Понедельник, 10.12.2018, 07:04 





Главная » Статьи » Потерянный взвод. Сергей Михайлович Дышев

Потерянный взвод. IV
 


Вскоре в госпитале объявился комбат. Он нерешительно остановился на пороге палаты и долгим пытливым взглядом посмотрел на Прохорова.

Степан приподнялся, сел, опустив ноги на пол. Комбат продолжал молчать. Прохорову показалось, что командир обеспокоен, чувство тревоги явственно проглядывало в его землистом лице, уголки рта еле заметно вздрагивали, отчего кончики усов дрожали, как стрелки спидометра. За спиной комбата безмолвно стоял доктор, он скрестил руки на груди, поблескивал очками и чего-то ждал. Пауза затянулась.

- Только недолго, - наконец сказал он и вышел.

- Ну, как себя чувствуешь? - спросил комбат и покосился на дверь.

- Нормально, - тихо ответил Прохоров. Комбат откашлялся и тоже тихо пробормотал:

- Ну, и хорошо.

Он осмотрелся. Две койки были пустыми: их хозяева прохлаждались во дворе, а на крайней, у окна, молча лежал, устремив в потолок глаза, совсем еще юный паренек. Он поступил только вчера.

- Слушай, ты не мог бы выйти на несколько минут? - спросил комбат, повернувшись к нему.

Но паренек даже не повернул головы.

- У него ногу вчера ампутировали, - пояснил негромко Прохоров.

- А-а… Ну, а тебе можно вставать?

Прохоров поднялся, покачнулся, но устоял на ногах и нетвердыми шагами направился к двери. Комбат молча последовал за ним. Во дворе они сели на лавочку, командир тут же задымил «Столичными», спохватился, предложил Прохорову.

- Не курю.

Комбат снова откашлялся и испытующе посмотрел на Прохорова.

- Тут вот какое дело, Степан. Целый взвод погиб, понимаешь? Это не шутка. Какие люди!

Прохоров недоуменно покосился на майора.

- Я не хочу говорить плохого о Боеве, о мертвых плохо не говорят. Он… замечательный человек. Понимаешь, Прохоров? Но то, что случилось - случилось по его вине. Он оторвался от прикрытия, ушел вперед. Не выполнил мой приказ. Хотел, видно, отличиться и самовольно ушел вперед… Такие дела.

Комбат не говорил, а будто стонал. Прохоров никогда не видел его таким. На открытом одутловатом лице застыло неподдельное страдание, губы, обычно сомкнутые в надменном изломе, теперь искривились, словно от невыносимой зубной боли.

- Понимаешь? Но погоди, расскажи, как ты выбрался оттуда.

Прохоров опустил голову, тяжело вздохнул и выдавил:

- Ранило меня в самом начале. А Женька, рядовой Иванов то есть, спрятал меня под скалой. Еще и камнями закрыл.

- Ну, а потом?

Прохоров искоса глянул на комбата, заметил, как странно блестели у него глаза. Но не от слез.

- Потом потерял сознание. Когда очнулся… - Прохоров сглотнул, у него перехватило горло, - их уже д-добива-ли… Их резали! Стреляли в упор! Где же вы были, товарищ майор? - вдруг хрипло выкрикнул Прохоров. - Мы ждали, верили, что вы успеете, поможете… Там такое было. Никому бы не видеть! Я бы поубивал их, всех, всех до одного. Только рука вот… Эх, товарищ майор! Никому бы не пожелал такого. А Черняев - знайте, что Черняев подорвал себя и двух бородатых. Он еще жив был. К нему духи подошли - и на воздух! Его к Герою представлять надо. И всех, всех тоже!

- Ты не волнуйся, Степа, - комбат положил ему руку на плечо. - Всех представим. И тебя тоже - к ордену Красной Звезды… Ну, а дальше, дальше что было?

Прохоров дернулся, сбросил руку.

- Дальше?.. Дальше я пошел. Я плохо соображал, болела голова. Все время казалось, что за мной гонятся духи… Шел долго. Очень долго, товарищ майор. Всякое было… Потом к афганцам попал. Думал, хана. А они меня на пост вывели.

- Понятно. - Комбат крепко затянулся и задумался. - Тут следователь приходил из прокуратуры. Интересовался… В общем, если спросит, чтоб знал, как ответить. Скажешь, что оторвались от прикрытия. Так? А Боев все время подгонял, и потом взвод попал в засаду. Мы гильзы душманские видели на скалах. Много гильз. Точки хорошо оборудованные. Естественно, местность хорошо пристреляна.

«Что он такое городит? - подумал недоуменно Прохоров. - Боев подгонял, но ведь был приказ самого комбата: идти вперед, не ждать прикрытия». Прохоров метнул быстрый взгляд на майора, но тот был совершенно спокоен и глядел на Прохорова совсем не выжидающе, а твердо и даже властно.

Прохоров отвел взгляд.

- Товарищ майор, но ведь вы сами приказали идти. Я был с рацией и все слышал. Вы потом еще сказали «замок».

- Какой еще замок? - раздраженно перебил комбат. - Не болтай чепухи. Ты не можешь этого знать. Ясно? Пока я еще командир батальона и отвечаю за свои слова. Боев увел вас далеко вперед и потерял с нами взаимодействие. На этом точка.

Комбат дернул уголком рта, встал. Прохоров тоже стал подниматься, но комбат положил руку на его плечо.

- Сиди, ты раненый.

Он замолчал, потом глянул на часы.

- И еще одно. Ты, Прохоров - солдат. И я солдат. Пойми меня правильно. На войне всякое бывает. В общем, случилась отвратительная вещь. В кармане у… Иванова нашли твое письмо. Неизвестно почему…

- Я сам ему дал перед вылетом, - с испуганно пробормотал Прохоров.

- Ясно… Иванова не смогли опознать. А по письму решили, что убит ты… Короче, отвезли его и похоронили, как тебя, под твоей фамилией. Вот так-то…

- У-у, - застонал Прохоров. Страшная картина, будто в свете молнии, полыхнула у него перед глазами: почерневшая от горя мать, плачущий отец, безучастная толпа, могила…

- За что же, за что же все это мне?

Прохоров обхватил голову руками, как сквозь сон он слышал комбата, его резкий монотонный голос. Комбат, кажется, говорил, что телеграмму родителям решили не посылать, потому что сегодня послали к нему в село командира взвода. Он и сообщит о смерти Иванова, который числился пропавшим без вести, и осторожно подготовит родителей к встрече живого сына.

На прощание комбат еще раз повторил про орден, сказал, что представил бы на Красное Знамя, но могут не утвердить, а вот Красную Звезду он получит точно.

Следователь появился на другой день. Невысокий старший лейтенант в полевой форме с эмблемами военной юстиции - его вполне можно было бы принять за обычного взводного. Прохоров даже почувствовал к нему что-то вроде легкой симпатии. Вместе они вошли в отдельный кабинет. Старший лейтенант сел за стол, а Прохоров - напротив.

- Как здоровье? - спросил старший лейтенант.

- Спасибо, хорошо.

Следователь посмотрел с любопытством, постучал пальцами по столу, будто разминал их для предстоящей игры на фортепиано.

- Это правда, что вы две недели пробирались в горах? - наконец спросил он.

Прохоров кивнул головой. Следователь стал спрашивать, как он ориентировался в пути, чем питался, где брал воду. Прохоров отвечал односложно и скупо.

Наконец старший лейтенант удовлетворился, выпрямился на стуле и задумчиво посмотрел куда-то в сторону. Потом взял «дипломат». Аккуратно лязгнули никелированные замочки. На столе появилась стопка бумаги и ручка. Прохоров понял, что начинается официальная часть.

- Как могло случиться, что ваш взвод попал в окружение? - уже совсем другим тоном спросил следователь.

Прохоров почувствовал холодок в голосе и подумал, что на взводного следователь похож только внешне. Командир взвода вряд ли сказал «окружили», а выразился бы: «зажали» или еще проще - «влипли». Главное же, не спрашивал, как могло это случиться, а узнал бы прежде, в каком месте попались, да как потом отбивались. Потому что на войне случиться может всякое, и каждому взводному это ясно, как божий день. Прохоров стал рассказывать, а сам думал, что все эти последовавшие, потянувшиеся формальности, которые нагромождаются сейчас вокруг гибели взвода, выглядят нелепо и бессмысленно во взаимосвязи со свершившейся трагедией. Он понимал, что следователю необходимо докопаться до первопричины, чтобы потом можно было бы со спокойным сердцем зафиксировать в некоей учетной графе два с половиной десятка погибших, прибавить к нему соответствующие пояснения, лаконичные и не вызывающие вопросов и тем более подозрений: законна ли гибель людей, обоснована ли она необходимостью боя, не виновны ли в происшедшем лица командного состава… По завершении этой работы, выявлении виновных или же просто определении причин, «повлекших гибель личного состава», дело списывалось в архив.

«Так оно и будет, - с горечью размышлял Прохоров. - Дело закроют, положат на полку в пыльном шкафу, а сами погибшие аккуратно, по всем правилам будут списаны, вычеркнуты из всех видов довольствия, списков, граф и перечней…»

Прохоров слушал вопросы, голос следователя звучал сухо и бесцветно, он до такой степени потерял всякую окраску и сочность, что казалось, поднеси спичку, и он начнет потрескивать, вспыхнет прозрачным желтым пламенем, как горстка сушняка. И Прохоров снова сравнил его с «Ванькой-взводным», которому особенности службы не позволяли скрывать эмоций и который если материл, то от всей души и с искренней верой в необходимость и пользу крепкого словца.

Прохоров никак не мог понять, какой ответ ждет от него старший лейтенант. Он долго расспрашивал про мельчайшие детали и частности, но все никак не мог подойти к главному. Прохоров очень подробно рассказал, как нес радиостанцию, как во время сеанса радиосвязи слышал приказ комбата «идти вперед», как потом прозвучало краткое «замок».

- Замок?

Прохоров пояснил.

- Странно…

- Что - странно? - не понял он.

- Странно, что вы обо всем осведомлены.

Прохоров пожал плечами.

- Кстати, вы в курсе, что за заведомо ложные показания по статье 181-й Уголовного кодекса РСФСР предусмотрено наказание - лишение свободы до одного года? А с корыстной целью - от двух до семи.

- Первый раз слышу. В тюрьме не сидел, юридического образования не имел.

- Так вот, считай, что я предупредил.

Следователь снова стал торопливо записывать, успевая только переводить дух. Прохоров тоже вздохнул, будто выбрался на вершину холма. Он следил, как быстро бежала по бумаге рука старшего лейтенанта, как ложились из-под пера ровные четкие строки. Глядя на них, Прохоров подумал, что все сказанное им становится не просто словесным воспроизведением событий и эмоций, а закрепляется и существует уже как определенная истина, свидетельское показание, как обособленная часть правды. Прохоров заметил, что следователь постепенно вошел в азарт, перестал контролировать свой голос, исчезли его официальный тон, сухость, он буквально выплевывал уточняющие вопросы, вставлял через каждое слово «ага» и, кажется, вот-вот должен был от возбуждения высунуть язык.

- Ну, и что решил ротный? - быстро спросил он и оторвался от бумаги.

- Боев сильно рассердился, выругался, потом сказал всем «привал».

- А потом?

- Потом мы пошли дальше.

- И прикрытия не было?

- Не было. Они отстали.

Следователь задумался, закусил зубами ручку, потом стал записывать. Прохоров рассказывал про бой и про то, что случилось позже, как шел в горах, как искал зерно в поле и как в конце концов попал в руки моджахедов.

- Что-то не вяжется, товарищ Прохоров. Давайте-ка сначала и без вранья.

Прохоров выпрямился на стуле и заметно покраснел.

- Я не вру…

Старший лейтенант тоже выпрямился и проницательным взглядом посмотрел на Степана.

- Непонятно, как мог грамотный командир батальона отдать такой приказ. Не кажется странным? - Он снова постучал пальцами по столу и вдруг резко встал. - Вы хоть понимаете значение всего, что говорите? Вы, солдат, обвиняете своего командира в безграмотных действиях! Подумайте еще раз хорошо. А может, у вас личная неприязнь к командиру батальона? Как вы собираетесь доказывать, что комбат действительно отдавал такой приказ?

- Доказательство - погибший взвод, - с расстановкой произнес Прохоров.

- Это еще не доказательство. И вообще удивительно, как Боев, тоже опытный командир, мог так легко пойти на верную гибель.

- Он выполнял приказ.

- Он должен был обжаловать его.

- Как - рапорт написать?

- Хорошо, значит, настаиваете на своем?

Прохоров кивнул.

- Дальше. Взяли вас спящим, так? Потеряли бдительность, утратили оружие… Понимаете, что это такое в боевой обстановке? Сколько вы были в плену?

- Два дня.

- Пытали?

- Нет.

- Опять не вяжется, - после паузы задумчиво произнес следователь. - Не вяжется! - уже громче и с нажимом повторил он. - Два опытных командира - и вдруг такое. Как будто душманы заранее знали про ваши планы… Прохоров, начистоту, а может быть, вы попали в плен еще до боя? - Следователь смотрел пристально, не мигая.

- Как - до боя? - Прохорову показалось, что он ослышался. - Вы хотите сказать, что я предал?

- Спокойней, товарищ солдат. Мое право - задавать любые вопросы… Ладно. О чем же они вас спрашивали?

- Не знаю. По-русски никто не говорил.

- И контактов с другими иностранцами тоже не было?

- Нет.

- Сведений, составляющих военную тайну, не разглашали? Никаких заявлений перед магнитофоном тоже не делали? Имейте в виду, все ваши показания будем проверять, и через особые источники, - скороговоркой произнес следователь.

Прохоров вздохнул и прикрыл глаза. Ему сильно хотелось спать. Старший лейтенант еще что-то пометил, сказал «на этом пока все», дал прочесть исписанные листы. Прохоров быстро пробежал прямые и четкие, будто сама истина, строки и расписался.

- Ну, и когда домой? - полюбопытствовал следователь.

- Через три дня, - твердо ответил Степан. - Хватит, уже второй срок тяну.

Старший лейтенант поморщился и произнес вежливую фразу:

- Да-а… Дома ждут, наверное?

- Дома уже похоронили, - отрубил Прохоров.

- Как - похоронили?

- Молча - вот как. Женю Иванова привезли в цинке и вместо меня похоронили. Привезли, закопали, а сверху фамилию мою написали… Вот как бывает, товарищ старший лейтенант. Наверное, такое вам и не снилось.

- Надо же… - смешался следователь. - Ничего себе… ошибочка.

Прохоров посмотрел на удивленного и сразу смолкнувшего офицера и снова почувствовал к нему что-то вроде симпатии - потому что тот больше ни о чем не спрашивал.

Через день Прохоров потребовал, чтобы его немедленно выписали из госпиталя и отпустили в полк за документами, иначе он пожалуется министру обороны, напишет в Верховный Совет и лично товарищу Генеральному секретарю. Но в тот день его никто не выписал, Прохоров слонялся без дела, хотел написать письма родителям и Зойке, но не стал, потому что раньше чем через десять дней они бы не дошли. Зато на следующий день с утра пришел врач, приказал собираться. Степану выдали новое хэбэ, панаму, принесли старые его ботинки, разбитые и обветшавшие. Он быстро оделся и в сопровождении прапорщика выехал на аэродром. Прапорщик все время куда-то отходил, Прохоров же терпеливо сидел на аэродроме, ждал, наконец, перед самым уже отлетом, тот спросил его напрямик:

- Слушай, парень, может быть, ты сам долетишь? А? А то мне позарез надо в духан смотаться…

- Да ради бога, - усмехнулся Прохоров.

У КПП одиноко томился часовой. Пыльная каска и бронежилет раскалились и, видно, доставляли ему немалые страдания.

Прохоров молча пошел через ворота, но часовой качнулся, сделал шаг навстречу и устало выдавил:

- Куда?

Прохоров вытащил военный билет, заблаговременно привезенный комбатом, протянул солдату. Тот кивнул, взял в руки.

- Я из третьей роты, - сообщил Прохоров.

- А-а…

На грязном потном лице появилось изумление, потом испуг и сочувствие.

Полк был все тот же. Показалось только, что будто съежился он в своих размерах, возможно, ощущение возникло после долгого скитания в горах. Все те же палатки, вылинявшие под солнцем, дорожки, посыпанные гравием и битым кирпичом, штабной модуль, столовая, ангар-клуб, продуктовый киоск и вечная толпа, напирающая на него… И казалось, что вот-вот из-за ряда палаток выскочит сухая и подвижная фигура Боева и все вокруг него придет в движение, потом ротный заметит Прохорова и мимоходом отчитает его за какую-нибудь провинность, к примеру, за долгое отсутствие… Он быстро кинется на свое место в строй, к ребятам, и вновь закрутит его однообразный, привычный, будто настоянный на вечном ожидании, ритм жизни.

Но вместе с радостью возвращения появилось новое чувство - отчуждения, тревожное, невеселое. Оно нахлынуло и сразу подмяло радость возвращения. Словно вынужденное отсутствие разделило его и полк в разных временных плоскостях. Стало тоскливо и холодно на душе, он понял ясно, что больше никогда не вернется то время. Полк останется все тем же полком, многоголосым, взрывчатым и лениво-обозленным, думающим на разных языках, но говорящим на одном общем - русском, несущим в своей коллективной памяти сотни и тысячи прошлых воспоминаний о доме и живущим ныне одной цельной, трудной, горькой жизнью и помышляющим ныне тоже об одном - о возвращении, встрече с Родиной, единой для каждого солдата и офицера. Полк всегда остается полком.

Прохоров пригнулся и вошел в свою палатку. Сразу обдало спертым воздухом, знакомыми запахами горячего брезента, кирзы и слежавшейся пыли. Внутри находились четыре человека. Никого из них Прохоров не знал и сначала подумал, что ошибся палаткой. Но все же это была она, родная, с заплаткой у окошка, с надписью, вырезанной на столбике: «ДМБ-83. Афган». На его кровати копошился бритый наголо солдат. «Молодой», - с первого взгляда оценил Прохоров. Солдат вытаскивал из спасательного жилета поролон и в освободившиеся карманы прилаживал автоматные магазины. «Лифчик» варганит», - понял Прохоров. Он подошел к кровати и встал рядом:

- Ты кто такой?

- Я? - Солдат поднял круглое мясистое лицо. - Я - Ковбаса.

Прохоров не успел больше ничего сказать, как вдруг за тонкой стенкой палатки раздался шум, кто-то громко произнес его фамилию, затем в сторону резко отлетел полог и в палатку ворвались Кирьязов и Мамедов из второго взвода.

- Прохоров, Степка! Жив!!!

Они бросились к нему, сжали в своих объятиях.

После долгих и бессвязных восклицаний, похлопываний по плечу его наконец отпустили. Мамедов тут же заметил застывшего как столб Ковбасу, сразу оценил ситуацию с койкой, с силой рванул одеяло и высыпал все, что было на нем, на пол.

- Оборзели, салаги! - закричал он злобно. - Ты чью койку занял, шакал? Вас пустили в палатку героев, а вы…

Молодые молча вытянулись, смотрели под ноги. Прохоров заметил, как кусает губы Ковбаса, а по лбу текут крупные капли.

- Пусть спит здесь, Мамедов. Я разрешаю.

- Нечего им разрешать!

- И не ори.

- Я не ору, я учу, - уже тише ответил Мамедов.

- Забыл, Мамед, как сам был молодым? Забыл, забыл. А наш призыв тебя учил, салагу, но никто из наших не издевался над тобой. Подыми-ка все с пола. Ну?

Мамедов покраснел и растерянно посмотрел на Кирьязова. Тот молчал.

- Поднимай. И не забывай, что пока я здесь старик…

Но тут снаружи раздался такой шум и гвалт, что заколыхалась палатка, тут же ввалилось человек двадцать или тридцать, Прохорова подхватили, потащили на свет, кто-то пытался его качать, его окружили плотным живым кольцом, и Степан, еще раздосадованный, ошеломленный и сбитый с толку, отвечал на сыплющиеся наперебой вопросы. Потом подходили новые люди, обнимали его, стискивали, прижимали к себе, он начинал рассказывать сначала - про бой, про свое ранение, погибший взвод, про долгий путь по горам и лечение в госпитале. Все уже знали про трагическую ошибку, и он был благодарен ребятам, что никто не напоминал ему об этом.

Потом появился высокий чернявый старший лейтенант - новый замполит. Он с любопытством оглядел Прохорова, задал несколько вопросов о здоровье и настроении и пообещал завтра же оформить Прохорову все документы.

Стали строиться на обед. Прохоров встал у линии, где всегда становился его третий взвод. Теперь он стоял один, самым первым, и перед ним не было ни Черняева, ни Женьки Иванова, никого. В лицо летел мелкий песок, как раз в это время, перед обедом, подымался «афганец», небо застилало мутно-желтой пеленой, пыль забивалась в нос, уши, лезла в глаза, приходилось щуриться и сплевывать тягучую, скрипящую на зубах слюну.

- Равняйсь! Смирно…

Рота подравнивалась неохотно, все оглядывались на Прохорова, будто не верили его возвращению. Кто-то недовольно буркнул: «Опять с ефрейторским зазором строимся».

- Р-разговорчики! - прикрикнул замполит. Он теперь исполнял обязанности ротного. - А вы чего? - метнул взгляд на Прохорова. - В строй!

«Боев в такой ситуации посмотрел бы и промолчал. А надоедать не стал, - подумал Прохоров и отвернулся. - Боев знал службу».

- Ну, ладно, - неуверенно произнес замполит. - Стойте там… В столовую - шагом марш.

До вечера Прохоров успел еще раз десять рассказать про свои злоключения. Сначала замполит повел его к начальнику штаба батальона. С комбатом не встречался - его временно отстранили от должности. Потом Прохоров отправился на беседу к командиру полка, от него - к особисту, затем - к каждому заму поочередно, после чего прошел почти всех начальников служб и только поздно вечером раздраженный и совершенно измотанный вернулся в палатку. Он еще раз, но уже более остро почувствовал свое одиночество. Полк-полчок на земле афганской!.. Все друзья по призыву давно были дома, уехали сразу после операции. Для них Прохоров был погибшим… Он через силу заставил себя встать с постели и идти узнавать адреса своих товарищей, живых и погибших, потому что знал, что если не сделает этого сейчас, то потом будет сильно сожалеть.

Он вышел из палатки и столкнулся нос к носу с комбатом.

- Степа! Прохоров! - ненатурально обрадовался он и оглянулся. - Мне надо с тобой поговорить. Давай отойдем.

Степан пожал плечами и пошел в сторону от палатки.

- Степан, тебе надо изменить свои показания. Понимаешь? Зайди к следователю, особисту, скажи, что ошибся, неправильно понял кодировку - все, что угодно. Степан, ты должен объяснить, что Боев сам повел взвод без прикрытия. - Он заглядывал в глаза, просил.

И от такого обращения Прохорову стало не по себе. Степан стиснул губы, отчего на подбородке и щеках пролегли твердые складки, отрицательно покачал головой.

- Ты пойми, меня из партии исключили, с должности теперь снимут. Дело завели. Помоги, Прохоров, прошу тебя по-человечески. У меня ведь семья, двое детей: мальчик и девочка. Каково будет, если их отца в тюрьму посадят? Помоги, видишь, как я, майор, перед тобой унижаюсь!

- А вы помогли нам в ущелье? - тихо спросил Прохоров.

- Там все не так было, - отмахнулся комбат. - Не так все просто… Да и мертвых не вернешь… Пойми, Прохоров. Что хочешь, проси - сделаю. Чеки нужны? Ты солдат, почти ничего не получаешь, а тебе домой ехать. Может, какую вещь достать надо, говори, я сделаю. Ну, хочешь, на колени встану? А? Пожалей детей моих, они в чем виноваты!

Красивое лицо комбата исказила гримаса, уголки рта вздрагивали, казалось, вот-вот может случиться невероятное: комбат закроет лицо руками и расплачется.

Прохоров отвернулся, тихо сказал:

- Те, кто погиб, тоже были чьими-то детьми. И у Боева - тоже дети…

- Ну, зачем же ты, Прохоров, - застонал комбат. - Ну, все же совсем не так. Ты еще молод, многих вещей не понимаешь, этот юношеский максимализм… Тебе кажется, что ты видишь подлость, а на самом деле это жестокая случайность войны, где все может произойти. Ведь был приказ командира полка: блокировать банду. Пойми, в жизни нет ничего однозначного!

Он продолжал быстро говорить, словно боялся, что пауза в его бесконечном монологе даст возможность Прохорову окончательно и бесповоротно отказать ему.

- Как вы можете просить меня? - Степан, наконец, прервал поток слов. - Ведь погиб взвод. А вы хотите, чтоб я все забыл.

- Ну, погоди, никто не говорит, что надо забыть. - Комбат всплеснул руками. - При чем тут это… И имей в виду: за погибший взвод я, как комбат, отвечать буду. Ну, а всех твоих домыслов про меня еще недостаточно. Нужен хотя бы еще один свидетель. Можешь лезть в бутылку - начнутся уточнения, допросы, расследования, и тебя обязательно задержат. Ты что, домой не торопишься? - Комбат пожал плечами. - И, между прочим, - он начал загибать пальцы, - за тобой еще числятся каска, три автоматных магазина, вещмешок. Где они? Думаешь, на боевые спишут? Вот и раскинь мозгами. - Комбат стоял, глубоко засунув руки в карманы, носком сапога катал камешек и старался выглядеть совершенно спокойным. - И еще. Как ты докажешь, что не дезертировал с поля боя? А? Свидетелей нет… А вот меня могут попросить дать характеристику: как, не замечали ли за Прохоровым трусости и малодушия?

Степан почувствовал, что голова сейчас пойдет кругом. Он сжал пальцы в кулаки, резко повернулся и молча зашагал прочь.

- Кругом, рядовой Прохоров. Назад!

- Я уже месяц, как не рядовой.

- Смотри, Прохоров, еще пожалеешь! - вдогонку выкрикнул комбат.

«Да, пожалею, еще как пожалею, что не плюнул в твою рожу», - думал в сердцах. И все же Прохоров чувствовал прилив очищающих сил, внутреннее обновление, даже просветление, и был спокоен, как-то отчаянно спокоен… Может, то были отзвуки волны, что вынесла его из безбрежного каменного моря, может, он снова обретал уверенность среди хаоса, абсурда и гримас жизни, потому как выбрался на прочный островок, смог отдышаться и, наконец, разобраться, где верх, а где низ и не перепутаны ли стороны света.

Поздно вечером он повалился спать, но среди ночи внезапно проснулся, долго лежал с открытыми глазами, тихо встал и вышел на улицу. У входа, прислонившись к столбику грибка, стоял дневальный. Он поспешно выпрямился, как только увидел Прохорова.

- Ковбаса? - узнал он солдата.

- Так точно.

- Ладно тебе. Я, между прочим, уже больше месяца как гражданский человек.

- Дембель, так сказать, вже состоявся, - Ковбаса охотно поддержал разговор.

- Состоялся, Ковбаса. Завтра - домой… Прощай, страна Афгания…

Прохоров опустился на лавку, запрокинул голову. Небо было обсыпано звездами. Они торчали в бездне такие неуютные, пугающие своей вечностью и неизменностью.

- Степа, чи можно вопрос?

Прохоров повернулся. Косой свет фонаря падал на лицо Ковбасе, тени от него удлиняли нос и округляли скулы.

- Можно.

- А то правда, шо душманы тильки в голову стреляють?

- Нет, не правда, - ответил Прохоров и вспомнил, как Ковбаса мастерил себе бронежилет. - Не бойся, еще вернешься домой, на галушки.

- На галушки - то добре, - оживился Ковбаса.

А Прохоров подумал: «Спросить, что ли? А надо ли, дело никчемное…» - но, поколебавшись, все же спросил:

- Ковбаса, ты не знаешь, куда пропало мое барахло? - И он перечислил исчезнувшие вещи: несколько книг, небольшая сумма чеков, пара авторучек, безделушки из духана. Нашел он только свой пустой чемодан.

- Нет, - шепотом ответил Ковбаса. - А шо, нема?

- Нема… Приехал: все как корова языком слизала… Да и шут с ними, - махнул он рукой. - Кто-то посчитал, что мертвому без надобности.

- Так треба всех собрать, спытать, - заторопился Ковбаса и возмущенно прибавил: - Шо ж це таке?..

Он полез в карман, пошарил там.

- Степа, у меня есть трохи, еще не потратив.

- Не надо, оставь. Живым остался - и страдать из-за барахла? Самое главное - это выжить. Понял, Ковбаса? Друзей своих держись. И чарс не кури, не советую… - Прохоров поймал себя на мысли, что голос у него стал «учительским», усмехнулся, поймал недоуменный взгляд полуночного своего собеседника. - Да ты сядь рядом. Маячишь… Женька, друг мой, как-то покуривать начал. Сказал, что просто интересно попробовать. А потом и втягиваться потихоньку начал. Я как-то по роже ему дал, предупредил. Потому что он доходить начал: исхудал, под глазами черно. Он прятаться начал: уйдет за палатку, зажжет газету и курит втихаря. Значит, чтоб дымом от бумаги запах чарса перебить. Но мой нюх не проведешь. Бил его нещадно. Почти каждый день. Сейчас даже самому страшно, как бил его. Но отучил… А теперь его уже нет.

Прохоров замолчал. А Ковбаса сидел в напряженной позе, чуть подавшись вперед, пухлые пальцы сцепил на колене - поза человека, обреченного на ожидание. Легкий ветер раскачивал фонарь на столбе, он тихо поскрипывал, и большая тень от палатки шевелилась, казалось, что брезентовый домик мерно дышал…

…Руку крутило, выворачивало тянущей болью. Эту боль причиняло нечто неведомое, огромное, неразличимое во тьме, тяжко навалившееся, так, что перехватило дыхание и в глазах поплыли бордовые круги; вдруг рядом затряслось черное со шрамом лицо: борода и оскал, дохнуло гнилостью. А взвод все стоял и ждал… Вот их-то лица он видел наяву.

- Что?! Кто здесь? - испуганно выкрикнул Прохоров, резко подскочил.

- Давай, до комбата тебя, - раздался настойчивый голос.

Прохоров узнал батальонного писарчука.

- Что ж ты, собака, за раненую руку дергаешь!

- Давай, он ждет, - нетерпеливо подал голос второй, тоже из управления батальона.

Прохоров хотел было возмутиться и послать этих двоих подальше - заодно вместе с комбатом. Но вспомнил о пропавшем автомате, на сердце заныло, и стало ему горько и тошно, будто опять судьба забросила его в каменную яму гор, оставила одного-одинешенького на перепутье.

Прохоров долго одевался, после госпиталя с непривычки ломило тело. Писарчуки ждали, мрачно сопели. Им тоже хотелось спать. Втроем вышли из палатки. Ковбаса, вытянувшись, торчал по-прежнему у грибка.

- Не замерз? - спросил Прохоров.

- Не-е…

Степан повернулся к писарчукам:

- Я дорогу знаю.

- Знаешь, швыдче дойдешь, - с наглецой в голосе заметил низкорослый широкоплечий малый.

«Как его, Куценя, что ли?» - попытался вспомнить Степан. Фамилию второго, угреватого мрачного парня, он не знал.

Молча проскрипели по гравию до офицерского модуля. Крайнее окно светилось: комбат ждал. Втроем они вошли в коридор, под их ботинками тоскливо простонали разбуженные половые доски. В модуле пахло пылью, потом, стойким запахом «общаги», то есть несвежей пищи, подгнивших тряпок, умывальника… Впрочем, солдаты этих запахов не замечали. Модуль был символом уюта. Прохоров с тоской и завистью подумал о тех, кто уже давно дома, пьет, так сказать пиво в садочке, но тут же с укором самому себе вспомнил о взводе, тяжко вздохнул.

Он стукнул пару раз в дверь, отворил ее. Петли тихо спели какую-то ноту. Комбат сидел в майке и спортивных штанах. Прохоров отметил, что у майора выпирает солидное брюшко.

- Заходи, - кивнул он. - А вы - свободны! Садись.

Комбат откинул пятерней волосы, оголил огромный лоб, отчего лицо его приобрело выражение самодовольное и капризное.

В комнатушке стояли кровать, стол и шкаф. В ней было тесно от обилия разных коробок, сваленных одна на другую. Огромный «Шарп» на тумбочке переливался разноцветием огней, лампочек, вальяжно и сонно мигал: играл сам для себя. Прохоров задержал на нем взгляд. Лилась незнакомая музыка, звонким шепотом нащелкивал ударник.

- Нравится? - спросил комбат.

Он откинул газету, под ней оказались початая бутылка водки, огурцы, сало, копченая колбаса. Майор налил полстакана, придвинул Прохорову.

- Давай выпьем за твой дембель.

- Спасибо, не пью.

- Тогда закусывай.

- Спасибо, - вежливо ответил Прохоров, - я поужинал. Он отвел взгляд от стола, чтоб не испытывать соблазн, сжал горящие ладони.

- Как хочешь, - бесстрастно произнес майор, взял стакан и медленно осушил. Кадык у него двигался вверх-вниз. «Как перепускной клапан», - подумал Прохоров.

- Ты, конечно, можешь меня осуждать, представлять главным виновником случившегося. Это твое право. Я понимаю, что после такого эмоционального стресса, после психической травмы… - Комбат умолк, стал раскупоривать пачку «Столичных», вытащил сигарету, закурил. - Да, после всего, что ты пережил, трудно быть объективным. Пройдет время, страсти улягутся, будешь думать по-другому…

Прохоров молчал, сосредоточенно смотрел на мигающие огоньки магнитофона.

- Но вот что скверно в твоем положении, Прохоров. Ты утерял имущество, а самое главное - автомат.

- Я не терял, - задохнулся Прохоров. - Автомат отдали старшему лейтенанту. Я не знаю фамилии, там солдат еще был, загорелый, накачанный такой…

- Прохоров, Прохоров, - перебил комбат и снова заговорил размеренно-утешительным тоном: - Даже если все так, как ты рассказываешь, факт в том, что автомата там нет. Мы уже узнавали, делали запрос… Я допускаю, что автомат был. Но где он сейчас? Сам понимаешь, бывает всякое, могли и продать.

Комбат откинулся на стуле, резким движением закинул назад волосы, потом потянулся к тумбочке. Прохоров подумал, что он хочет прибавить звук. Но майор достал с полочки несколько листков.

- Это рапорты об утере военного имущества и оружия.

Он сдвинул в сторону стаканы и закуску, разложил листки на столе. На автомат, каску, флягу, вещмешок, даже на снаряжение имелся отдельный рапорт.

- Ты не думай, что я хочу тебя запугать. Писать это все мне было противно. Но я обязан так поступить. Никуда не денешься: это система. Во всем - строгая отчетность, будь она неладна… Даже если с того света пришел - пиши объяснительную, чего там делал… Нехорошо ты влип, Степа. Оружие, сам понимаешь, и каски не списываются. С остальным-то еще как-нибудь решим. И еще одно…

Майор глубоко вздохнул, задумчиво раздавил окурок, потом, как бы нехотя, взял бутылку, плеснул немного и аккуратно сглотнул.

- Тот факт, что ты жив, а взвод погиб, тоже вызывает неоднозначную реакцию. Ты понимаешь, в той ситуации, когда добивали, резали раненых, ты не мог бы спастись. Уж не обессудь. Пусть я тебе верю, как человеку по фамилии Прохоров, но факты против тебя. Плюс утеря оружия. И сам понимаешь, при всей нашей системе я, как командир, как твой начальник, выгородить тебя просто не могу. Поэтому не обессудь. - Он достал еще один листок. - Читай, я перед тобой откровенен.

«Служебная характеристика на рядового ПРОХОРОВА Степана Васильевича 1963 года рождения…»

Степан читал, и слова шевелились как черви, прыгали, вздрагивали, будто агонизировали: «недисциплинирован…», «морально не устойчив…», «склонен к обсуждению приказов…», «на операциях действовал нерешительно, имелись факты малодушия и трусости…»

Прохоров вскочил, отбросил листок в сторону:

- Но это же ложь!

Майор горько усмехнулся и покачал головой:

- Ты меня прости, солдат Прохоров, но как трудно верить в то, чего не было. Что было у меня: я шел на помощь вам, догонял, но не успел. А что у тебя? Ты был во взводе, который погиб до единого человека. Ты, вне всякого сомнения, должен был разделить участь товарищей. Повадки душманов всем известны. Ты утерял оружие, и им завладел враг. Ты был в плену, и непонятно почему тебя освободили…

Майор выпил остатки водки, лицо его распарилось, капли пота обильно стекали по лбу, груди, даже руки лоснились от влаги. Кондиционер натужно сопел, поглощая жару.

Комбат молчал, смотрел, набычась, на свои кулаки, которые положил на стол. Глаза его, казалось, потеряли зрачки: в глазницах торчали одни порозовевшие белки. Он неуверенным движением перелил нетронутую водку из стакана Прохорова, выпил одним махом.

Степан встал, чтобы уйти, но комбат рявкнул:

- Сиди, успеешь отоспаться. Завтра мы с тобой пойдем к следователю. Будем все по деталям восстанавливать. И знай, я докажу что угодно, у меня есть на то факты. И свидетельские показания тоже…

Прохоров молчал, он еще раз порывался уйти, комбат с пьяной настойчивостью сажал его на место, а потом вдруг глянул искоса с веселой хитринкой:

- Хочешь, «Шарп» домой повезешь, вот этот? Да и вообще, Степа, на боевые потери не только людей списать можно, а все, что хочешь… Ты уж поверь мне, понял?

И он со значением мотнул головой в сторону разбросанных листков.

Прохоров не помнил, как вышел из комнаты, внутри все клокотало. Только на улице он пришел в себя. Минуту-другую он стоял, глубоко вдыхая свежий воздух, потом неторопливо побрел к себе в палатку.

- Эй, стой!

Прохоров оглянулся. Это опять были писарчуки: тот, что высокий, и другой - пониже.

- Погодь, разговор есть!

- Завтра поговорим. Я спать хочу.

- После дембеля выспишься.

- Якщо доедешь, - блатным дискантиком прибавил коротышка.

Прохорова резко толкнули в тень ангара, заломили за спину руки. Он невольно застонал от боли.

- Что ж вы руку крутите, ведь не зажила еще!

- Ну, ты, дезертир вонючий! Ребята погибли, а ты прятался, гадина… - оглядываясь, шептал длинный. От него разило перегаром.

Прохоров рванулся, высвободил руку, оттолкнул Куценю и тут же получил сильный удар ногой в ягодицу, упал плашмя, еле успев выставить вперед руки. Его стали молча, осатанело топтать, Прохоров пытался подняться, его сбивали вновь, руку скрутило от боли, и он лишь закрывал руками от ударов голову.

- Ладно, хватит с него, - задыхаясь, пробормотал высокий.

- Из-за него хлопцы загинули! Трус поганый, салабон!..

Куценя еще раз пнул его ногой.

- Пошли, кто-то идет сюда.

Они поспешно исчезли. Прохоров поднялся, опираясь о стенку ангара, провел рукой по лицу: губы, нос были в крови. У палатки его остановил Ковбаса:

- Степа, шо с тобой? Ты весь у крови!

- Да так… последний бой, - выдавил он и горько добавил: - Он трудный самый!

- Зараз, я воды…

Ковбаса прибежал с полным котелком, Степан вымыл лицо, с сожалением глянул на испачканную новую куртку, которую ему выдали в госпитале. Он сбросил ее и повалился на кровать. «Когда же все это кончится?» Ему вдруг захотелось заплакать долгими очищающими слезами. Но знал, что не получится: слишком уж истерзана, иссушена и обожжена была его душа. «Подлечили, - горько усмехнулся он, ощупывая синяки, - хорошо, ребра целы…»

Вдруг отлетел в сторону полог палатки, ввалились люди. «Опять по мою душу», - с тоской подумал он.

- Степа, что случилось? - над ним склонились Кирьязов и Мамедов. Еще трое стояли за их спинами.

- Да вот, назвали трусом и дезертиром, а потом потоптали немножко…

- У него вся куртка у крови, - где-то позади раздался голос Ковбасы.

- Степа, кто тебя? - осипшим голосом допытывался Кирьязов.

- Да оставьте вы меня в покое…

- Ну, нет! - взорвался Мамедов. - Нашу роту бьют!

- Сэчас вэсь полк пэрэвернем!..

Все одновременно загалдели. Палатка проснулась, койки враз заскрипели, кто-то уже прыгал со второго яруса.

- Что - тревога?

- Всэм - лэжать! - рявкнул Мамедов. - А-а-тбой!

В суете и темноте Прохоров еле углядел мешковатый силуэт Ковбасы. Тот что-то тихо говорил Кирьязову. Кирьязов издал невнятное восклицание, что-то еще спросил, потом наклонился к Прохорову:

- А это случаем не дружки-писарчуки были?

Прохоров помолчал, сказал нехотя:

- Ну, они… Только не делайте глупостей. И так мне хватает всякого.

- Это наш призыв, - мрачно произнес в воцарившейся тишине Мамедов.

- Салабоны, - процедил Кирьязов, - автомат не научились держать. - А по медальке получили. Говнюки…

Степан, кряхтя, приподнялся, сел.

- Не надо, ребята, я и сам за себя постою. Лучше вот руку перевяжите, а то ранка открылась.

Сказал - и понял, что сглупил.

- Это они тебе? Ладно, Степа, лежи, отдыхай. Мы как-нибудь сами разберемся.

Они шумной гурьбой высыпали наружу, остался лишь Ковбаса.

- Давай, Степа, перевяжу.

- А ты ушлый парень, врубаешься с ходу… Молодец.

Ковбаса засопел от удовольствия.

Под утро Прохоров заснул, а когда проснулся, обнаружил, что куртка его постирана и уже высушена. Появились Кирьязов и Мамедов, сели напротив.

- Ну, что? - спросил хмуро Степан.

- Дэмбельский суд сдэлали, - ответил Мамедов.

- И что присудили - морду в кровь и ни одного зуба?

- Ну-у, обижаешь, начальник, - хмыкнул весело Мамедов. - Личики чистые.

- Дали по двадцать пять ударов пряжкой по заднице, - пояснил Кирьязов. - И теперь жопа у каждого, как американский флаг…

Прохоров не успел ответить, пришел посыльный, сообщил, что вызывает следователь.




 

Категория: Потерянный взвод. Сергей Михайлович Дышев |

Просмотров: 34
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:

"Сохраните только память о нас, и мы ничего не потеряем, уйдя из жизни…”







Поиск

Форма входа

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Copyright MyCorp © 2018 |