был. Чистенький, в меру аккуратный и старательный (даже слишком), иногда (очень редко) расторопный, он имел удивительную, феноменальную способность все и всегда делать невпопад.

В характере Васьки слились воедино две, казалось бы, несоединимые черты: редкая хитрость и еще более редкая простота. Он хитрил по всякому поводу и без повода, но по простоте своей душевной ничего не мог скрыть и в результате через день заступал в наряды, получая бесчисленные тумаки и затрещины.

Насколько я его помню, по-настоящему Ваську никогда не били, в его увертках и оправданиях было столько детской наивности и деревенской простоты, что его грешки чаще вызывали смех, чем раздражение.

Васька вполне мог, заступая в наряд, перед самым разводом потерять эмблемку, а на вопрос: «Где ты ее посеял?» – совершенно серьезно ответить: «Та вот, только что упала!» – и в подтверждение своих слов кидался на пол и упорно, до потери сознания, начинал искать якобы оброненную эмблемку, хотя сам прекрасно знал, что ее там отродясь не было. Или еще лучше – уснул он как-то в карауле. Разводящий подошел к нему вместе со всей сменой. Караульные посмеялись над похрапывающим сержантиком и попытались у него из-под руки тихонько вытащить автомат. Но не получилось – Васька проснулся. Разводящий спрашивает, что ж ты, мать-перемать, сука такая, спишь на посту?! Васек и здесь не растерялся: не успев и глаз протереть, резонно ответил: «А я не сплю! Я задумался…»

И таких номеров Либоза выдавал по два-три на день. Разумеется, на сержантскую должность командира второго отделения третьего взвода, которая ему полагалась по штату, никто Ваську не ставил да, кажется, и не собирался ставить. Взвод вполне обходился двумя сержантами – «замком» Дмитрием Куделей и поднявшимся из рядовых Колей Олексюком. Правда, хотели было назначить на вакантное место Шурика Хрипко, но тот в самый ответственный момент угодил в свой, пожалуй, сотый «залет», и опять-таки из-за Васьки. Только начал «воспитывать» его за какую-то очередную провинность, как в палатку вошел командир первого взвода, принципиальный и бескомпромиссный старший лейтенант Козаков. Пришлось Шурику отсидеть несколько суток на гауптвахте. Сержантское звание в результате он получил только через полгода.

Командованию роты деваться было некуда, и в конце концов Ваську назначили командиром отделения. А тут и первая операция. И первая не только для него, но и для нового взводного – Сереги Звонарева. Морпех решил обкатать молодых на приусадебном участке.

* * *

Перед выходом нам объявили, что идем в район кишлака Кури. А Кури – это затрапезное селеньице, находившееся через реку, метрах в трехстах от полка. В общем, все, как и задумал Морпех: тактические занятия, реально приближенные к боевой обстановке, – обкатка для молодых.

В нескольких километрах за селением мы вылезли на какой-то обледенелый гребень. Внизу виднелось узкое ущельеце, на дне его, метрах в тридцати под нами, то, что у духов называется дорогой.

Просидели мы там часа три, уже начало светать, и тут слышим отдаленный гул. Сразу определили – идет маленький караванчик. Связались с ротным. Остановить, посмотреть. Что не так – «мочить». Серега волнуется, первый раз как-никак. Спрашивает:

– Что в таких случаях делаете?

Отвечаем:

– Короткую очередь из пулемета перед колонной и осветительную ракету в склон над головами…

Хорошо известно, что с воем врезающаяся в камни сорокамиллиметровка действует на нервы похлеще ПК.

По притихшей цепочке передали приказ: «Приготовить гранаты. Без команды не стрелять!» Взвод деловито закопошился и замер. Ждем…

Наконец появились первые неясные тени. Идут тихо. Видно, что в цепи у них несколько навьюченных животных. А больше ничего в кромешной тьме скального разлома не разобрать. Когда духи вытянулись прямо под нами, кто-то выпустил ракету, а Зубяра, приложившись патронов на двадцать, удовлетворенно хмыкнул: «Ось, як сма-а-ачно!»

Даже в призрачном свете малиновых трассеров и разбившейся о камни «сороковки» было видно, что это полусонно бредущие на базар мирные дехкане. Внизу сразу заверещали, кто-то из них на ломаном русском заголосил срывающимся фальцетом: «Не стреляйте!» – и тут все крики покрыл яростный вопль Васька: «Получа-айте-е… Фашисты!» – а вслед прогремела длиннющая автоматная очередь…

Магазин у него был забит исключительно трассирующими патронами, неизлечимая болезнь всех молодых, и нам показалось, что заметавшиеся по дну ущелья жалкие фигурки все, как одна, были срезаны этим неправдоподобно длинным и столь же неправдоподобно красивым, светящимся, новогодним пунктиром. Оттарахтев из автомата, Васька хотел довести начатое до конца и уже, привстав, размахнулся было «эфкой», но тут его праведный гнев был остановлен диким ревом десяти с лишним глоток: «Отставить!»

Куделя, рискуя сорваться с обледенелого склона, кинулся к перепуганному Ваське, и через несколько секунд мы услышали ни с чем не сравнимый звук звонких оплеух и перемежаемый отборным матом крик замкомвзвода:

– Где чека, недоносок?! Сюда давай, мать твою! Ищи… Убью тварь безмозглую! Ищи…

Вскоре чеку нашли, граната была благополучно обезврежена, а к нам на позицию с трудом вскарабкался старейшина – самый ветхий из идущих в караванчике бабаев. Как выяснилось, никто, по счастью, не пострадал. Единственная потеря – пробитый в нескольких местах мешок с рисом, навьюченный на одном из ослов. Но перепуганы чурки были, конечно, до мокрых штанов. Пока мы разговаривали с дедулей, на связь вышел Пухов и, узнав «о чем стрельба», торжественно пообещал по возвращении в часть Васька «употребить». Следом на связи появился Морпех и, поправив ротного, торжественно заверил, что лично «употребит» всех до единого, начиная с Пухова и Звонарева и заканчивая их домашними животными, если таковые имеются в наличии.

Серега дал отбой, скривил лицо и, сплюнув, сказал:

– Ну, уж в последнем-то никто и не сомневался!

Мы немного посмеялись, в который раз прошлись по звероподобному комбату и, отпустив старика с караванчиком, подозвали Васька. Тот подбежал, вытянулся и «с прогибом» доложил:

– Товарищ лейтенант! Младший сержант Либоза по вашему приказанию прибыл!

Взводный выдержал изощренно долгую паузу, потом расплылся в язвительнейшей улыбке и кивнул:

– Ну… Докладывай.

– А чаво докладывать-та? Все начали палить… И я начал!

Димка Куделя, давясь от смеха, подкатил глаза и тоскливо протянул:

– Господи! За что мне такой идиот под дембель?! А?!

Серега же просиял еще больше и, еле сдерживаясь, выдавил:

– Да я, Вася, не о том… Доложи командиру, как ты умудрился с тридцати метров влепить в толпу целый магазин и ни разу не попасть?!

О, это было больно. Васька покраснел, потупился и промямлил невнятно что-то о невезении. Когда же мы поинтересовались: «Кому не повезло?» – он вовсе расклеился и чуть было не прослезился.

После операции мы разрядили его магазин. Посчитали… Оказалось, что наш «антифашист» выпустил по «душманским извергам» шестнадцать патронов. Долго еще подшучивали в полку над «самой длинной» в истории боев за идеалы Апрельской революции автоматной очередью.

Но как бы там ни было, а этот случай помог Ваське гораздо больше, чем наряды и побои. И хотя он все еще продолжал «откалывать номера», отношение к нему во взводе изменилось явно в лучшую сторону.

Помню, на операции в урочище Аргу начался мощный обстрел стоянки батальона. После первого гранатометного залпа по нашим машинам полусонный Васька подхватил, как ребенка, стоявший на броне АГС (а это сорок пять килограммов) и сиганул с ним наземь. Резво промчавшись метров двадцать и чуть-чуть не раздавив двух молодят, он бухнулся в чужой окоп и с ходу открыл беспорядочный огонь. Вообще, в экстремальных ситуациях Васька молодцевато стрелял исключительно беспрерывными очередями. Но на этот раз ему никто не сказал ни слова, словно так оно и должно было быть.

* * *

Второго февраля 1985 года ушла на дембель «нулевая», из числа рядового состава, партия нашего призыва. За пять месяцев до этого из взвода уволились в запас сержанты Хрипко и Олексюк. Теперь уходили мы – последние «осенники» 1982 года: пулеметчик Гриша Зубенко и два снайпера Богдан Завадский и я. Тринадцатого февраля в час ночи я приехал домой, а в это время третий мотострелковый в составе батальона выходил на свою последнюю операцию в недоброй памяти район Карамугуль – Гузык-Дара.

Ровно год назад, день в день, тоже тринадцатого февраля, у этих кишлаков проводилась операция, в результате которой практически полностью погиб хозвзвод второго МСБ и прикрывавшая его отход группа солдат минометной батареи. Были раненые и в других ротах. У нас – двое: лейтенант Звонарев, получивший пулевую царапину, и впоследствии комиссованный снайпер Валера Доброхвалов, которому разнесло кость под коленным суставом.

И вот новая операция. По письмам и личным свидетельствам очевидцев мне удалось воссоздать относительно полную картину случившейся там трагедии…

Сценарий был тот же: ночью вышли, поднялись на плато. На рассвете дружественные войска ворвались в пустой кишлак и вернулись ни с чем, а на отходе появились моджахеды Джумалутдина и, отрезая путь, начали лупить батальон. Под «раздачу» попало одно из подразделений. В 1984-м это был хозвзвод. В 1985-м – 4-я МСР и особенно взвод Звонарева…

Многое в этих двух операциях было похожим, но была и существенная разница. В 1984-м при отходе поваров, водителей и связистов вел безмозглый прапорщик, и в общем-то по его вине на следующий день пришлось выковыривать погибших из-подо льда и собирать по кускам. В восемьдесят же пятом взвод вел опытный лейтенант, один из лучших в полку. Правда, у него были свои проблемы.

В течение полугода из подразделения в тринадцать человек пехоты демобилизовались шестеро. Еще двое дембелей вот-вот должны были сесть в вертолеты и на операции, естественно, уже не ходили. На смену же «осенникам» прибыло пополнение, практически не владеющее русским языком (не говоря уже про все остальное!). Все уроженцы Средней Азии, почти все не выше пулемета Калашникова ростом и к тому же перепуганные насмерть. Из старослужащих у Сереги остались четверо: замкомвзвода сержант Саша Слободянюк, Васька и двое рядовых – Саша Катаев и Феликс Омаров. Последние, правда, были спецами, но, учитывая ситуацию, ходили в горы как пехота.

Во время последнего боя на помощь взводу пришли старослужащие других взводов роты, опытные, все уже повидавшие сержанты Федоров, Михеев, Волков, Павлович. Если бы не они, из Карамугуля не вернулся бы ни один солдат. А про офицеров роты в этот раз просто ни слова говорить не буду…

Когда моджахеды зажали взвод, Звонарев, естественно, не стал повторять ошибки «куска-молдавана» и в ущелье не полез, а засел в скалах уже у самого склона. Тут и разгорелся тот последний для него бой…

Решив зажать обходивших их группу бабаев, Серега вместе с Васьком и прапорщиком Асабиным (замена «Деда» Марчука) спустился вниз, где неожиданно, нос к носу, столкнулся с изменившим направление отрядом духов. Рубили друг друга в упор, заканчивали гранатами. Под конец яростной стычки Звонарев получил сквозное пулевое ранение в голову и погиб, так и не поняв, что уже ВСЕ – война для него кончилась. По свидетельству сослуживцев, выставленное у морга тело командира четыре дня наводило ужас на всех, пришедших попрощаться с погибшими, – развороченный открытый череп и какая-то неестественная, иронично-жизнерадостная, прямо демоническая улыбка на окровавленном лице.

Как пронесло вновь прибывшего и не слишком боевого прапорщика, остается загадкой. Васек же схлопотал несколько неопасных царапин и одну конкретную пулю из «АКМ» – в ягодицу. У Судьбы все же чересчур специфическое чувство юмора…

К моменту гибели Сереги еще несколько человек получили различной тяжести ранения. На выходе погиб Хадеев, сержант-татарин, и кто-то еще из вновь прибывших.

На помощь взводу прорвались человек пять-семь своих с роты вместе со старшим сержантом Димкой Федоровым. Поприжав духов, солдаты стали вытаскивать раненых. Опять потери. Тяжелейшее ранение, сделавшее его впоследствии инвалидом, получил Серега Лаер, однокашник Васька по учебке, сержант из второго взвода.

Тела убитых остались прикрывать трое: Федоров, Либоза и Катаев. Когда за ними вернулись, Саша Катаев уже был смертельно ранен в голову. Точно так же, как Звонарев, только наоборот – в правый висок с выходом над левых ухом, да череп цел остался. Он еще прожил целых восемь дней и умер, не приходя в сознание, уже в кундузском медсанбате.

Вытащили всех.

Через месяц Вася Либоза вернулся в роту и до самого дембеля молодым козликом скакал по горам Бадахшана. Правда, ранение ему аукнулось сразу же. Братья-сержанты Федоров, Михеев и Волков, потешаясь от души, говорили:

– Приедешь в деревню, будешь там первый парень. А как же – воевал, награжден и даже ранен! Вот только рана у тебя, братан, какая-то неправильная… герои обычно пулю спереди получают, ну, на крайняк в бок… а как же это тебя – в жопу-то ранили?

Вася улыбался, сладко жмурился и на шуточки друзей не реагировал.

Он был уже не тот молодой Васек.

Как-то незаметно изменилось все – стал Вася совсем другим… Простым пацаном, хлебнувшим сполна полным ртом того дерьма, что почему-то у нас называется героизмом.


Лариска, Орех и Манюня

Жизнь в расположении части в перерывах между боевыми выходами скучна и монотонна. Все время одно и то же: караул, наряд, хозяйственные работы. Три раза в неделю фильм, либо о революции, либо о войне. Распорядок дня таков, что бездельничать, то есть читать книги, тебе тоже не дадут: два развода. Две поименные переклички, физподготовка и прочие прелести гарнизонного быта. Отгулов, как и выходных, естественно, нет. Но солдаты – народ изворотливый и, помыкавшись, отдушину себе, дабы не свихнуться, все же нашли: занялись разведением животных.

Не знаю, как обстояли дела в других подразделениях, но мы начали с одомашнивания крыс. Чего-чего, а этого добра у нас хватало с избытком. Поначалу мы с ними вели самую настоящую войну. Правда, летом крысы на глаза нам почти не попадались. Но как только с наступлением зимы в палатках начинали топить «буржуйки», они тут же приходили «на огонек», и у нас открывался сезон большой охоты.

Оказалось, что крысы народ жизнерадостный и очень предрасположенный ко всякого рода незатейливым играм. Они быстро сообразили, что устройство армейской полевой палатки идеально подходит для проведения популярнейшего крысиного аттракциона, который мы тут же окрестили «американскими горками». Выполнялся он следующим образом: иногда по одной, а чаще парами или даже целыми группами крысы взбирались по наклонному скату до самого верха палатки, а потом с радостным писком съезжали на порядочной скорости вниз. Оттуда они прыгали наземь, перебегали под полом на другую сторону палатки и опять – наперегонки.

Скатывались крысы вниз по третьему, внутреннему слою палатки, так называемому обелителю, и нам изнутри через выпиравшую тоненькую ткань были прекрасно видны не только их животики и резко бьющие по материалу хвосты, но даже коготки и зубы, которыми крысы пользовались при подъеме – скользко все же!

Время от времени на нас находила какая-то одурь. Мы дружно хватали ремни, сапоги и вообще все, что под руку попало, заскакивали на кровати и, дождавшись очередных гонщиков, остервенело лупили по пологу. Иногда попадали, и, если зверек терял сознание, мы вытаскивали его из-под пола и под дикое улюлюканье добивали.

Так продолжалось довольно долго, пока Валерке Доброхвалову не пришла в голову одна замечательная идея. Он предложил приручить, «одомашнить» крыс. В течение нескольких минут Валера нарисовал нам совершенно идиллическую картинку: усталый, только что вернувшийся с операции взвод сидит поздним вечером вокруг коробки с милым, всеми любимым зверьком и отогревает себе душу в общении с живой природой. Кто-то из дембелей попробовал сопротивляться:

– Ну вот еще! Такую тварь у себя держать!

Но тут на помощь рассудительному и немногословному Доброхвалову пришел Саня Катаев и в течение часа подробно рассказывал нам все, что когда-либо слышал и что смог придумать по ходу рассказа о «крысином короле».

Слабое сопротивление антикрысиной коалиции было задавлено в зародыше. Кто-то припомнил о своих земляках в ремроте, и через пару часов у нас появилась старая клетка-ловушка. Ржавчину быстренько отчистили, Димку Куделю «раскрутили» на банку офицерского сыра, а молодых разогнали по койкам: «Сидеть тихо и дышать по очереди!»

Не прошло и двадцати минут, как в притихшей палатке раздался звонкий щелчок захлопнувшейся дверцы и еще более громкий протестующий писк. С триумфом ловушка была тут же извлечена из-под «обелителя», и перед нашими взорами предстала здоровенная особь серо-песочного цвета, метавшаяся из угла в угол, яростно бьющая хвостом и остервенело грызущая стальные прутья длинной парой табачных зубов. По огромным, подпиравшим основание хвоста придаткам было определено, что сие чудо есть мужик, и соответственно он сразу же был окрещен в память о выдающемся литературном герое Васисуалием Лоханкиным.

То ли ему имя пришлось не по душе, то ли чересчур пристальное внимание, но Васисуалий вдруг скрутился калачиком посреди клетки и мгновенно уснул. Минут пять его безуспешно пытались разбудить, несколько раз легонько ткнули автоматным шомполом в бок, а потом и вовсе окатили кружкой ледяной воды. Вроде бы подействовало… Васисуалий вскочил, сделал несколько виражей по стенам и крыше, потом как-то заторможенно прошелся из конца в конец, лег на бок, пару раз конвульсивно дернулся и затих. Мы глазам своим не поверили – умер! Отчего?! Думали, думали и решили – разрыв сердца!

Мы устроили еще одну засаду. Ловушка простояла всю ночь и весь день… Но безрезультатно. Мы сменили засохшую приманку. На следующее утро встали и слышим – писк. Откинули полог, смотрим: сидит светленькая пеструшка. По глубокомысленному заявлению Катаева – «черепаховый окрас», размером вдвое меньше своего предшественника и, попискивая, за обе щеки уплетает здоровенный кусок плавленого доппайкового сыра. Под хвостом ничего не выпирает – девочка. Шурик Хрипко тут же прошелся насчет бабской выживаемости и подкинул ей еще кусочек. Подруга взвода, не моргнув, тут же умяла и его. Завидный аппетит!

Через несколько минут после физзарядки молодые приволокли из оружейки пустой деревянный ящик, как раз под размер клетки. Потом откуда-то появилась стружка, потом кто-то из дедушек снял с собственного дембельского ящика навесной замочек (вот уж действительно – подвиг самопожертвования!), а заместитель старшины роты Серега Кот, до этого самый ярый противник идеи содержания крыс в неволе, построил наряд и торжественно объявил:

– Наряд по роте. Внимание! Если с ящиком, стоящим под «главной» койкой, что-либо случится – вешайтесь до моего появления! Всем ясно?!

Деваху назвали Лариской, и с первой минуты появления во взводе она стала центром всеобщего внимания. Проблем с ее содержанием у нас не было. Офицеры с пониманием отнеслись к очередной солдатской блажи и, трезво рассудив, что клуб юннатов лучше, нежели клуб юных любителей анаши, ничего против не имели.

Запаха от нее тоже никакого не было, да и двое назначенных по уходу за любимицей салабонов исправно меняли опилки. Истощение девчушке тем более не грозило – прожорливостью она вполне могла затмить любого из чмырей и к лету, обогнав по габаритам незабвенного Васисуалия, стала толстенной, матерой крысой.

В руки Ларочка, правда, так и не давалась. Из металлической клетки ее к тому времени уже переселили в снарядный ящик, и при любой попытке даже просто погладить она падала на бок, угрожающе изгибала шею и раскрывала свой розовый ротик. Два нижних зубика у нее были сантиметра по два, и нам на всякий случай каждый раз приходилось отдергивать руку. А так ничего – ласковая девочка была…

Однажды нам пришлось серьезно поволноваться за свою боевую подругу. В очередных поисках уклоняющихся от святая святых – физподготовки сачков-старичков – в расположение взвода нагрянул Морпех. И надо же было такому случиться, что ротной «дытынке номер один» Геночке Чернобаю именно в это самое время приспичило в Ларочкином лежбище сменить опилки. Генуля схлопотал пару приличных тумаков и пулей вылетел на кросс. А комбат почему-то задержался…

Мы стояли на передней линейке и мрачно рисовали в своем воображении, что может статься с ненаглядной Ларочкой после встречи с Морпехом.

Первым терпение лопнуло у Косого. С присущей ему бесшабашной дерзостью он ринулся в палатку. Влетев на полном ходу внутрь, он благоразумно остановился у самых дверей и что было сил гаркнул:

– Товарищ капитан! Разрешите начинать утреннюю зарядку?!

Комбат, пораженный столь идиотским вопросом, некоторое время с интересом рассматривал камикадзе, потом, видимо, понял суть происходящего, встал с корточек, медленно расплылся в понимающей улыбке и молча кивнул головой.

Когда Косой отдышался и пришел в себя, то с удивлением выдал нам:

– Заскакиваю… А он сидит перед ней, тычет палец в ящик и говорит: «Уси-пуси…»

Вот уж точно – пронесло!

Но вскоре выяснилось, что кроме Морпеха были у Ларочки и другие ухажеры. Частенько по утрам возле ее ящика мы находили жесткие катышки ночных посетителей, что служило неистощимым источником для шуточек: «Наша цаца лучше всех!» Были даже выдвинуты идеи о продолжении крысиного рода, но потом по соображениям безопасности (а ну как заразится!) мы их отбросили.

Но весной мы Ларочку потеряли. Рота ушла на большой «прогон», а когда через три дня вернулась, насмерть перепуганные дневальные доложили: «Вчера утром открыли ящик, а она готова!»

Пухов, узнав о происшествии, моментально оценил, чем для остававшегося в роте наряда это ЧП может окончиться. Он экстренно построил третий взвод и прочел лекцию о том, что мы, мол, сами виноваты – закормили животное до безобразия, а теперь ищем виновных. Под конец Пухов пообещал «угомонить» любого, кто попытается наказать духов. Отдельно ротный поговорил и со Звонаревым. Серега, естественно, и от себя добавил парочку милых сердцу каждого дедушки обещаний…

Молодят (а весь третий мотострелковый был совершенно уверен в их прямой вине), конечно же, все равно немного побили, но вполне «гуманно». Ни с Пуховым, ни тем более со Звонаревым никто по-крупному ссориться не хотел. Офицеры, в свою очередь, тоже оценили сдержанность дедушек и приводить свои угрозы в исполнение не стали.

* * *

Потерю «боевой подруги» мы переживали довольно болезненно. И вполне возможно, что молодята почувствовали бы эти наши переживания на своих шеях, но вдруг в нашей роте объявился толстенький, забавный щенок.

На третий или четвертый день очередного рейда «замок» первого мотострелкового Вовка Блохин в одном из кишлаков вовремя пристрелил кинувшуюся на него огромную псину. Звероподобный волкодав оказался кормящей сукой. Полазив по закромам, ребята нашли упитанного месячного «цуценя». Маленький не маленький, а уши и хвост заботливый хозяин оттяпать ему уже успел.

Кобелька отнесли на сто сорок первый командирский «борт» и после бурных дебатов назвали его в честь радиопозывного, установленного для четвертой МСР на время проведения операции, – Орех.

За три с лишним недели усиленного питания тушенкой и сырым мясом Орех приобрел ярко выраженные округлые формы и по прибытии в часть привел в восторг всех офицеров батальона. И было чем! Довольно короткая для алабая шерсть с несколькими несимметричными серыми и ржавыми пятнами по белоснежному фону, мощный тяжеловесный костяк, крупная прямоугольная голова (прозванный Дедом старший прапорщик Марчук, когда видел пса, неизменно говорил ему: «Эй, бродяга! Кирпич выплюнь!»), непропорционально толстые лапы и широченная грудь указывали на то, ЧТО из собачки получится в дальнейшем. Некоторые офицеры вслух сокрушались, мол, жаль такую псину оставлять в полку, а домой, к сожалению, не вывезешь…

На вершину своей армейской славы Орех вознесся после визита к Пухову командира саперной роты старшего лейтенанта Пилипишина. Внимательно оглядев пса, тот предложил передать щенка в «псовую команду». А это уже не просто вершина – пик признания! Скрепя сердце, Пухов отказал. Во-первых, Орех прославил не только себя, но и всю роту. А во-вторых, солдаты и офицеры такого предательства Пухову бы не простили.

Жилось Ореху у нас более чем привольно. Пять раз в день он «от пуза» лопал кашу, на три четверти состоявшую из тушенки, и раз десять в сутки гадил в самых неподходящих местах палаточного городка. Спал Орех там, где ему больше нравилось. Но, как правило, почему-то предпочитал койки не дедушек, а самых последних и запущенных чмырей. Саня Катаев тут же обосновал такое поведение Ореха теоретически, мол, собаки всегда жмутся к дерьму, помойкам и вообще ко всякой падали.

Пример четвертой мотострелковой оказался заразителен, и к середине лета еще в нескольких рейдовых подразделениях полка появились щенки туркменских овчарок. По слухам, разведрота даже специально провела маленький скоростной шмон в близлежащих кишлаках, лишь бы обзавестись своим волкодавом. Но наш, понятно, лучший!

Слух о новом повальном увлечении достиг наконец самого Сидорова. Реакция его была мгновенной, а решение безапелляционным: «В течение суток очистить территорию части от неслужебных собак и прочее». Больше всего нам понравилось это «прочее». Не от крыс ли, случайно? Или, может, от вшей?!

Пухов, построив подразделение, довел приказ до общего сведения, в двух-трех словах прошелся по личности любимого командира, но так – беззлобно, походя, привыкли уже, а в заключение подвел итог:

– Значит, так… Где хотите, там и прячьте, то есть в парке. Если найдут и у меня будут неприятности – повешу. Если с псиной что случится – расстреляю на месте! Все понятно?

К вечеру в закрытых бронетранспортерах и БМП парка тоскливо поскуливали с десяток незаслуженно обиженных питомцев. Через неделю буря окончилась, щенков вернули в палатки, и все пошло своим чередом.

К концу лета 1984 года четвертая МСР ушла в колонну. Ореха взяли с собой. На второй или третий день где-то под Артенджелау щенка случайно переехали гусеницей сто сорок второй машины. Бедняга даже взвизгнуть толком не успел. Водитель, хоть и не виноват был в случившемся, так расстроился, что его собирались в тот день в колонне заменить. Представляю, что бы было, окажись на его месте кто-либо из молодых механиков.

* * *

Перед самым увольнением в начале января 1985-го к взводу прибилась молоденькая рыжая кошечка. Прозвали ее Машкой, но потом, оценив привязанность дембелей к этой странной особе, спешно переименовали в Манюню.

Кошка и в самом деле была со странностями. Во-первых, она была однозначно глуха, а потому имела ужасный, гнусаво-скрипучий, надрывный голос. Еще как-то неестественно выгибала голову: если ей надо было посмотреть назад, она просто закидывала ее на спину, и перевернутое изображение, судя по всему, Манюне нравилось больше, чем обычное. Передвигалась она тоже не вполне естественно – чуть боком да еще и какими-то нелепыми полускачками. А в остальном Манюня была настоящей кошкой: любила тушенку в неограниченных количествах, обожала поспать на руках или под бушлатом и настойчиво требовала к себе внимания. Кроме того, Манюня отличалась редкой, просто феноменальной чистоплотностью и еще более удивительной осторожностью. Будучи совершенно глухой, она тем не менее чувствовала начальство еще на подходе, мгновенно исчезала, и я не уверен, знали ли офицеры вообще о ее существовании в подразделении.

Период повального увлечения крысами, собаками и вообще животными к тому времени в полку упал, и особого ажиотажа вокруг Манюни уже не было. Старослужащие кошечку нежили, баловали и всячески ей потакали, а молодежь больше смотрела, как бы ненароком не наступить всеобщей любимице на хвост, когда в самый неподходящий момент она крутилась под ногами. Помню, как-то раз Манюню неловко задел Васек Либоза. На что он там ей наступил, не знаю, но завопила Манюня, как всегда, истошно. И хотя Васька был уже дедушка, но по опыту он хорошо знал, что время иногда течет и в обратном направлении. Насмерть перепугавшись, он подхватил дико орущую кошку на руки и с бессвязным лепетом: «Ой, моя птичка! Ой, моя ласточка!» – несколько раз с чувством чмокнул ее в нос. Хохот от очередной Васькиной выходки стоял в палатке такой, что его, наверное, слышали и в офицерских модулях.

Второго февраля мы «ушли» домой, и о дальнейшей судьбе Манюни мне, к сожалению, ничего не известно. Но и по сей день я испытываю пристрастие именно к рыжим котам и кошкам, и особенно к сиамским, с их тоскливыми, заунывными, траурными воплями…



 

Категория: Солдатская сага. Глеб Бобров |

Просмотров: 13
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:

"Сохраните только память о нас, и мы ничего не потеряем, уйдя из жизни…”







Поиск

Форма входа

Статистика


Онлайн всего: 2
Гостей: 1
Пользователей: 1
shindand

Copyright MyCorp © 2018 |