Четверг, 24.05.2018, 14:59 





Главная » Статьи » Потерянный взвод. Сергей Михайлович Дышев

Потерянный взвод. II
 


…Взвод все глубже и глубже уходил в ущелье. Прохорову казалось, что каменные стены сдвигаются и скоро совсем сомкнутся, захлопнутся за ними. Но ущелье продолжалось, извивалось, тянулось, и неизвестно было, когда оно кончится. Они шли уже не в колонну, как на горной тропе, а рассредоточенными боевыми тройками. Боев шагал одним из первых, он будто сорвался с цепи и, казалось, один видел цель, остальные же безропотно следовали за ним, подчиняясь его энергии. Он время от времени останавливался, поворачивался, подгонял. Шли по мертвой долине, где не было ни реки, ни кустарника и, уж конечно, цветов. Да и долиной это место трудно назвать: просто нейтральная полоска между противостоящими хребтами-великанами…

…Боев упал первым. Он рухнул плашмя, без звука и без стона, будто внезапно потерял сознание. Прохоров бросился к нему, еще не осознав, что случилось с ротным, но откуда-то сверху громыхнула очередь, Прохоров инстинктивно упал, стащил с себя радиостанцию. Он хотел что-то крикнуть, но слова застряли в горле. Он перевернул Боева и увидел расползающееся пятно на груди. Ротный был мертв.

Вокруг железным градом зацокали пули. Горячие градинки - отрывисто и вразнобой. Прохоров отполз назад, здесь была низинка. Где-то в стороне страшным голосом кричал Черняев:

- Рассредоточиться! Всем рассредоточиться!

Но уже было ясно: духи засели на склонах ущелья. А взвод лежал открытый, как на сковородке. Горы захлопнулись. В какие-то доли секунды Прохоров осознал, что им будет туго, очень туго. Оставалось ждать наших, в худшем случае - продержаться до темноты. Вспыхнуло и исчезло давнее воспоминание: Боев выводит из окружения. Они попали в переделку, и ротный вывел всех до одного, как только стемнело. Но ротный убит, лежит, подмяв под себя руку. Никто никогда еще не видел ротного в такой неестественной позе. Убит… Черняев продолжает что-то кричать сорванным голосом, очень трудно разобрать слова, сплошной крик:

- Рассредоточиться… Не лезть… Патроны…

Прохоров осторожно выглянул из укрытия, броском подался вперед, ухватил за ремень короб радиостанции. За камнем в десяти шагах распластался Женька. А рядом на открытом месте - Птахин.

- Червяк, давай сюда, живо! - Птахин поднял голову. - Ползком, дурень!

Отчаянно виляя задом и пятясь, Птахин сполз в укрытие. На бескровном его лице отчетливо выделялась черная щетинка. Прохоров глянул в круглые глаза Птахина, прикрикнул:

- Не дрейфь! Осторожно выгляни - и наблюдай! А я свяжусь с нашими.

Он повернул короб радиостанции и охнул: в ней зияла рваная дыра. Прохоров стал лихорадочно щелкать выключателями, тумблерами, стучать по корпусу - но радиостанция молчала.

Прохоров растерянно посмотрел по сторонам.

- Капец… Сидим без связи.

- И что теперь? - прошептал Птахин. Он еще ничего не понял, лежал на дне низинки, как на донышке жизни, втянул голову в плечи, а автомат выставил далеко перед собой.

Прохоров так и не успел ответить. В следующее мгновение тупая волна обрушилась на него, перевернула, бросила с силой. Очнулся он от острой боли, показалось, что отрывают у него правую руку. Прохоров разлепил глаза. В ушах гудело и свистело, он ничего не слышал. Рядом кто-то копошился, судорожно рвал рукав его куртки. Прохоров скосил глаза, узнал Женьку, потом увидел залитую кровью руку, заскрежетал зубами.

- Потерпи, Прошечка, - шептал одними губами Женька. Он рвал зубами индивидуальный пакет. Наконец вытащил бинт и начал туго заматывать руку.

- Духи, суки, из миномета шпарят, - бормотал он сдавленным голосом. Будто подтверждая его слова, совсем близко грохнул взрыв. Женька повалился на Прохорова. Вокруг застелило пылью. Женька закашлялся. Прохоров же попытался подняться, но тело стало совсем чужим, непослушным, он только с трудом повернул голову.

- Что с Птахиным? - спросил слабым голосом и услышал себя будто издалека.

Птахин лежал в той же позе, втянув голову, одной рукой вцепившись в автомат.

- Убит…

- Женька, - прошептал Прохоров, - как же так? Как это случилось? Нам ведь домой, Женька! - продолжал бормотать он нечленораздельно.

Он горячо шептал про дембель, Союз, про дом, про все далекое, так нелепо отодвинувшееся совсем в иное измерение. И еще не осознавал, что шагнул уже в иной мир, с неестественной логикой, несправедливой и чужой… И не наваждением ли было огненное ущелье, в котором металось и дробилось дикое эхо очередей, грохота взрывов, визга пуль?

- Ротного убили… И Червяка тоже… Женя! - продолжал лихорадочно шептать Прохоров, будто пытался в этом потоке слов остановить случившуюся несправедливость.

- Молчи, Прошечка… Видишь, я и то уже не трушу. Прорвемся.

- Рацию прострелили…

- Видел.

Иванов закончил перевязку, взвалил на себя раненого, пополз по низине. Прохоров уже очухался, пытался ползти самостоятельно.

- Куда ты меня?

- Сейчас, потерпи. Вот здесь - под скалу ползи.

Прохоров протиснулся в щель. Сверху нависала огромная глыба. Потом Женька подкатил несколько валунов и полностью закрыл ими щель. Виднелась только голова Прохорова.

- Это чтобы тебя осколками или пулей не задело. - Иванов задыхался от напряжения, торопился, но продолжал пояснять, говорить необязательные, но, как ему казалось, успокаивающие, подбадривающие слова. - Вот… Спереди еще один камушек… А теперь ты как в крепости.

- Женька, мне духов не видать!

- И не надо тебе. Давай свой автомат, все равно стрелять не сможешь.

Иванов заглянул в дыру.

- Не дам. - Прохоров левой рукой вцепился в оружие.

- Ладно, гони тогда патроны. Живее…

Прохоров молча стал вытаскивать боеприпасы, себе оставил только один магазин и гранату.

- Ну, все, Прошечка, крепись. Нам только бы продержаться.

Он быстро рассовал по карманам магазины, гранаты и уполз.

Прохоров постарался устроить раненую руку. Местами через бинты просочилась кровь, он с тупым равнодушием посмотрел на нее, потом повернулся на левый бок. Так было удобней. Рука горела огнем, раскалывалась голова. «Меня контузило», - подумал он. Прохоров придвинул поближе автомат, упер его магазином в камень. Из схрона он видел только своих. Иванов укрылся за двумя валунами, да и по бокам обложился камнями. Женька - солдат бывалый, его просто так не возьмешь. Черняев распластался за камнем, отстреливался короткими очередями, берег патроны и уже ничего не кричал. Грохот очередей раскалил воздух, в этом шуме пробивались надрывные, стонущие, визжащие звуки рикошетящих пуль.

После разрыва мины Прохоров почти оглох, уши будто залепило чем-то горячим, отчетливо он слышал лишь непрерывный, на одной ноте, свист. «Только бы продержались до подхода наших», - последнее, что подумал Прохоров и провалился в темноту.

Он очнулся, с трудом открыл глаза и не сразу понял, где находится. Потом неловко повернулся, и тотчас острая боль пронзила раненую руку. Прохоров сжал зубы и сдавил стон. Когда резкая боль стихла, он вспомнил об автомате и лихорадочно стал искать его рядом с собой, наконец нащупал и успокоился. В норе было совсем темно. Прохорова поразила тишина. Исчез даже надрывный свист в ушах. «Душманы ушли?! А наших забрали „вертушки”!» Он похолодел от этой мысли и стал поспешно выбираться из норы. Камни словно вросли в землю. Он уперся ногами, напряг все силы, чтобы сдвинуть булыжник. И вдруг рядом совершенно отчетливо послышался голос. Тут же зазвучал другой - резкий и хриплый. Это случилось так неожиданно, что Прохоров содрогнулся всем телом. По полю шли двое в чалмах, серых куртках и шароварах, с автоматами наперевес.

Прохоров подтянул рукой оружие, воткнул его магазином между камней. Мушка ходила ходуном. Он вспомнил о гранате, нащупал ее холодную ребристую рубашку и положил рядом… Только сейчас он увидел Иванова. В темноте казалось, что он спал. Смутно белело лицо. Автомат валялся в стороне. Один из бородатых подошел к распростертому телу, пнул его ногой, потом поднял автомат, забросил его за плечо.

Прохоров до боли закусил губу, в горле клокотал крик, палец дрожал на спусковом крючке.

Двое между тем двинулись дальше, один из них снова склонился над телом, поднял автомат, бросил товарищу. Тот ловко поймал оружие в воздухе.

«Все убиты? Неужели все?..» - Прохоров с ужасом посмотрел, как душманы медленно и деловито собирали оружие, как переговаривались, перебрасывались короткими гортанными фразами. Прохоров стал втискиваться в свой склеп как можно глубже, со страхом вдруг подумал, что духи смогут найти его по кровавому следу. Но двое продолжали неторопливо двигаться по полю, сгибаясь под тяжестью навьюченного на себя оружия. Потом они исчезли из поля зрения Прохорова, а когда снова появились, он понял, что подошли они к Черняеву. Он лежал на боку, будто прикорнул после трудного боя. Прохоров хорошо разглядел, что это был именно Саня Черняев - длиннорукий, худой и нескладный. Бородатый опять наклонился за автоматом. И вдруг грохнуло, яркая вспышка блеснула у груди Черняева, будто сам он взорвался от переполнившей его горечи. Взрыв эхом покатился по ущелью, дробясь и медленно затихая в дальних отрогах гор. Когда рассеялась пыль, Прохоров увидел лишь разметанные взрывом тела. Дрожащей рукой он нащупал маленький горячий осколочек, который срикошетил от камня. Он отрешенно посмотрел на него и пожалел, что не убит этим кусочком металла.

Откуда-то слева или справа раздались гортанные, злые крики. Голосов было много, они словно ожили, прорвались из оцепенения. Появились люди. Их было несколько десятков, они сновали, метались у трупов, обшаривали их своими цепкими руками. Больше всего людей столпилось у тела Черняева. Один, высокий, плечистый, что-то кричал и яростно доказывал, потрясая скрюченными пальцами.

«Что, собаки, не понравилось? Не понравилось?» - давясь от спазм, шептал Прохоров. Он сжал в кулаке свою единственную гранату, разогнул усики от чеки. «Неохота подыхать в норе», - подумал с отвращением, сжал зубами кольцо и приготовился. Зазвучали выстрелы, короткие, как хлопки. Он видел, как бородатый подошел к Женьке и в упор выстрелил в лицо. Голова резко вывернулась в сторону, как что-то неживое, нечеловечье. Прохоров зажмурил глаза и сжал кольцо с такой силой, что хрустнули зубы. Он поднял автомат, попытался установить его одной рукой, но оружие не слушалось, заваливалось набок, и Прохоров понял, что вряд ли сможет в кого-либо попасть. И тогда он уронил голову на камни и тихо заплакал.

Наконец выстрелы смолкли. Душманы подняли и унесли убитых взрывом гранаты, забрали все оружие и скрылись за горой.

Некоторое время Прохоров лежал неподвижно, с закрытыми глазами. Камень, которым был завален лаз, не поддавался, будто прирос к земле. Прохоров уперся ногами, головой и рукой, стал толкать что есть силы тяжелый могучий валун. После нескольких попыток ему удалось продвинуть его вперед. Прохоров почувствовал усталость, подумал о Женьке, который так быстро управился. Выползать пришлось по-пластунски; он протиснулся наружу, встал на четвереньки, оперся на автомат и потом уже поднялся на ноги. В глазах поплыли красные круги. Он прислонился к скале, отдышался, проверил, на месте ли граната в нагрудном кармане. Потом провел рукой по лицу, нащупал под носом твердую корочку крови, стал осторожно отдирать ее ногтями. «Умыться бы». Фляга висела на поясе. На дне бултыхалось немного воды. Вторая фляга куда-то пропала. Прохоров отвинтил зубами пробку. Воды хватило на один глоток. Он снова почувствовал слабость и опустился на землю. Какое-то время находился в забытьи, очнулся в липком ужасе: показалось, кто-то пристально смотрит на него из темноты. Из-за горы выглянула серая луна. В неверном ее свете выделялись бесформенные пятна: тела убитых. Прохоров встал и, шатаясь, побрел к Женьке. Тот лежал в прежней позе с неестественно завернутой головой. Прохоров подошел, остановился рядом с телом, затем обошел его с другой стороны и сдавленно вскрикнул: вместо лица было черное месиво. Он опять затрясся в беззвучных рыданиях и, не чувствуя под собой ног, побрел дальше. Он увидел труп Саидова, раскосые глаза его были наполовину прикрыты, но Прохорова поразило другое: отрубленные кисти рук.

Он шел от одного тела к другому, узнавал погибших, шепотом произносил их имена. Некоторые были раздеты, их тела белели в лунном свете. Страшные черные раны покрывали тела всех несчастных, особенно заметные на раздетых. Сейчас Прохоров наяву восстановил картину глумления, сатанинского куража, когда поверженным приносят посмертные страдания и унижения, выкалывают глаза, отрезают уши, взрывают плоть выстрелами в упор.

Он спотыкался, шатался и медленно продвигался по каменному полю, но в лица убитых не заглядывал, не останавливался, проходил мимо, потом, будто забыв что-то, возвращался и снова брел от трупа к трупу. Он тихо выл и не верил, что остался жив, ему казалось, что он, так же как и его товарищи, давно убит и теперь не сам Прохоров, с кровавым лицом, израненный, а его тень бродит над полем в скорбном молчании. Слишком страшной была явь.

«Вы спите, ребятки, спите. Добре все будет. Я ведь тоже с вами. Вы только простите меня, ребятки, чуете? Ведь я ж совсем один, как перст, зачем меня оставили, как же так?»

Прохоров облизывал потрескавшиеся губы, оглядывался, наклонялся, будто пытался что-то найти, и слышна была его шаркающая походка. Луна неотступно плыла за ним, ее бледное лицо задевали облака, и тогда казалось, что она хмурится. Глаза Прохорова высохли, теперь он хорошо видел в темноте. Тут он вспомнил про оружие, вернулся к своей скале, у которой оставил автомат, прислонился к ней. Его вдруг начало тошнить, выворачивать, но блевать было нечем, он переводил дух, позывы словно толкали его изнутри, он корчился, отплевывался горчайшей слюной, она стекала ему на грудь, и он не мог остановиться, даже вытереть лицо, потому что единственной работоспособной рукой опирался о скалу, чтобы не упасть.

Так он стоял еще долго, потом опустился на землю, отдышался, нашел свою пустую флягу, прицепил обратно к поясу, вытащил из норы вещмешок. Там был сухой паек на двое суток. Прохоров еще раз добрым словом вспомнил Женьку, который не забыл и об этом. Как знал… Прохоров нацепил вещмешок на плечо, сверху повесил автомат и побрел прочь. Могли вернуться душманы. До рассвета надо выбраться к своим.

В свете луны влажно блестели камни; нависшие над головой скалы казались еще выше и неприступней. Он с трудом находил дорогу, падал на острые камни, каждый шаг отдавался болью в раненой руке. Он шел в полосе бледного света, и перед ним колыхалась его слабая тень. Голова раскалывалась от боли, лицо, раненая рука, все тело горели огнем. Он понял, что начался жар. Но хуже всего были муки жажды.

Так он брел очень долго, пока в разгоряченной голове не промелькнула трезвая мысль: надо идти по теневой стороне. Он тут же перешел в тень и двигался теперь почти в полной темноте. Ему казалось, что наши должны быть где-то рядом. Временами ему чудились голоса, приглушенный расстоянием разговор, он останавливался, сдерживал хриплое дыхание, вслушивался в тишину, потом снова шел. Один раз, когда голоса послышались ему совсем отчетливо, он замер и крикнул испуганно: «Эй, кто там?» Но никто не ответил. Потом он вдруг ясно и отчетливо понял, что душманы непременно отправятся за ним в погоню, они видели, как он бродил среди мертвых, и теперь идут по его следам, крадутся неслышными тенями. Он ускорил шаг, падал все чаще, разбил колено, но не замечал этого. Он знал, что движется очень медленно, что надо быстрее, надо запутать следы, и продолжал идти, не разбирая пути.

Время словно перестало существовать. Смутно прорисовывались ровная дорога, камни, горы, как вздыбленные чудовища. Они заслоняли небо, и Прохоров видел только прыгающую луну и помнил свои шаги. Он беспрерывно считал: «Раз, два, три… раз… два… три…» Он бессознательно произносил этот счет, забывал, куда и зачем шел, но продолжал механически переставлять ноги. «Раз… два… три…» В движении заключалась жизнь.

Под утро он свалился замертво, то ли потерял сознание, то ли вконец обессилел.

Когда очнулся, солнце стояло уже высоко. Он лежал у большого камня. Возможно, в темноте наткнулся на него и упал. Автомат зажат в руке. Прохоров сел и огляделся. Вокруг простирались, уходили вверх горы. Он нащупал флягу, отвязал ее, потряс, отвернул пробку. На распухший язык сползла последняя капля. «Надо идти», - подумал и с трудом встал. Руку пронзила резкая боль. Пальцы сильно распухли и приобрели синюшный оттенок. Он решил сделать перевязь на груди. Пришлось повозиться, чтобы скинуть куртку, потом он таким же образом снял тельняшку, оторвал снизу полосу, связал ее в кольцо, надел на шею. Всю эту операцию пришлось делать при помощи одной руки и зубов. Теперь идти было гораздо легче. Рука не затекала, он старался расчетливо ставить ногу, чтобы не поскользнуться, не упасть. Впереди должна была быть река. Это придавало силы.

К реке он вышел через час. Несколько раз Прохоров обманывался, когда видел впереди белеющие известковые породы, с отчаянием думал, что сбился с пути, и, наконец, вышел к долине. Впереди уже призывно блестела, искрилась вода. Вздох облегчения вырвался из груди, он ускорил шаг, потом побежал, придерживая сползающий автомат и одновременно больную руку. Только в последний момент он вспомнил об опасности и тревожно оглянулся. Берега были пустынными, и, уже не раздумывая, он бросился к воде, погрузил в нее лицо, стал хватать ее ртом, вода затекала в ноздри, уши, он отфыркивался, хватал по-рыбьи воздух и снова пил. Она была мутной, коричневатого глинистого цвета, но удивительно холодной и вкусной. Наконец он насытился и, как уставший аллигатор, медленно сполз в воду, прямо в обмундировании, в ботинках, повернулся на спину, чтобы не замочить раненую руку. Несмотря на жару, Прохоров тут же замерз и полез на берег. Он мелко дрожал, вода стекала с него, и вокруг образовалась лужа. Потом он наполнил флягу, выпил ее, снова налил водой.

После купания почувствовал себя лучше. Ночь помнилась смутно, как во сне, казалось, проведи рукой, и она исчезнет как наваждение, бессмысленная странная ночь, которая осталась только памятью и ничем иным. Ночь отделяла от еще более страшного и жестокого наваждения, которое наплывало, подавляло его, он наяву видел лица товарищей, ротного, упавшего плашмя, будто споткнувшегося, Женьку, слышал его горячий шепот, Птахина, застывшего в ужасе… Если он только не сошел с ума. Ведь этого не было, не было! Еще вчера, да, вчера, ведь все были живы. Не может быть, чтобы сразу весь взвод, целиком, до одного человека… Они мертвых уродовали!.. Как вспышка мелькнула или догадка, или проблеск памяти. Он почувствовал, что находится перед гранью, за которой действительно прекратит верить в случившееся. Он сидел в мокрой одежде, не ощущая ни ее, ни солнца, раскачивался, сжимал пальцами лоб, потом упал на камни, долго лежал без движения.

Он встрепенулся, когда слух его уловил далекий очень знакомый звук, какой-то вибрирующий гул. «Вертушки», - подумал растерянно. Звук нарастал, обретал все большую материальную силу, наконец из-за гор выплыли вертолеты, целых четыре пары, пятнистой тритоньей окраски, с красными звездами. Прохорова будто подбросило, он кинулся к реке, на ходу замахал руками, закричал долго, пронзительно: «А-а-а!» Но вертолеты ровно продолжали полет, деловито прострекотали в стороне от Прохорова и быстро исчезли за горами. Прохоров не поверил глазам. Еще некоторое время он стоял в растерянности, ждал, что хоть один вертолет повернет назад, стремительно клюнет вниз, к нему, отчаявшемуся, зависнет сильной громадиной, обдаст жарким воздухом, сыпанет в лицо едкой пылью и щебенкой, а потом сразу распахнется дверь, и люди в голубых комбезах за руки втащат его на борт.

Вертолеты не вернулись. Прохоров понял, что вряд ли его могли заметить с высоты, а если и заметили одинокую фигурку - не обратили внимания, потому что искали не одного, а целый взвод, с которым пропала связь. Он понял, что совершил ошибку, надо было остаться со взводом, в ущелье, куда полетели вертолеты. И, ни о чем уже не думая, он схватил автомат, вещмешок и бегом припустил обратно. Он бежал, задыхался, чувствовал, что вот-вот сердце выскочит из груди, он не успеет, не добежит, умрет на полпути. Он бежал и не чувствовал ног, прошло совсем немного, снова появились вертолеты. Они шли на большой высоте, похожие на голубые пылинки. Прохоров рухнул на землю и лежал, пока не успокоилось дыхание. Каменистая поверхность обжигала лицо, он перевернулся на спину, вытащил из-под себя автомат. Он понял, что теперь как никогда свободен, что жизнь его и смерть принадлежат только ему одному. Странное спокойствие овладело им - спокойствие человека, которому некуда спешить. «А могли бы и с пулемета чесануть, чтоб не прыгал», - вяло подумал он.

Прохоров вернулся к реке, развязал свой вещмешок и высыпал наружу его содержимое. Тускло блеснули патроны россыпью. Он сгреб их в сторону. Положил перед собой банку тушенки, две банки с кашей, банку со сгущенным молоком и пачку галет. Еще фляга с водой. Цена жизни. Есть еще автомат, и худо-бедно он сможет стрелять одной рукой - лежа или с бедра. Наконец, есть своя граната - на тот, самый крайний случай. Но он должен выжить, выжить наперекор всему: злому солнцу, жажде, горам, которые так ждут его смерти. Он должен прийти, ползти живым, полумертвым, добраться к своим и рассказать о взводе. Все погибли, чтобы ему выжить. Каждый отдал ему свой последний шанс на жизнь; ведь никто не прятался в камнях, потому что всем не спрятаться, потому что начали бы искать, нашли бы всех. Вот так все просто. И не дожить бы Прохорову до утра, не видать речки с желтой глинистой водой… Рванул кольцо - и ушел бы вместе со всеми.

Прохоров сидел у выпотрошенного вещмешка и клял вертолетчиков: летели высоко, боялись, как бы не сбили. Он понимал, что убитых уже забрали, что, конечно же, недосчитались одного человека и теперь, наверное, начнутся поиски. «Должны искать, - решил он, - даже если я в плену или валяюсь на дне самой глубокой пропасти. Может быть, вертолетчики высадили десант, и ребята из нашей роты уже идут по горам, обшаривают округу. Хотя ротой, пожалуй, не управишься. Нужен батальон. Место гиблое, душманское. Значит, десанта не было. Восемь вертолетов - мало…»

Тушенка вызывала отвращение. Он решил обойтись сгущенным молоком. Патроном пробил два отверстия, жадно присосался к банке. Густая сладкая масса заполнила рот, он глотал ее с наслаждением, ощущая, как она обволакивает язык, горло. Он пил не отрываясь, пока в банке не захлюпало, и долго еще вытрясал из нее последние капли, потом погрузил банку в воду, наполнил и снова стал пить. После сгущенки захотелось приняться за галеты, но он остановил себя и только отломил небольшой кусочек. Прохоров почувствовал, как быстро оживает организм, как восстанавливаются силы. Теперь он снова готов был идти.

«Мы летели в южном направлении, - прикинул он, - значит, двигаться надо на север». Прохоров посмотрел на запотевший циферблат часов, покрутил колесико. Часы стояли. Когда купался, попала вода. Он пожалел, что не сможет ориентироваться по часам.

Какое-то время он шел вдоль реки, слушая, как похрустывает под ногами галька, останавливался, чтобы сполоснуть лицо и напиться. Прохоров торопился, подбадривал себя, словно дорога предстояла недалекая и за ближайшим перевалом откроется долина, а там - родные палатки, модули… Наши!

К полудню мысли его стали путаться, вода не спасала, жаркий блеск ее казался расплавленным металлом. Голова раскалывалась от боли, панаму и каску он потерял в бою. Он чувствовал, что вот-вот потеряет сознание. Прохоров снова спустился к воде, намочил голову и лежал, не в силах подняться. Когда он все же выпрямился, то остолбенел: впереди зеленели поля, будто из миража возникли глинобитные домики, дувалы. Прохоров даже разглядел фигурку в поле. Он испуганно присел и, согнувшись, побежал прочь от реки. За излучиной остановился, пришел в себя. Здесь он невидим. Но любой встречный тут же заметит его, закричит пронзительно, кишлак оживет, загудит многоголосо, выбегут черные люди с ружьями… Прохоров лихорадочно оглянулся: спрятаться негде. Разве что залечь под камни и самому превратиться в камень.

Маленький кишлачок был опасен не меньше, чем безжизненная горная пустыня. Потому что теперь Прохоров - волк, который стороной обходит жилище человека. У него нет ни друзей, ни союзников, и только ночь он выбирает в спутницы. Он смотрит на мир глазами зверя - раненого, затравленного, но еще опасного. Он жил в перевернутом мире.

Когда кишлак остался далеко позади, Прохоров выбрал себе место для отдыха. Под скалой находилась естественная ниша, очень похожая на вчерашнее укрытие. Отсюда он был невидим ни с дороги, ни со стороны противоположного хребта. Он каблуком раздавил скорпиона и лег прямо на землю. Предстояли долгие часы ожидания. Теперь многое становилось на свои места. Он понял, что идти ему можно только ночью и только в редких случаях днем. Он должен остерегаться заминированных троп, ядовитых пауков, змей, камнепадов. Ему грозила смерть от жажды, солнечного удара, голода. Но самой опасной была встреча с человеком, с кочующей душманской бандой, даже с ребенком. Он должен выжидать, рассчитывать каждый шаг, потому что не может превратиться в невидимку или призрак. Он понял, как беспечен был, когда шел среди бела дня совершенно открыто, не хоронясь. Но странно: страха Прохоров не чувствовал.

Однажды Прохоров точно так же испытывал свое терпение. Взводом сидели в засаде. Разговаривать, курить, вставать запрещалось. Ждали машины с оружием с пакистанской границы. Пришли еще ночью, никем не замеченные. Залегли рядом с дорогой за насыпью. И прождали весь божий день. Изнывали от солнца, молили судьбу о клочке тени. Выпили всю воду и страшно мучились от жажды… Но Боев, тогда он еще взводным был, приказал молчать и ждать. И все молчали и ждали. А ночью таки появились духи. Три машины с оружием. Расстреляли почти в упор, сожгли в считаные секунды. Потом шустро прилетели вертолеты, погрузили всех - и домой. В полку баньку устроили, отдыхали… Теперь же - все наоборот. Весь мир в засаде против него.

Пока Прохоров шел, думал только о дороге. Но теперь вчерашний день вновь встал перед глазами. Он наяву видел страшные картины, слышал грохот взрывов, визг пуль, треск очередей: звуки боя, как шквал, поднялись из ниоткуда и обрушились на него. Надрывный непрекращающийся звон поплыл в голове, будто рядом только что рванула мина, как в тумане звучали голоса, раздробленные очередями и эхом, страшные, неживые голоса. Сержант Черняев отдает последние команды, и его сорванный голос заглушает своей мощью торжествующие крики врага. Он уже знает, что уйдет из боя последним, как командир гибнущего корабля. Он готов устроить врагам последний салют. Женя Иванов умирает от ран в своем окопе и уносит тайну о своем друге солдате Прохорове. А рядом - уже окоченевший труп капитана Боева. В его лице застыли печаль и досада, а брови на переносице так и остались сомкнутыми, будто ротный по-прежнему озабочен своей тайной мыслью.

Прохоров видит, как враги кромсают, режут, истязают мертвые тела - тела его товарищей. Белый день становится цвета крови, Прохорова трясет крупной лихорадочной дрожью, он царапает камни, рвет их, будто эта земля и эти камни - причина его ужаса. «Всех, всех порубили, звери, нелюди… Что же теперь будет, что же будет?»

Он катается по земле, а солнце продолжает безучастно палить над головой, жаркое и безразличное. «Никогда ты не дембельнешься, Женька, ты навечно в солдатской форме! И ты, Саня Черняев, и все вы, ребята, Саидов, Птахин, Кругаль… Все вы теперь навечно призванные. Только что я скажу твоей матери, Женя? Разве то, как ты спас меня, а я даже не мог закрыть твоих глаз, потому что глаз уже не было? Не поймет меня она и не простит. Прощают только мертвых. Но к чему им прощенье?»

Он долго лежал в тупом оцепенении, вздрагивал всем телом, как только память вновь бросала его во вчерашнее, потом тяжело вздохнул, сел, огляделся. Стояла нетронутая тишина. Высоко в небе парил горный орел, опалял крылья под солнцем, зорко высматривал горные вершины и, вероятно, давно заприметил маленькую съежившуюся фигурку под скалой.

Прохоров заставил себя не вспоминать, вычеркнуть на время из памяти кошмар вчерашнего дня. Иначе ему не дойти, иначе он сойдет с ума.

Пополудни от скалы упала тень. Она мучительно медленно ползла к Прохорову и наконец накрыла его как покрывалом. Дышать стало легче, голова прояснилась, он откинул в сторону вещмешок, которым укрывал голову, улегся поудобней. Вода во фляге давно кончилась, а рядом голубизной отливала река, до нее было каких-то пятьдесят шагов. Всего пятьдесят - минута, чтобы наполнить флягу и вернуться. Но теперь Прохоров был в десять раз осторожней, расчетливей. Нет, он не пойдет за водой, он перетерпит жажду до вечера, ведь он так много испытал, перенес, значит, вытерпит еще. Он не погибнет из-за пустяка. Он выждет в схроне столько, сколько нужно.

Прохоров вздохнул, улегся и снова забылся в коротком сне. Он несколько раз просыпался, вяло отмахивался от серых зудящих мух, воспаленными глазами ощупывал верхушки гор, берег реки и снова погружался в дрему. Сон его был чутким и настороженным. Один раз он проснулся от запаха дыма, который ветер принес со стороны кишлака.

Когда сгустились сумерки, Прохоров выскочил из своего укрытия, согнувшись, пробежал к реке, упал на сырые камни и долго пил воду. Он вытер с лица холодные капли, почувствовал, что сразу отяжелел, размяк. Потом вернулся на свое место, неторопливо собрал консервы, патроны. Он подумал, что жажда отупляет человека гораздо быстрей, чем голод, и представил, как его загустевшая и обезвоженная кровь медленно, тягуче пульсирует в капиллярах головного мозга, как затухают удары сердца и тело его постепенно засыхает под солнцем на середине пути к перевалу. Коричневая мумия скалила зубы.

Когда совсем стемнело, Прохоров отправился в путь. Он стороной обогнул кишлак, долго шел по воде, пока очертания дувалов и полей не исчезли в темноте. Звезды мигали ему с высоты, он ориентировался по ним. Путь лежал на север. Дорогу освещала луна, ее желтый осколок полоскался в воде. Под ногами Прохорова похрустывал гравий, и он старался ступать как можно осторожней. Время от времени приходилось останавливаться, чтобы поправить автомат, вещмешок и перевязь. Рука болела, но уже привычной ноющей болью, к которой он притерпелся.

Через два, а может, три часа Прохоров понял, что русло реки неуклонно поворачивает вправо. Он остановился в раздумье. Если идти вдоль реки - отклонишься от курса, а кроме того, впереди - сплошь кишлаки, густонаселенная зона. Но сколько можно протянуть без воды, если двинуть напрямик через горы?

Так ничего и не решив, Прохоров осторожно опустился на карачки и стал пить воду. Сейчас он остро почувствовал привкус глины, но вода не теряла от этого своей живительной силы. Прохоров, подобно пустынному верблюду, запасался влагой впрок… Плохо только, что он в мокрых ботинках и натер себе мозоли. Вставать не хотелось, ноги саднили. Упасть бы и лежать долго-долго, слушать, как тихо шелестит река, следить, как вокруг камней появляются маленькие завихрения, а у берега колышется островок пены. Ни души. Какая сила подняла бы его ввысь, перебросила через горные хребты, через кишлаки и душманские заслоны, перенесла в долину? Там он был бы спасен, прямиком двинул на огни, они росли бы, увеличивались, и уже различимыми становились бы столбы с фонарями, которые раскачиваются на сухом ветру…

Вдруг на дальней вершине блеснул огонек. Он мигнул, погас, снова вспыхнул. А где-то далеко-далеко ожил другой. Прохоров вскочил, огляделся по сторонам. Но было по-прежнему тихо. Тогда он быстро долил флягу, наполнил продырявленную банку от сгущенки, осторожно приподнял автомат, вещмешок и быстро пошел прочь от реки. Он долго шел, не разбирая пути, местами - на ощупь, чувствовал, как увеличивается крутизна. Путь преграждали огромные камни, он карабкался на них, срывался, обламывал ногти и снова полз вперед. Горы еще дышали дневным зноем, хранили тепло и казались огромным одухотворенным организмом, который раскинул тяжелые застывшие хребты-щупальца. Только река несла в себе явные признаки жизни. Каменные морщины говорили о силе и глубинной мудрости. Никто не знает, о чем думают горы, что таит их грозное безмолвие. Даже древние горцы ничего не ответят на это. «Горы молчат - и слава Аллаху, - скажут они и возденут руки к вершинам. - Горы знают истину, и пусть для нас она останется неведомой».

Под утро он свалился замертво. Он не знал, сколько времени спал - солнце стояло уже высоко. Прохоров перекатился на спину, осмотрелся, потом осторожно откашлялся. Здесь царствовала застывшая прозрачная тишина, которую волен нарушить только сам. Серые, коричневые обломки, валуны устилали склоны гор. «Кто их здесь разбросал?» - подумал Прохоров. Только сейчас он услышал странный, но очень знакомый звук. Посмотрел на руку: часы снова шли. Это маленькое событие приятно поразило Прохорова. Он подкрутил колесико и наугад поставил девять часов.

На вершине горы он огляделся. Вокруг тянулись невысокие горы, пятнистые от верблюжьей колючки, округлые, как огромные кочки. Прохоров всматривался в пустынные горы, пытался угадать, в какой стороне находится его полк. Но повсюду на линии горизонта виднелись лишь кромки гор. Вдруг ему показалось, что на склоне соседнего хребта движутся небольшие черные точки. Несомненно, это были люди. Вскоре они приблизились настолько, что Прохоров сумел разглядеть их бородатые лица. «Одиннадцать», - сосчитал он. Шли они цепочкой, неторопливо, но размеренным темпом, как люди, которые знают свои силы и берегут их в долгом пути. Первый, перепоясанный лентами с патронами, нес на плече ручной пулемет, остальные были вооружены автоматами. Каждый, кроме того, тащил на спине огромный тюк. Группа безмолвно прошла в нескольких десятках шагов от Прохорова и так же тихо скрылась за горой. Прохоров перевел дух и опустил автомат. «Была бы целой правая рука, - подумал с горечью, - расквитался бы за ребят». Подумал - вяло обозлился: «Куда там, не полез бы. Их больше - не по зубам. Был бы друг Женька - вот тогда б устроили баньку».

Прохоров съехал по щебенке вниз, развязал вещмешок, достал сначала тушенку, но тут же сунул ее обратно. Взял банку с кашей. Потом отсоединил крышку ствольной коробки автомата и острым ее углом вскрыл консервы. Каша была с мясом, и все же он проглотил ее, голод заглушил все другие чувства. Теперь предстояла неприятная, но необходимая процедура: перевязка. Он достал из кармана индивидуальный пакет, оторвал зубами край прорезиненной оболочки и стал разматывать почерневшие бинты. Они ссохлись и приклеились к ранам. Сейчас Прохоров смог точно определить, что у него три осколочных ранения. Сжав зубы, рванул присохший бинт. Тут же потекла кровь. Выматерившись вполголоса, он по живому отодрал бинт и с других ран. Одна дырка была выше локтя, две другие - ниже. Он закусил губу и начал быстро и туго наматывать бинт, сквозь него тут же просачивалась кровь. Жаль, бинта оказалось мало. Он подобрал грязный заскорузлый бинт и тоже намотал его на руку. Потом вытер слезы и лег передохнуть. Раны горели огнем, будто их посыпали перцем и продолжали бередить. Боль была острая, дергающая, во рту пересохло. Кляня себя, Прохоров открыл флягу, сделал глоток. Воды оставалось меньше половины.

«Как быстро меняются привычные ценности, когда остаешься один на один с природой. Самое главное, оказывается, не долг перед обществом, а вода и пища. Скоро мои скудные запасы подойдут к концу, и мне останется только лечь и умереть. Меня не спасут ни вера в какие-то идеалы, ни мое школьное образование, даже автомат не спасет, ибо не в силах высечь из камня две простые вещи: хлеб и воду. А самое смешное и ненужное здесь - деньги. Впрочем, их тоже нет… И все же я ищу дорогу к своим и буду искать до последнего вздоха. Зачем? Чтобы вернуться в привычное общество? Нет - чтобы получить кусок хлеба и глоток воды».

Прохоров почему-то вспомнил, как однажды Боев ни с того ни с сего привел роту в клуб. «Сидите и смотрите телевизор. А то совсем озвереете». Он еще сказал, что кино - это вранье, а тут хоть жизнь увидите. Сам сел среди солдат и время от времени отпускал реплики. Передача была о комсомоле. Рота по-злому гоготала. А потом показали какого-то студента, не то театрального, не то кинематографического института. Он все старался убедить, какая тяжелая работа у актера. Боев выругался: «Трудно тебе, бедняга, - и добавил: - Во всем полку нет ни одного сынка начальника. Одна рвань колхозная, пролетариат!» Черняев поддакнул: «Губы писой сложил, толстозадый. Сюда б его на отдых!»

Прохоров почувствовал пристальный взгляд. Он вздрогнул и резко обернулся. На камне, в нескольких метрах, сидел огромный черный гриф. Птица, не мигая, смотрела на него круглыми желтыми глазами. Прохоров стер с лица холодную испарину.

- Пошел вон отсюда! Кыш, гадина! - Он махнул рукой, но гриф даже не шелохнулся. Тогда Прохоров схватил камень и с силой швырнул его. Бросок левой получился неловким. Гриф расправил крылья, как судейскую мантию, послышался шелестящий звук, птица взмыла в воздух, сделала полукруг и исчезла.

Пока не обрушилась жара, Прохоров решил идти. Местность была по-прежнему безлюдной, и тем скорее надо пройти ее. Первые шаги дались с трудом, болели истертые ноги, он снял ботинки, спрятал их в вещмешок. Стало немного легче… К полудню он вышел к скалистым горам. Они нависали над головой многотонными ярусами, испещренными кривыми трещинами. Ему стало мерещиться, что тяжелые глыбы вот-вот сорвутся и раздавят его в лепешку. Он озирался по сторонам, осторожно обходил опасные места, а горы все выше и выше уходили в небо; обломки скал, огромные валуны буквально на честном слове держались на покатой поверхности, он видел следы обвалов, щебенку, будто перетертую гигантскими жерновами. Пришлось опять надеть ботинки и идти, морщась от боли. Теперь он больше смотрел не под ноги, а вверх. Солнце слепило глаза, но он не замечал его, все внимание приковывали черные скалы, и чем выше задирал голову, тем явственней казалось, что горы начинают медленно падать на него. Он опасливо переходил на другую сторону, но узкий каньон угрожал и там, Прохоров спотыкался, метался из стороны в сторону. К счастью, каньон вскоре раздвинул свои стены, выпустил жертву на свободу. Прохоров перестал озираться, облегченно вздохнул. Перспектива быть раздавленным уже не пугала его.

Он снова карабкался по склону, снова обдирал руки, ранки покрывались пылью, но он даже не замечал их. Он в сердцах клял все катаклизмы, которые миллионы лет назад вздыбили поверхность Земли, ругал последними словами эти горы, перевалы, ущелья и каньоны. Он чувствовал, как ярость прибавляет силы, зло рассмеялся, закашлялся, стал изрыгать проклятия нечеловеческому зною, невыносимому климату, всему этому богом забытому Афганистану, который столько уже унес жизней и исковеркал судеб. Он хрипел матерщиной во весь голос, и эхо нецензурно отзывалось ему. Он клял «борцов за ислам», моджахедов, которые не добили и так и не могут добить его, и потому он назло всем и наперекор выживет, выйдет к своим. Прохоров исчерпал запас ругательств и стал проклинать свою незавидную долю, голос его уже сорвался, как бывало у ротного, хрипел, переходил на свистящий шепот, он задыхался и все чаще останавливался, пока не рухнул плашмя. Автомат слетел с плеча, гулко цокнул о камни, а сам Прохоров кубарем, как бревно, покатился вниз. Он с размаху ударился о валун, долго лежал, потом с трудом встал, подобрал автомат и побрел искать тень.

Им овладела глубокая апатия. «Вот так умирают от жажды», - думал Прохоров равнодушно. Он лег, повернулся на бок, чтобы не видеть раскаленного неба, уставился взглядом в камень. Поверхность его, оказывается, была усеяна мельчайшими блестками-вкраплениями, красные точечки чередовались с серыми и голубыми. Он прикоснулся к шероховатой поверхности, она оказалась сухой и прохладной. «Выпить последние капли - и умереть. Никто меня не неволит. Я как никогда свободен в выборе: жить или умереть, встать и снова идти или навсегда остаться у этого камня». И что смерть? Эта земля хранит в себе немало чужих останков. Древние македонцы, моголы, англичане… Многие шли этим путем…

Правда или нет, но Прохоров слышал, что где-то в недоступном поднебесье Гиндукуша живет воинственное племя голубоглазых горцев. Дальними корнями оно ушло в историю. Две тысячи лет назад славное войско Александра Великого открывало здесь новые земли. Размеренно шествовали тяжелые колонны гоплитов, осторожно пробиралась в ущельях конная гвардия - агема, легкой поступью шли гипсписты. Воины забирали у горцев пищу и все, что может пригодиться в походах, а взамен оставили им свой небесный цвет глаз…

Жизнь способна на неожиданные фантазии.

«Когда со временем побелеют и мои кости, - отрешенно размышлял Прохоров, - случайные путники будут думать: вот останки несчастного, видать, не дошел до источника. И не придет им в голову, что человек сам сделал выбор и сам ушел из жизни, легко и спокойно, как исполнивший свой долг и оттого ставший свободным. Я два года выполнял долг и теперь свободен и имею право распорядиться собой. Я уйду в полном сознании, здесь, у тысячелетнего камня, - вместо того чтобы обессилевшим околеть на сухой горной тропе, в последних судорогах помышляя о воде. Какое жуткое чувство свободы!.. Судьба подарила целых два дня. Последний день - на медленную агонию, день, уже совершенно не нужный. Выпить последние капли, как сто граммов перед казнью и…» Прохоров посмотрел на автомат, потом полез в карман, вытащил гранату. Запал находился в нагрудном кармане. Он пошарил - вытащил и его. Вместе с запалом выпал маленький осколочек металла. «Как он попал ко мне? Наверное, сунул машинально». У осколка были острые края. Прохоров близко поднес его к глазам и внимательно рассмотрел неровные зазубрины. «И Сашкина граната меня не задела…»

Он лег на спину, поправил распухшую руку. В раскаленном небе плавилось солнце. Прохоров прикрыл глаза и сонно подумал: «Язык как пятка». В его воспаленном воображении появилась река. Совсем другая - река его детства, со студеной прозрачной водой, черным омутом. Он видит бережки в зеленой мокрой траве, поросшие явором и упругим кустарником, за который так удобно хвататься, когда опускаешься на илистое жирное дно. Он наяву чувствует студеные волны, дуновение ветра и рябь от него… С противоположного берега боязливо спускаются к воде коровы, переваливаются тяжело, покачивая выменем, оставляют на истоптанном черноземе глубокие следы-норы, а также щедрые блямбы-лепешки. Они осторожно входят в воду, пьют долго и шумно и в это время забывают даже отмахиваться от слепней.

Вода была кристальной, осязаемо-прохладной. Прохоров видит, как солнечные зайчики дрожат на дне реки, и темные спинки плотвы шевелятся среди водорослей. Они на пару с Зойкой собрались купаться. Она быстро скидывает платье и неторопливо, в чем мать родила, заходит в воду. Она почему-то любила купаться нагишом. Он же стоит в своих черных сатиновых трусах и очумело смотрит на нее.

- Ну, че зенки вылупил? - весело кричит она. - Ходи сюда!

- Бесстыжая… - выдавливает он восхищенно.

- Чи ты меня голой не бачив?

Он замечает, что говорит она сейчас по-ихнему, по-деревенски. Хотя давно уже взяла моду выражаться по-городскому. И его все учила, как надо разговаривать. «Так, як у тялявизоре?» - спрашивал он. «Эх, ты, темнота. А еще отличник… - важно отвечала она. - „Как в телевизоре” надо говорить. А ты: „у тялявизоре”.» «Тогда уж „по телевизору”,» - смеялся он.

Они плавают от бережка к бережку, Зойка громко фыркает и как бы невзначай задевает его своим скользким русалочьим боком.

- А если хто придеть сюды? - спрашивает он, оглядываясь по сторонам.

- Ну и что с того? Прогонишь. Ты ж умеешь…

Она сидит на бережку и выжимает свои соломенные волосы. Тело у нее белое, пышное, а ноги до колен и руки - загорелые. Оттого кажется, что Зойка сидит в гольфах и длинных перчатках. Как аристократка.

Он деликатно отходит за кустик, поворачивается к ней спиной и выкручивает трусы. Зойка неторопливо и, кажется, неохотно одевается. Потом он провожает ее до хаты. Она что-то рассказывает ему по пути, затем они целый час прощаются и при этом много целуются, укрывшись в тени палисадника.

Подружились они после школы, когда закончили параллельные десятые классы. Зойка - с Заречья, Степка - глазовский. Отца ее, дядьку Петра, электромонтера колхозного, он хорошо знал. Доброй души человек, правда, выпить любит крепко. И тогда жди от него любых чудачеств. Но последнее время пить стал реже. Трое девок, всех одеть-обуть надо. А снарядить их - даже по деревенским меркам влетишь в копеечку. Крепко его взяли бабы в оборот. Старшая дочь, правда, уже в райцентр подалась. Уборщицей устроилась, замуж вышла. Словом, культурной стала. Звала к себе и Зойку. Но Зойке тряпку всю жизнь выкручивать не фартило, и подалась она в техникум на бухгалтера. Сидишь себе панночкой, на пальчиках маникюрчик наведешь и костяшками на счетах: щелк влево, щелк вправо.

Но до того, как поступила она в свой бухгалтерский техникум, приключилась с ней одна неприятная история. Отправилась она однажды с младшей сестрой купаться. Разделись, огляделись - и плюхнулись в воду. Сестренка малая верещит, повизгивает, то ли от радости, то ли от холода… Вот и привлекла кавалеров. Появились на бережку два оболтуса зареченских: кепчонки на глазах, папиросками попыхивают, клешами дерьмо овечье метут.

- Лянь, - расцветает один. - Девки голые купаюцца.

- Идем, попужаем их, - поддакивает другой. Спустились вниз, рожи в ухмылке, плюхнулись прямо на девчачьи платья, дым пускают и пепелочек культурно стряхивают.

- Эй, вы чаго, а ну, идите отседова, - орет им Зойка из воды. - Что, не бачите, что мы тут голые?

А оболтусы в ответ гогочут, очень хорошо даже видим, мол, для того и пришли.

- Ну и бабы пошли, - разглагольствует один. - Срамота одна. Без трусов купаюцца.

- Щас к милиционеру поведем, - вторит другой. - Протокол составим: так и так, срамоту развели среди белого дня.

- Дай платье! - верещит Зойка, а из воды вылезать боится, как бы чего не вышло. Младшая же вовсю ревет густым басом.

- А дашь? - веселятся пацаны.

- По морде! Вот придеть батька мой…

Неизвестно, сколько бы просидели девки в воде, если б не Степка. Случилось ему проходить недалеко, и услышал он рев над родною рекой. Прибежал, спрашивать ничего не стал, молча настучал дебилам по шеям и по пинку в зад дал напоследок. Вот.

А девки так передрогли, что даже руки-ноги свело. Степка пошел было себе восвояси - не глядеть же, как одеваются. Тут Зойка кричит:

- Эй, стой, руку подай, вылезти не могу.

Вытащил ее, а она хоть и посинелая, но все равно хорошая, ладная, аж дыхание сперло: грудь упругая, соски шоколадные, топорщатся в стороны. Даже зажмурился.

- А теперь иди, - говорит ему.

Он и пошел. А вслед кричат:

- Эй, как тебя, Прохоров, ты не сказывай никому только, ладно?

- Ла-а-дно! - отмахнулся он рукой.

Вот с тех пор у них любовь началась. Потом ушел Степка в армию, она в техникум свой поступила. Теперь из города письма шлет.




 

Категория: Потерянный взвод. Сергей Михайлович Дышев |

Просмотров: 18
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:

"Сохраните только память о нас, и мы ничего не потеряем, уйдя из жизни…”







Поиск

Форма входа

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Copyright MyCorp © 2018 |