Четверг, 22.02.2018, 09:42 





Главная » Статьи » Солдаты афганской войны (избранное). Сергей Бояркин

Охрана резиденции
 


Охрана резиденции

С первых же дней пребывания в Афганистане во мне постоянно сидела уверенность, что ни сегодня-завтра объявят сбор по тревоге, затем всех нас посадят в самолёты, и мы улетим дослуживать в Союз. Но день шёл за днём, а мы продолжали нести тихую караульную службу по охране государственного объекта номер один — нового руководителя Афганистана. Место, где он находится, держалось в глубоком секрете. Сам Бабрак Кармаль ни разу не показывался из своих апартаментов. Он никуда не выезжал и никогда не выходил наружу, даже для того, чтобы подышать свежим воздухом. Сюда, во дворец, иногда подъезжали правительственные машины, из них выходили представительного вида люди и шли на приём к Бабраку.

Охрана столь важного объекта сулила нам массу беспокойств. Почти каждую ночь мы ожидали вражеские атаки. Постоянно нас запугивали сообщениями, что в нашу сторону двигаются то танковые колонны, то тысячи мятежников-афганцев. Обычно перед заступлением в караул нас инструктировали так:

— Обстановка очень сложная. Разведка докладывает — этой ночью нас должны атаковать танки! На этот раз это абсолютно точные сведения! Нам необходимо продержаться хотя бы неделю. На подмогу уже идут основные силы, тогда будет легче. А сейчас надо быть внимательными вдвойне! На посту не разговаривать и не курить! Ничем не выдавайте своего присутствия! Снайперу достаточно заметить даже огонёк сигареты — и пукнуть не успеешь, как придёт п..дец!

Офицеров постоянно информировали о складывающейся обстановке. Они в свою очередь говорили об ожидаемом приближении врагов нам. Может, оно так и действительно было, но до резиденции никто из мятежников и близко не доходил. По слухам, те части афганской армии, которые пошли на помощь правительству Амина, были вовремя замечены и разбиты ударами с воздуха ещё на дальних подступах.

Здесь, в уединённом месте, мятежников никто ни разу не видел. Поблизости даже не было никаких перестрелок. Тут шла своя особая, внутренняя жизнь. И заступая на ночной пост, как и прежде, все скрытно курили в рукав и внимательно смотрели в том направлении, откуда должны появиться проверяющие. А в темноту предгорий вглядываться глупо — разве кто рискнёт сунуться на охраняемый объект?

Несмотря на всю кажущуюся серьёзность обстановки деды с нами — молодыми — брататься не торопились. Строгая призывная иерархия бдилась с прежней твёрдостью.

Как-то раз за обедом Хохол (так звали фазана Васю из нашего взвода, поскольку он прибыл с Украины), двинул в челюсть молодому — видимо, тот ему чем-то не угодил. Это заметил молодой лейтенант из пятой роты, и подобная сцена его сильно возмутила. Он только что окончил училище, не успел пообтереться в коллективе и в нём ещё жили идиллические представления об армии. Лейтенант подскочил к Хохлу, обозвал его сволочью, отобрал у него автомат, приказал снять ремень и послал вызвать караульных, чтобы его арестовали.

К месту происшествия подошёл Хижняк. Лейтенант с негодованием стал ему докладывать:

— Он молодого солдата прямо по лицу бил! У всех на виду! Какая тут может быть дисциплина! Сейчас ведь военное положение! Я его посажу! Будет в дисбате сидеть! Надо со всем этим кончать!

— Что, Василий, — сурово посмотрел на Хохла Хижняк, — забыл каким божьим одуванчиком был два месяца назад? Может напомнить? A-а?!.. Что это ты вдруг стал таким храбрым?.. — и, как бы догадываясь, в чём дело, протянул. — A-а, Вася теперь стал дэмбэль! Ничего, посмотрю на твою физиономию, когда узнаешь срок.

Вскоре пришли караульные и перепуганного Xoхла куда-то увели. Весть, что Хохла заарестовали, моментально разнеслась по всей роте. Я даже всерьез обрадовался:

— Ага! Хоть одного дурака накажут — остальным будет наука! Посадят — и отлично! Это доброе знамение! Глядишь — другие начнут вести себя посдержанней.

На ужине старослужащие дали распоряжение молодым поделиться едой с "товарищем, попавшим в беду", чтобы поддержать его моральный дух. Мы собрали пайку и передали её Хохлу.

Однако этим же вечером, к моему разочарованию, всё уладилось миром. Хохла отпустили на свободу — вернули ему и ремень, и автомат. Он пришёл в роту как победитель, чувствуя себя невинно пострадавшим от "ненормального" лейтенанта.

Теперь и Хохол, и другие старослужащие вновь почувствовали свою прежнюю безнаказанность и вседозволенность. А возникшая было во мне надежда на добрые перемены сразу испарилась. Офицерам было не до нас. Стало ясно, что никаких изменений к лучшему не будет.



Шмоны

Для офицеров было не секрет, что после переворота, устроенного в Кабуле, у личного состава появились самые разнообразные боевые трофеи: валюта, одежда, дорогие и пустячные сувениры. Владельцы прятали их в самых укромных местах: засовывали подальше в БМД, зарывали в землю или носили с собой. Вскоре началась полоса беспрерывных шмонов — кампаний по изъятию ценностей у личного состава.

Предлогом для первого шмона послужило исчезновение с рабочего стола Бабрака золотых письменных принадлежностей: ручки, промокательного катка и ещё чего-то. Когда пропажа обнаружилась, зашерстили весь батальон.

Построив личный состав, замполит батальона мрачно произнёс:

— Опять у нас случилось происшествие. Кто-то ночью проник в рабочий кабинет главы государства и спёр там со стола письменные принадлежности… Мы сюда прибыли, чтобы помочь афганскому народу строить новую жизнь, а что получается?.. А если Бабрак будет жаловаться нашему правительству?.. Представьте только — сам Брежнев узнает, что наши десантники стащили промокашку со стола Бабрака! Позор!.. И ведь это не просто какой-то один единственный случай. Что ни день, то жалобы — то одно исчезнет, то другое. Ещё вчера что- то было — сегодня уже нет! Вы что здесь себе позволяете? A-а?.. Мы точно знаем, что многие ухитрились набрать себе всякого барахла и тут, да и там — ещё в Кабуле. Вы позорите честь советского солдата! С этим надо кончать! Хватит! Я предлагаю всем добровольно сдать всё похищенное. Сразу предупреждаю, кто отдаст сам — тому ничего не будет, а у кого обнаружим потом — те по всей строгости пойдут под трибунал!

Для сбора трофеев перед строем, прямо на земле, было расстелено несколько белых простыней.

— Все, у кого что есть, выйти из строя! Вещи выкладывать на простыни! Повторяю, кто отдаст сам — тому ничего не будет. А если у кого найдём — пеняйте на себя!

В строю началось слабое шевеление. После некоторых размышлений из строя стали выходить угрюмого вида гвардейцы и выкладывать на простыни всякую мелочь. У меня ничего не было, и я был спокоен. Мне вообще всё это было глубоко безразлично: солдатских дел хватало по самые ноздри, тут не до вещей. Однако к моему крайнему удивлению, многие другие, а точнее — почти половина личного состава — думали совсем иначе, и голова у них в первую очередь была озабочена именно тем, как бы что- нибудь где стащить. Кое-кто не стесняясь говорил прямо, что только сейчас, в это смутное время, время всеобщего хаоса, когда ещё ничто не определено, можно неплохо поживиться. А пройдёт неделя-другая — всё утрясётся, уляжется, новая власть укрепится и такая возможность уйдёт навсегда. Они это поняли сразу — ещё во время кабульского переворота — и помимо взятия запланированных объектов, успевали ещё и "заглянуть" в ближайшие магазины. Один из наших позже рассказал, как они втроём для "взятия" одного ювелирного заведения отправились с линии огня прямо на БМД, чтобы своротить металлическую решётку и витрину, отделяющие их от сокровищ. Набив карманы золотыми изделиями и прочими ценностями, уже через несколько минут они опять были на передовой — в неразберихе боя никто даже не заметил их недолгого отсутствия.

…- Так, так, — продолжил замполит. — Неплохо, неплохо, что и говорить… Батальон! Раздевайтесь до трусов и отходите назад!

Мы разделись и отошли от своих вещей. Начался доскональный шмон. Одни офицеры просматривали оставленные нами одежду, подсумки, аптечки, а другие в это же время исследовали БМДшки, шарили там по всем потаённым местам, раскручивали различные приборы и даже фары. Обнаруженные вещи складывали в общую кучу на простынь. Получился неплохой улов. Здесь грудились разнообразные безделушки, одежда, джинсы, валюта и множество всякой всячины. Закончив с обыском, дали команду одеться и разойтись.

С этого раза шмоны в батальоне стали проводиться регулярно, чуть ли не через день. Вначале нам объявляли:

— Через час уезжаем! Всем приготовиться к отъезду. Вольно! Разойдись!

У кого были заначки, те быстрее неслись вырывать свои вещи из тайников. А это время специально для того и давалось, чтобы каждый успел прихватить припрятанные шмотки с собой. И тут же командовали:

— Рота, строиться! Раздевайсь!

Снова тщательный обыск одежды, снаряжения, техники, и снова белые простыни наполнялись всё новыми и новыми трофеями.

С самых первых дней как нас закрепили за Бабраком, наши офицеры наладили тесный контакт с его личными охранниками — КГБшниками (как оказалось позже — бойцами «Альфы») — с виду самыми обычными парнями. И в том виделась материальная выгода для обеих сторон — особисты были полными хозяевами внутри дворца, а наши офицеры — контролировали все подходы к нему.

Как-то раз ночью я, стоя на посту, в общем-то с безразличием наблюдал, как командир моего взвода Дьячук и ротный вместе с двумя КГБшниками таскали из дворца мимо меня большие тюки и укладывали их в чёрную "Волгу”. Мне только показалось странным — почему Хижняк не приказал таскать эти тяжёлые тюки мне. То было единственный раз, чтобы я видел, как ротный что-то делал сам. Они быстро забили тюками багажник машины, кое-что положили в салон. Затем Хижняк и Дьячук пожали руки КГБшникам, и те уехали. Перед тем как вернуться во дворец, Хижняк подошёл ко мне и сказал:

— Бояркин, ты ничего не видел. Понятно?

— Так точно! — отчеканил я.

И Хижняк ушёл во дворец.

Через день, когда я заступил на этот же пост, наши офицеры и КГБшники провели ещё две такие же тайные ночные операции.

Тем же днём, чтобы удовлетворить своё любопытство и узнать каков настоящий размах вывоза вещей из дворца, я осторожно поинтересовался у молодого, который был моим сменщиком на посту:

— Слушай, а ночью пост проверяли?

— Нет.

— А особисты проходили?

— Не, вообще никого не было, — равнодушно ответил он. По его спокойной реакции я понял, что он на самом деле никого не видел и ничего не темнит.

Мне стало приятно — ведь ротный в таком деликатном деле доверился именно мне. И правильно сделал — другой ещё распустил бы язык, и поползли бы по роте всякие сплетни. А я о ночных похождениях ротного и особистов никому слова не сказал.

Между тем изо дня в день велась упорная борьба с незаконным хранением вещей среди личного состава. Правда, вся борьба сводилась только к изъятию незаконно присвоенных ценностей, и никого за это не наказывали.

По слухам, всё изъятое добро, находившееся на ответственном хранении в одной из комнат штаба полка, долго там не залёживалось: туда частенько любили наведываться офицеры, и как-то незаметно, мало-помалу эта груда вещей сама по себе рассосалась и исчезла в неизвестном направлении.

Мало кому из личного состава удалось сохранить "честно" добытые трофеи. Одним из таких счастливчиков оказался механик-водитель, возивший на БМД комбата и других офицеров из штаба батальона.

Однажды для очередной поездки в его БМД село несколько офицеров. Пока ещё не тронулись в путь, один из офицеров, капитан по званию, намётанным глазом определил в дальнем углу что-то подозрительное, замаскированное тряпками. Капитан там порылся, и действительно, под тряпками прятался переносной магнитофон.

— А это что такое? Твоё?

— Ну, да.

— Где украл? A-а?.. Я кого спрашиваю? Чтоб сегодня же магнитофон сдал. Ясно?

— Обожди, обожди, — неожиданно прервал капитана майор Кирин, который находился рядом. — Чего это он будет отдавать свою вещь? Раз его, значит — его. Пусть слушает музыку. Мы тут, понимаешь, жизнью рискуем, а ещё, получается, и взять себе ничего нельзя. Оставь его в покое, не приставай из-за ерунды.

Бросив на механика злобный взгляд, капитан, соблюдая субординацию, сразу примолк.

Второй раз судьбу механик решил не испытывать. В тот же день он упаковал магнитофон в посылку, написал на ней свой адрес и, как только поехали по делам на кабульский аэродром, отправил её к себе домой.

— Ну, всё! Теперь можно спать спокойно, — с облегчением рассказывал он мне, — Подошёл к лётчику с транспортного самолёта, попросил его переправить домой посылочку по почте. Он согласился, а я снял с руки импортные часы — их я тоже достал во время переворота, и отдал ему — всего и делов-то. Для них такое не впервой. Всё уже налажено: офицеры постоянно им суют всякие посылки. А как ещё отсюда переправить? Только так все и выкручиваются!

Через месяц механик получил письмо от родителей, в котором сообщалось, что посылка с афганским подарком благополучно дошла до дома.



Резиденция меняет место

В конце января, когда 40-я армия в основном перевалила через горный хребет Гиндукуш, развернулась и укрепилась на ключевых рубежах, Бабрак переселился в главную правительственную резиденцию — дворец Apг, или как его называли мы Дворец Народов. Наш батальон охраны переехал вместе с Бабраком. Это было то самое место, где я пролежал на земле всю бурную ночь декабрьского переворота.

Дворец Народов в Кабуле — это правительственная резиденция, то же самое, что и Кремль в Москве. Дворец включает в себя несколько зданий, окружённых высокой, метров семь, каменной стеной, которая охватывает его в виде квадрата. Возле стены на довольно большой площади располагались вспомогательные здания и постройки. Всё это хозяйство опоясывалось второй каменной стеной высотой метра два.

Нашему батальону выделили два двухэтажных здания, находящихся на территории самого дворца. Мы сразу принялись к работе по благоустройству комнат: сгребали мусор, вытаскивали всякий хлам, подметали пол, чтобы после переоборудовать помещения в казарму.

Пока все были увлечены работой, один любознательный воин отправился на разведку в соседнее здание. А в нём размещалась кухня, обслуживающая правительство. Заглянув туда и убедившись, что внутри никого нет, он взял с полки жестяную банку, на которой красовался аппетитный ананас, и удалился. На улице он пробил штык-ножом отверстие в банке и принялся высасывать содержимое. Тут его засекли другие:

— Чего это ты присосался? Ух ты! Где сок взял? Дай попробовать!

— А что его пробовать? Вон, идите и возьмите сами, сколько унесёте! Там всякой жратвы — навалом! На всех хватит! — и указал на кухню.

Весть о наличии под боком продуктов питания мгновенно облетела весь батальон, хоть и передавалась по строжайшему секрету. Тут же почти треть личного состава, побросав вёдра и тряпки, рванула в указанном направлении.

— А ты чего возишься? — окликнул меня командир моего отделения сержант Бородин. — Ждёшь, пока всё растащат? Давай, мухой! Не дай бог, мне ничего не принесёшь!

Я понял, что буду виноват, если деду ничего не достанется, и, бросив текущие дела, устремился в общем потоке.

На кухне все лихорадочно хватали со стеллажей разные цветные банки, коробки, кульки, пихали их за пазуху и наполняли плащ-палатки. Пока позволяло время, молодые, набирая провиант для своих "подопечных" дедушек, попутно за делом перекусывали.

И тут случилось непредвиденное. В дверях неожиданно возник тот самый молодой лейтенант, который недавно заарестовывал Хохла. Завидев погром, он выхватил из кобуры пистолет, поднял его над головой и закричал:

— Всем стоять! Стоять на месте и не двигаться!.. Воры! Сволочи! Мародёры! Все под трибунал пойдёте!

Все моментально притихли. Одного припозднившегося гвардейца, который только залетел на кухню, он послал за подмогой — чтобы нас всех арестовали. Кто был подальше от не на шутку возбуждённого лейтенанта, потихоньку начали избавляться от компрометирующих банок или незаметно исчезали в другую, заднюю дверь. Лейтенант, как назло, стоял рядом со мной и махал своим пистолетом прямо у моего носа. Никакой возможности улизнуть не было. В голове теснились самые тревожные мысли, в груди подсасывало нехорошее предчувствие.

Подошли другие офицеры, среди них был и наш ротный. Хижняк, в одну секунду оценив сложившуюся на кухне обстановку, матюгнул нас так, что полки зазвенели, а мы дружно побросали трофеи на столы. Потом, обернувшись к исполненному праведным негодованием лейтенанту, стал по-товарищески его успокаивать:

— Хорошо, что ты их заметил и остановил. Ладно, ладно. Опусти пистолет. Мы с ними сейчас разберёмся и обязательно всех накажем!

Другие офицеры тоже дружески хлопали лейтенанта по плечу и, улыбаясь, призывали оставить нас в покое:

— Да брось ты, в самом деле! Из-за х..ни дыму-то напустил!

Потихоньку лейтенант стал остывать, дыхание восстановилось: Офицеры, отвлекая его разговорами, взяли из его руки пистолет и сунули обратно в кобуру, а потом увели лейтенанта подальше от нас.

После этого случая тот лейтенант заметно переменился. Он перестал замечать происходящие вокруг нарушения. Видимо его сильно задело, что все его попытки поступить по справедливости никто не поддерживал, а только ставили его самого в глупое положение.



Отравление

Наш батальон входил во второй эшелон охраны Дворца Народов с главным рубежом — семиметровой стеной. Отсюда был хорошо виден первый эшелон охраны, занявший позиции между семиметровой стеной и окаймляющей на порядочном расстоянии второй двухметровой стеной. Здесь расположились разведрота, 3-й батальон, спецы (сапёры, зенитчики, авторота) нашего полка и афганский полк — в общей сложности Бабрака охраняло около тысячи солдат. В удобных местах замерли БМДшки.

Последний, третий эшелон охраны, располагался внутри зданий самого дворца и состоял исключительно из офицеров и прапорщиков пограничных войск. Их было около семидесяти, что по численности соответствовало роте и называлась группа "Красная гвоздика". Меж собой мы их называли просто — погранцы.

Сам Бабрак всегда ходил окружённый свитой телохранителей от четырёх до двенадцати человек: были среди них и афганские офицеры, но основную, большую часть составляли всё же наши парни из КГБ.

Первые недели угловые башни дворца, как самые удобные места для внешнего обзора и обороны, охранялись усиленным нарядом: двое находились наверху — внутри башни, вооружённые дополнительным пулемётом ПК и зенитным самонаводящимся комплексом "стрела" — а ещё двое — внизу, у входа в башню.

У самого основания башен имелись подземные ходы, которые уходили куда-то за пределы дворца. Судя по всему, они были вырыты давным-давно, специально на случай осады, но куда они вели и где выходили на свет — не знал никто.

Однажды, когда я только заступил на пост одной из башен, к нам подошёл кто-то из нашей роты и, немного поговорив на общие темы, как бы между прочим поделился полезной информацией:

— Знаете, что здесь лежат ящики с вином? — и указал на один из подземных ходов. — Так что можете взять и попробовать.

Я и второй часовой мигом залезли в указанный ход и, увидев там несколько ящиков с бутылками, вытащили один из них наружу. Бутылки были покрыты толстым слоем пыли и паутины, что казалось, они там хранились ещё с начала века. Мы откупорили одну и понюхали – запах был непонятный. Мой напарник пригубил, но ему не понравилось, и он пить не стал. Из любопытства я сделал небольшой глоток:

— Фу! — меня передёрнуло. — Ну и дрянь — уксус какой- то! — и положил бутылку обратно.

Прошло совсем немного времени, и "вино" ударило в голову: резко поднялась температура, охватила такая слабость — хоть падай. Я понял, что серьёзно отравился.

Тут же вспомнилось, что недавно до нас доводили похожий случай, как семеро гвардейцев с нашей дивизии отметили Новый год. Началось с того, что они непонятно где раздобыли вино, а закончилось тем, что трое из них отдали концы сразу, а остальных с тяжёлым отравлением еле успели отправить самолётом в Ташкент.

— Вот дурак! — проклинал я себя. — Нашёл на свою голову приключений. Что же делать? Ждать почти два часа пересмены — так можно и загнуться. Уходить с поста — тоже нельзя… Ладно, пока держусь — буду стоять. Придёт пересмена, отлежусь немного — может и само пройдёт.

Еле достоял эти два часа. Состояние всё ухудшалось. Голова раскалывалась, меня бросало то в жар, то в холод, а всё тело буквально трясло. Уже в нетерпении глядел:

— Чего они не идут, чего медлят?

Вдруг, до меня донеслось самое страшное из всего, что только можно услышать:

— Караул в ружьё! Все на усиление постов!

— Всё! Накрылись мои два часа отдыха! Наверняка опять проверяющие застукали кого-то спящим на посту — старая история!

Так оно и случилось. Прибежавшее подкрепление целиком состояло из старослужащих. Они залезли наверх в башню, постелили себе бушлаты и, прижавшись друг к дружке, улеглись и продолжили прерванный сон. Так прошли ещё четыре часа — мои два часа отдыха, плюс два часа очередной смены. Я уже пребывал в таком состоянии, что в любой момент мог свалиться без чувств.

Наконец-то караул сняли с усиления и пришла пересмена. Но не зря говорят, что беда редко приходит одна. Когда разряжали оружие, я автоматически выполнил все эти нехитрые операции с автоматом, не отстегнув магазин. Ночную тишину прервала короткая очередь и два трассера ушли в небо. Если бы это произошло днём — ничего страшного — случайно стреляли довольно часто и к этому уже привыкли. Но была глубокая ночь, и выстрелы переполошили всю округу. В темноте раздались команды:

— Подъём! Тревога!

— Караул на усиление!

На этот раз по тревоге подняли весь полк! Забегали погранцы и аскары! Шуму было много. За грубую оплошность меня тут же сняли с караула, а пошатнувшимся здоровьем занялись в тот же день — отправили в наряд по роте вне очереди. Так я ходил в наряд по роте вместо караула три раза подряд. За это время организм одолел хворь полностью, а я для себя хорошо усвоил старую добрую истину, что голова дана не только для того чтобы есть.



Наградные

К середине февраля обстановка несколько стабилизировалась. Пришло время вспомнить об успешно проведённом в декабре перевороте, чтобы наградить отличившихся. Хижняк собрал у себя зам. комвзводов и отдал распоряжение:

— К ужину на весь личный состав надо написать наградные. Чтобы никого не пропустили! Все проявили себя достойно, храбро, и с честью выполнили свой долг. Так что отметить надо всех без исключений.

Сержанты разошлись по взводам, перепоручив это хлопотное занятие молодым. Еремеев для этого дела специально подозвал меня:

— Пиши наградные на всех в нашем отделении. К вечерней поверке всё должно быть готово!

— Есть! А как их писать?

— А меня это е..ёт? А? Давай строчи, как хочешь, без разницы. И чтоб всё путём было! Ты у нас самый грамотный. В университетах учился — вот и вперёд. И не дай бог, если мне орден не достанется! Ясно?

— Так точно, ясно.

Поначалу пришлось довольно долго пыхтеть, сочиняя первый подходящий текст. Но помаленьку я вошёл во вкус и строчил наградные как на конвейере:

"…рядовой такой-то, при наступлении, пулемётным огнём подавил огневую точку противника и занял выгодный боевой рубеж. Надёжно прикрывал идущих в атаку…"

В действительности все из нашего отделения особых подвигов не совершали — как и я, они лежали в укрытиях, сами не зная где, и только метились из автоматов. Потому, чтобы отделение выглядело более достойно, пришлось положиться на воображение:

"…сержант такой-то с криком: "Ура!" — первым поднялся в атаку и броском гранаты подорвал группу вражеских солдат. В рукопашном бою смело и решительно действовал штык-ножом и прикладом, уничтожив ещё трёх солдат противника…"

В наградной на самого себя я не стал излагать, как без толку пролежал на холодной земле, так никого и не увидев, а с упоением расписал, как ефрейтор Бояркин сдерживал наседающие на нас — стоящих в резерве — вражеские цепи, и как метким огнём принудил противника залечь и отступить. Естественно, что при этом противник понёс значительные потери.

Хоть я и старался уложиться в разумные рамки, но всё равно по моим наградным выходило, что наше отделение уничтожило в ту ночь никак не меньше сорока солдат неприятеля.

Все в роте, кто в тот день писал наградные, строго придерживались одного главного правила: кто отслужил больше — тот и врагов укокошил больше, а кто служил меньше — соответственно и ухлопал врагов поменьше. Вечером сержанты собрали наградные и отнесли ротному, а тот сдал их в штаб. Так как никаких замечаний по ним не поступило, я понял, что абсолютно все эти наградные — сплошная фикция. Из них узнать правду о действительных событиях невозможно.



Караульная служба

Два первых месяца у нас в батальоне ещё не было организовано отдельного караульного помещения, и после смены, кто отстоял на посту, шли отдыхать во взвод. Но случалось и такое: в ночное время, чтобы не прерывать свой здоровый дембельский сон, деды посылали вместо себя на пост молодых. Обычно, загодя предупредив разводящих сержантов, кого следует поднимать на пересмену, деды спокойно дрыхли без перерыва всю ночь напролёт.

В один из вечеров, когда уже прозвучал отбой и я укладывался спать, ко мне подошёл только что вернувшийся с поста Еремеев:

— Бояркин. В два часа пересмена — пойдёшь вместо меня на третий пост. Задача ясна?

— Так точно.

— Ну вот и договорились. Давай, и чтоб без замечаний!

Ночью меня толкнул разводящий:

— Вставай, через десять минут смена!

Я еле продрал заспанные глаза, взял автомат и отправился со сменой на угловую башню. Моим напарником был Черкашин — капрал моего призыва. Черкашин в тот день тоже, хоть и не состоял в карауле, но таким же образом был приставлен вместо Дубаса. Дубас и Еремеев были друзьями одного призыва и они часто стояли на посту вместе. Соответственно сейчас они, растянувшись в постелях, вместе отдыхали, смело доверив свой пост нам.

Стоим с Черкашиным, разговариваем. Когда тема кончалась, думаем, о чём бы поговорить ещё. В это время можно прислушаться к отдалённым перестрелкам, как где-то вдалеке раздаются отдельные выстрелы и автоматные очереди. В ночное время стрельба происходила постоянно и нарушала тишину почти каждые пять минут. Мы так к ней привыкли, что уже на неё не обращали никакого внимания.

Прошло с полчаса. Кругом темно, тихо. Видим: из расположения 6-й роты вышел солдат и идёт прямо к нам. Подойдя поближе и не дожидаясь, пока мы его окликнем, упреждает:

— Свои. Свои. Дело есть!

Мы и без того видим, что идёт свой. Уставной фразой: "Стой! Кто идёт!?" — встречают только проверяющих. А у простого солдата и пароль никто не спрашивает.

Он поднялся по ступенькам к нам на башню. Это был молодой с 6-й роты. Извиняющимся голосом он стал нас просить:

— Понимаете, дело такое. Надо пропустить в город несколько человек с нашей роты. У них там срочное дело есть. Пропустите?

Мы поняли, что если не пропустим, то наверняка потом нам же несдобровать: явно его послали предупредить деды, да и к тому же — какой с нас спрос в случае залёта? — мы-то не в карауле — что случись — пусть Еремеев с Дубасом и отдуваются!

— Пропустим. Жалко, что ли? Пусть себе идут.

Посыльный сразу обрадовался:

— Тогда я пойду, скажу своим, что всё нормально, а потом снова приду. Хорошо?

— Да приходи, раз надо.

Молодой ушёл к себе в роту и через пять минут вернулся к нам. Прошло ещё пять минут и из расположения роты вышло человек восемь с автоматами. Мы видели их сонные, безразличные ко всему лица: ремни болтаются, автоматы несли как попало, один его вообще чуть ли не по земле волок и спал прямо на ходу. Они шли без всякого энтузиазма и без волнения — как на самую обычную работу. Поднявшись к нам наверх, они через окно башни ушли в ночной город. Что они там делали, мы так и не узнали: нас сменили, а группа всё ещё не вернулась со своего дела. А молодой так и остался на башне дожидаться, когда вернутся с вылазки его сослуживцы.



Койки и матрасы

Новое расположение мы обживали постепенно, в течение нескольких месяцев. Первое время, переоборудовав отведённое здание под казарму, мы спали в пустых помещениях, лишь постелив на бетонный пол сложенный вдвое тент от БМД.

Вскоре нам выдали койки и матрасы. Однако эти, казалось бы весьма полезные и удобные принадлежности для сна только омрачили и существенно осложнили мою жизнь. Дело в том, что в той небольшой комнате, в которой располагался наш взвод, не могло уместиться полагающееся количество коек. Ещё днём, как только я увидел, что коек на всех не хватит, я с горечью осознал, что уже вечером возникнут новые проблемы. Так оно и вышло.

После отбоя старослужащие сразу улеглись по отдельным койкам. Свободных мест больше не оставалось. Свет выключили. Немного погодя молодые осторожно полезли размещаться среди фазанов, но те на них рыкали, шипели, а то и норовили двинуть ногой — никто не желал приютить рядом товарища.

Я, даже не пытаясь найти себе место, просто стоял и наблюдал, как тыркаются другие. Минут через десять, после некоторой возни и пререканий, все молодые худо- бедно определились, и во взводе стало тихо. Лежали на втором ярусе плотно: на одной из коек умудрились даже поместиться сразу втроём. Я стоял в одиночестве и в отчаянии уже готов был залезть куда-нибудь под кровать и там заночевать, как в комнату вошёл прапорщик Касьянов:

— Почему не спишь? Быстро в постель!

Я, заметив место, где на двух сдвинутых койках спали по одному, мигом залез туда и пристроился как раз на стыке между ними, на железках.

Тут Касьянов увидел дружную тройку черпаков, слившихся в единое целое и покрытых одним одеялом.

— А это ещё что такое? Вы что тут кучу устроили — кровать же проломите! Вон, другие по одному лежат! А ну быстро рассредоточиться! — скомандовал Касьянов.

Милая идиллия была нарушена. Одному из этой троицы пришлось покинуть своих товарищей и, немного потыкавшись, он с трудом прибился к новому месту.

Кроме обидной нехватки свободных спальных мест, появление коек принесло и мне, и другим молодым массу дополнительных хлопот. Теперь, когда дед поднимался с койки, молодому полагалось сразу поправлять помятую постель и набивать подушку. Кроме того, от двойных перегрузок койки часто ломались, и их постоянно приходилось чинить: подгибать и сцеплять разболтавшиеся металлические скобы.

И всё-таки самые большие неприятности принесли не сами койки, а мягкие ватные матрасы: из афганских матрасов в нашу одежду проник почти невидимый враг — афганские вши. Там — в складках наших тельников и хэбэ, вдоль швов наших трусов — они нашли свой новый приют. Здесь они и питались и размножались, донимая нас в течение всей службы. Как начнут кусаться — зудит так, что раздираешь кожу чуть не до крови, а если стоишь в строю — так даже и почесать нельзя — только и остаётся скрипеть зубами, да цедить проклятья.

Особенно вши распоясывались в зимнее время, когда их защищал толстый слой одежды, под которым они чувствовали себя в полной безопасности. Как только с этими зловредными насекомыми ни боролись: и подвергали термообработке всю одежду и постельные принадлежности, некоторые даже стирали своё хэбэ в бензине — ничего не помогало. Вши были на редкость живучими тварями. Они быстро возвращали оставленные рубежи и восстанавливали свою прежнюю численность. Наши временные успехи так никогда и не увенчались окончательной победой. И смирившись с мыслью о неизбежном совместном проживании, каждый стал воевать со своей популяцией паразитов самостоятельно, тщательно осматривая одежду и, выискав затаившихся бестий, безжалостно давил их ногтями.



Дембельский досуг

Зима выдалась для Кабула холодной. Днём около нуля, а ночью — отрицательная температура. На земле долго держался снег. Чтобы в помещении было тепло, установили печь-буржуйку. Топили её исключительно импортным дубовым паркетом советского производства. Его залежи мы обнаружили прямо под ногами — в подвальном помещении. Поскольку офицеры следили за тем, чтобы дорогой паркет не шёл в топку, для отвода глаз у печки демонстративно покоилась с трудом раздобытая кучка хвороста, а ящик упакованного паркета прятался где-нибудь под кроватями. Паркет горел отлично и давал много тепла — его хватило на всю первую зиму.

У буржуйки любили собираться деды и болтать на разные темы. Они курили, плевали и бросали окурки прямо на пол, давая возможность молодым постоянно упражняться в поддержании порядка. Временами, когда требовалось освежить разговор, они подзывали к себе какого-нибудь из молодых.

— Э-э! Учёный!

— Я!

— Двигай сюда! — я откладываю текущие дела и подхожу к весёлой компании дедов:

— Ефрейтор Бояркин по вашему приказанию прибыл!

— Давай, рассказывай!

— Чего рассказывать? — я вначале даже и не понял, что дедам просто хочется, чтобы их поразвлекли разговором.

— Да не е..ёт, хоть чо. Чему тебя учили в университете, то и растолкуй нам!

Я стал мобилизовывать мысли:

— Да это всё не так просто и не интересно наверное… Ну, там… как движутся частицы в полях, как распространяются всякие электрические, магнитные волны. Но там одни формулы.

— Не-е, нах… нам твои формулы сдались? Давай расскажи лучше, сколько баб сделал на гражданке!

Это был обязательный вопрос для всех молодых десантников, на который они должны были ответить честно и откровенно. Причём, особый интерес представляли те немногие молодые, которые успели жениться ещё до армии. Теперь им приходилось излагать мельчайшие подробности их первой брачной ночи перед многочисленной и очень внимательной аудиторией.

Я на эту тему порадовать дедов ничем не мог. Так и сказал:

— Нисколько.

Но деды расценили мой краткий ответ как остроумный и дружно загоготали.

— Ну, учёный, может, щупал какую? Так рассказывай! Нет? Ну, хоть целовался?

— Да, — смутился я, — с одной…

— С одной? Ха! Ха! А что же ты её не сделал?!

— Надо время… чтобы понравиться, лучше узнать друг друга…

Деды схватились за животы:

— Ха! Ха!.. Чтобы лучше узнать!.. Ой, уморил! Да пошёл, снял тёлку — вот и узнал всё!.. Бери пример с Антона — за десять дней отпуска одиннадцать баб сделал! — Антон, сидящий в общей кампании, удовлетворённо заулыбался. Он сам, без всяких просьб, рассказывал о своих похождениях при всяком удобном случае уже. множество раз, и потому его истории уже всем порядком поднадоели. — Ладно! Жизни ты не знаешь! Рассказывай что в книжках читал интересного!

Поскольку я всегда интересовался астрономией, то решил, что эта тема вполне подходящая и завёл долгую лекцию об устройстве нашей Вселенной: как образовалась наша солнечная система; как рождаются и умирают звёзды, превращаясь в красные гиганты, белые карлики, нейтронные звёзды и чёрные дыры; какие невообразимо огромные расстояния до звёзд и галактик, и из чего они состоят.

Хотя эта тема и была несколько далека от армейской жизни, тем не менее дедам мой рассказ понравился: они задавали различные уточняющие вопросы, типа: когда же люди полетят к звёздам, пытались разобраться в мудрёных эффектах теории относительности, но особенно всех волновал вопрос о пришельцах из космоса. Я прямо высказал свои сомнения в существование летающих тарелок, чем весьма разочаровал слушателей.

Позже некоторые не раз приходили в наш взвод специально для того, чтобы послушать мои лекции об устройстве мира.



Ы-ыы!.. Ы-ыы!.. А-аа!..

Надо же такому случиться, ни с того ни с сего у меня разболелся зуб. Зуб был крепким, без видимых дефектов, но прикоснуться к нему, из-за дикой боли, было невозможно. Весь день по этой причине служба мне была не в радость: я ничего не ел, мучился и всё надеялся, что со временем боль отступит. На утро следующего дня, после беспокойно проведённой ночи, щёку разбарабанило так, что глаз заплыл, и я смотрел на мир сквозь узкую щелку. После завтрака на построении ротный, заметив на моём лице значительные изменения, обратился ко мне:

— Ефрейтор Бояркин.

— Я!

— Почему лицо перекошено?

— Зуб заболел, товарищ старший лейтенант.

— А что это он у тебя заболел?

— Не знаю, может застудил.

— А может, кто засветил?

— Никак нет! Сам по себе заболел.

— Ладно, сразу после построения иди в ПМП.

Полковой медицинский пункт располагался в том здании, которое я оборонял в день переворота. В одной из пустующих комнат стояло кресло с бормашиной. Заведовал всем этим стоматологическим хозяйством военный врач в звании капитана. Об этом капитане постоянно ходили всякие нехорошие слухи, главным выводом которых было одно — лучше к нему не попадать. Солдаты, которым довелось обращаться к капитану по поводу зубной боли, утверждали, что он принципиально никогда не пользовался бормашиной, никогда не накладывал мышьяк и не ставил пломб. Капитан, как человек военный, признавал только самый радикальный способ лечения — немедленное удаление. Вдобавок ко всему, считая что солдат должен быть терпеливым, а также для экономии времени и медикаментов, он заодно и никогда не применял обезболивающие средства.

Когда я вошёл в ПМП, капитана там ещё не было. Время ожидания я полностью посвятил навязчивым мыслям о предстоящей неприятной процедуре. Спустя час капитан объявился.

— Товарищ капитан, у меня зуб болит, — обратился к нему я.

— Зуб? Щас в миг сделаем. Прыгай в кресло.

Стоило мне сесть, как случилось великое чудо — зуб внезапно перестал болеть.

Капитан взялся за больной зуб пальцами и не церемонясь стал его интенсивно шатать:

— Вот этот, что ли?

— У-у-у! — утвердительно промычал я в ответ. Почему- то боль притупилась настолько, что зверские манипуляции капитана были вполне терпимы, хотя всего две минуты назад к тому зубу и прикоснуться было невозможно.

— Х..ня! — заключил капитан.

Он сунул мне в руки эмалированный таз, сказал чтобы я его крепко держал перед собой, взял клещи и, сосредоточившись, вцепился ими в зуб. Я ещё сильнее зажмурил глаза и сжался. Капитан стал с силой раскачивать больной зуб. Раздался хруст разрываемой ткани десны и мои стоны:

— Ы-ыы!.. Ы-ыы!.. А-аа!..

Через несколько секунд всё было кончено, и в тазу звякнул мой больной зуб. Туда же я сплюнул хлынувшую из раны кровь. Заткнув ватным тампоном образовавшийся между зубов проём, капитан тут же скомандовал:

— Марш! Иди, мой таз!

Я вышел на улицу, свежим снежком очистил таз от крови, сунул зуб в карман, отнёс таз капитану и не спеша побрёл в расположение роты.

Вечером ко мне подошёл дневальный и сказал, что меня срочно вызывает ротный. Через минуту я уже стучался в дверь офицерской комнаты:

— Разрешите войти.

— Заходи.

— Товарищ старший лейтенант, ефрейтор Бояркин по вашему приказанию прибыл!

— Давай, Бояркин, рассказывай.

— Что рассказывать?

— Кто тебе челюсть разнёс.

— Да нет, я же говорил — это у меня зуб болел.

— Врать-то зачем? Лицо всё перекошено. Так кто это тебя?

— На самом деле зуб вырвали, товарищ лейтенант! Он у меня в кармане лежит, могу показать.

— Ладно, не надо, — хмыкнул Хижняк. — Иди, служи дальше.




 

Категория: Солдаты афганской войны (избранное). Сергей Бояркин |

Просмотров: 146
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:

"Сохраните только память о нас, и мы ничего не потеряем, уйдя из жизни…”







Поиск

Форма входа

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Copyright MyCorp © 2018 |