Вторник, 12.12.2017, 03:41 





Главная » Статьи » Цинковые мальчики (избранное). Светлана Алексиевич

Цинковые мальчики. Часть 8
 


- Когда-то я мечтала -рожу сына… Сама себе рожу мужчину, которого буду любить и который меня будет любить…

С мужем мы разошлись. Он ушел от меня, ушел к молодой, она ему родила сразу после школы. Я его любила, наверное, поэтому другого не было…Не искала…

Сына растили с мамой, две женщины, а он - мальчишка. Встану тихонько и слежу из подъезда: с кем  он, что у него за компания?

- Мама, - вернется домой, - я уже взрослый, а ты меня пасешь.

Маленький был, как девочка. Беленький, хрупкий, он у меня восьмимесячным родился, искусственник. Наше поколение не могло дать здоровых детей, росли мы в войну - бомбежки, стрельба, голод… Страх… Играл он все время с девочками, девочки его принимали, он не дрался. Любил кошек, завязывал им банты.

- Купи, мамочка, хомячка, у него шкурка тепленькая, как мокренькая.

Покупался хомячок. И аквариум. И рыбки. Пойдем на базар: "Купи мне живую курочку… Рябушку…”

И вот я думаю: неужели он там стрелял? Мой домашний мальчик… Не для войны он был… Мы его очень любили, лелеяли…

Приехала к нему в Ашхабад в учебную роту:

- Андрюша, я хочу пойти поговорить с начальником. Ты у меня один… Здесь граница близко…

- Не смей, мама. Надо мной будут смеяться, что я маменькин сынок. И так говорят: "Тонкий, звонкий и прозрачный”.

- Как тебе тут?

- Лейтенант у нас хороший, он с нами как с равными. А капитан и по лицу может ударить.

- Как?! Мы тебя с бабушкой никогда не били, даже маленького.

- Здесь мужская жизнь, мама. Лучше вам с бабушкой ничего не рассказывать…

Только маленький он был мой. Отмоешь его в ванной, из луж как чертенок вылезал, завернешь в простынку, обнимешь.  Думалось, никто никогда его у меня не заберет. Никому не отдам. Потом его у меня отняли…

Я сама после восьми классов уговорила его пойти в строительное училище. Думала, что с этой специальностью ему будет легче в армии. А отслужит - поступит в институт. Он хотел стать лесником. В лесу всегда радовался. Птиц узнавал по голосам, показывал, где какие цветы. Этим напоминал своего отца. Тот, сибиряк, любил природу так, что во дворе не давал косить траву. Пусть растет все! Нравилась Андрюше форма лесника, фуражка: "Мама, она на военную похожа…”

И вот я думаю: неужели он там стрелял?

Из Ашхабада часто писал нам с бабушкой. Одно письмо наизусть выучила, держала его в руках тысячу раз:

"Здравствуйте, мои родные мама и бабушка! Вот уже больше трех месяцев служу в армии. Служба моя идет хорошо. Со всеми порученными мне заданиями я пока справляюсь и замечаний со стороны командования не имею. Недавно наша рота ездила в учебно-полевой центр, это восемьдесят километров от Ашхабада, он расположен в горах. Там  все занимались две недели горной подготовкой, тактикой и стрельбой из стрелкового оружия. Я же и еще три человека в лагерь не ездили, находились в расположении части. Нас оставили, потому что вот уже три недели мы работаем на мебельной фабрике, строим цех. А за это нашей роте фабрика сделает столы. Мы выполняем там кирпичную кладку, штукатурные работы.

Мама, ты спрашиваешь о своем письме, я его получил. Получил также посылку и десять рублей, которые вы вложили. На эти деньги мы несколько раз ели в буфете и покупали с другом конфеты…”

Я себя утешала надеждой: раз он занимается штукатурными работами и кирпичной кладкой, значит, нужен как строитель. Ну и пусть строит им собственные дачи, личные гаражи, только бы не послали никуда дальше. Он потом написал, что у кого-то генерала за городом работал…

Был восемьдесят первый год… Ходили отголоски… Но что в Афганистане мясорубка, бойня, знало очень мало людей. По телевизору мы видели братание советских и афганских солдат, цветы на наших бронетранспортерах, крестьян, целующих дарованную землю… Одно меня заставило испугаться… Когда ездила к нему в Ашхабад, встретила женщину… Сначала в гостинице заявили:

- Мест нет.

- Буду ночевать на полу. Я приехала издалека, к сыну-солдату… И никуда отсюда не уеду.

- Ну, ладно, пустим вас в четырехместный номер. Там уже живет одна мать, тоже сына навещает.

От этой женщины я впервые услышала, что готовится новый набор в Афганистан, и она привезла большие деньги, чтобы спасти сына. Уезжала она довольная, а со мной на прощание поделилась: "Не будь наивной идиоткой…” Когда я рассказала об этом моей маме, она заплакала:

- Почему ты не упала им в ноги?! Не просила? Сняла бы и отдала свои сережки…

Это была самая дорогая вещь в нашем доме, мои копеечные сережки. Они же не с бриллиантами! Маме, которая всю жизнь жила более чем скромно, они казались богатством. Господи! Что с нами творят? Не он, так кто-то другой поехал бы. У него тоже мать…

То, что он попал в десантно-штурмовой батальон и летит в Афганистан, для него самого было неожиданностью. Его распирала мальчишеская гордость. Он не скрывал.

Я женщина, сугубо штатский человек. Может быть, что-то не понимаю. Но пусть мне объяснят, почему мой сын занимался штукатурными работами и кирпичной кладкой в то время, когда ему надо было готовиться к боям? Они же знали, куда их посылают. В газетах печатались снимки моджахедов… Мужчины, по тридцать-сорок лет… На своей земле… Рядом семьи, дети… И как, скажите, за неделю до вылета из общевойсковой части он оказался в десантно-штурмовом батальоне? Даже я знаю, что такое десантные войска, какие там сильные парни нужны. Их специально надо готовить. Потом мне командир учебной школы, ответил, что, мол, ваш сын был отличник боевой и политической подготовки. Когда он им стал? Где? На мебельной фабрике? У генерала на даче? Кому я отдала своего сына? Кому доверила? Они даже из него солдата не сделали…

Из Афганистана было только одно письмо: "Не волнуйтесь, тут красиво и спокойно. Много цветов, каких у нас нет, цветут деревья, поют птицы. Много рыбы”. Райские кущи, в не война. Успокаивал нас, а не то не дай Бог начнем хлопотать, чтобы его оттуда вырвать. Необстрелянные мальчики. Почти дети. Их бросали в огонь, а они это принимали за честь. Мы так их воспитали.

Он погиб в первый же месяц… Мой мальчик… Моя  кровинушка… Какой он там лежал? Никогда не узнаю.

Его привезли через десять дней. Все эти десять дней во сне я что-то теряла и не могла найти. Все эти дни завывал на кухне чайник. Поставишь кипятить чай, он поет на разные голоса. Я люблю комнатные цветы, у меня их много на подоконниках, на шкафу, на книжных полках. Каждое утро, когда я их поливала, роняла горшки. Они выскальзывали из моих рук и разбивались. В доме стоял запах сырой земли…

…Остановились возле дома машины: два военных "газика” и "скорая помощь”. Мгновенно догадалась - это к нам, в мой дом. Еще сама дошла до двери, открыла:

- Не говорите! Не говорите мне ничего! Ненавижу вас! Отдайте мне только тело моего сына…Я буду его хоронить по-своему. Одна. Не надо никаких военных почестей…

Напишите! Напечатайте правду!! Всю правду! Я уже ничего не боюсь.. Все могу! Все!!
Мать






- Правду? Правду всю расскажет вам только отчаянный. Абсолютно отчаянный расскажет вам все…

Никто не знает правды… Кроме нас… Правда слишком страшная, правды не будет. Никто не захочет быть первым, никто не рискнет. Кто расскажет, как перевозили наркотики в гробах? Шубы? Вместо убитых… Кто вам покажет ниточку засушенных человеческих ушей? Уже слышали или новая информация? Боевые трофеи… Хранили в спичечных коробочках… Они скрючивались в маленькие листочки… Не может быть? Неловко слушать о славных советских парнях? Выходит, может. Было! И это тоже правда, от которой никуда не деться, не замазать дешевой серебряной краской. А вы думали: поставим памятники и достаточно… Раздадим медали…

Я не ехал убивать, я был нормальный человек. Нам внушили, что воюют бандиты, а мы будем герои, нам всем скажут спасибо. Хорошо запомнил плакаты: "Воины, будем укреплять южные рубежи нашей Родины”. "Не опозорим чести соединения”, "Цвети, родина Ленина!”, "Слава КПСС!”. А вернулся оттуда… Там же все время было маленькое зеркало, а тут большое. Глянул - и не узнал себя. Кто-то смотрел на меня… С новыми глазами, с новым лицом…  Даже внешне  я изменился…

Служил я в Чехословакии. Слух:  меня посылают в Афганистан.

- Почему я?

- Ты холостяк.

Собирался, как в командировку.  Что брать с собой? Никто не знал. "Афганцев” у нас еще не было. Кто-то посоветовал взять резиновые сапоги, за два года они ни разу мне не пригодились. В Кабуле оставил. Из Ташкента летели на ящиках с патронами. Приземлились в Шинданде. Царандой, их милиция, с автоматами нашими времен Великой Отечественной войны, наши и их солдаты - грязные, линялые, как из окопов вылезли. Резкий контраст  к тому, к чему привык в Чехословакии. Грузят раненых, у одного в животе осколок. "Этот не жилец, по дороге умрет”, - услышал от вертолетчиков, которые привезли их с застав. Ошеломило спокойствие, с каким говорили о смерти.

Это, может быть, самое непостижимое там - отношение к смерти. Вот опять, если всю правду… Это невозможно… То, что здесь немыслимо, там буднично. Убивать страшно и неприятно. Но очень скоро начинаешь думать, что в упор убивать страшно и неприятно, а вместе, в массе - азартно, иногда я видел, даже весело. В мирное время оружие стоит в пирамиде, каждая пирамида на отдельном замке, оружейная комната на звуковой сигнализации. А тут оружие постоянно при себе, к нему привыкаешь. Вечером с кровати стреляли из пистолета в лампочку: лень вставать, выключить свет. Одуревши в жару, разряжали автомат в воздух, хоть куда-нибудь… Окружаем караван, караван сопротивляется, сечет из пулеметов. Приказ: караван уничтожить… Переходим на уничтожение… Над землей стоит дикий рев раненых верблюдов… За это, что ли, нам вручали ордена от благодарного афганского народа?!

Война - это война, надо убивать. Нам что - боевое оружие вручили в "Зарницу” играть с братьями по классу? Тракторы, сеялки там, что ли, ремонтировать? Нас убивали, и мы убивали. Убивали, где могли. Убивали, где хотели. Но это не та война, которую мы знали по книгам, фильмам: линия фронта, нейтральная полоса, передовая… Киризная война… Киризы - подземные ходы, проделанные когда-то для орошения… Люди возникают из них днем и ночью, как призраки… С  автоматом, с камнем в руке. Не исключено, что недавно с этим призраком торговался в дукане, а тут он уже за гранью твоего сочувствия. Только что он убил твоего друга… Вместо друга… Лежит…Уже не человек…Полчеловека… Последние его слова: "Не пишите моей матери, заклинаю вас, чтобы она ничего не узнала…” А ты, шурави, ты, советский, за гранью его духа, сочувствия. Твоя артиллерия  разлинеила его кишлак, и он почти ничего не нашел ни от матери, ни от жены, ни от детей. И он, попадешь к нему, из тебя котлету сделает…Фарш…Современное оружие увеличивает наши преступления. Ножом я мог бы убить одного человека, двух… Бомбой - десятки… Но я военный человек, моя профессия - убивать. Как там в сказке? Я - раб волшебной лампы Аладдина… Так я - раб Министерства обороны. Куда прикажут, туда я и буду стрелять. Моя профессия - стрелять.

Но я не ехал туда убивать, не хотел. Как это получилось? Почему афганский народ принял нас не за тех, кем мы были на самом деле? Бачата стоят в резиновых калошах на босу ногу на  морозе, и наши ребята отдают им свои сухпаи. Я это видел своими глазами. Подбегает к машине оборванный мальчишка, он ничего не просит, как остальные, он только смотрит. У меня было в кармане двадцать афгани, я их ему отдал. Он как стал на колени в песок, так и не встал, пока мы не сели в бэтээр, не отъехали. А рядом другое… У мальчишек-водоносов наши патрули отбирали деньги. Что там за деньги? Копейки. Нет, я туда даже туристом не хочу. Никогда не поеду. Я же вам сказал: правда слишком страшная, правды не будет. Она никому не нужна. Ни вам, кто здесь оставался. Ни нам, кто там был. Заметьте, вас  больше. Дети наши вырастут и будут скрывать, что их отцы там воевали.

Встречал самозванцев: я, мол, из Афгана, да мы там, я там…

- Где служил?

- В Кабуле…

- Какая часть?

- Да я - спецназ…

На Колыме, в бараках, где держали сумасшедших, кричали: "Я - Сталин! Я - Сталин!” А теперь нормальные парни заявляют: "Я - из Афгана”. В сумасшедший дом забирал бы их…

Я вспоминаю один… Выпью. Посижу. Люблю песни "афганские” послушать. Но один. Это было… Эти странички… Хотя они и замаранные… Никуда от них не уйти… Собираются вместе молодые… Они обозленные и обманутые. Им трудно себя найти, обрести вновь какие-то моральные ценности. Один мне признался: "Если бы я знал, что мне ничего не будет, мог бы человека убить. Просто так. Ни за что. Мне не жалко”. Был Афганистан, теперь его нет. Не будешь всю жизнь молиться и каяться… Я жениться хочу… Сына хочу… Чем быстрее мы замолчим, тем лучше для всех. Кому эта правда нужна? Обывателю! Чтобы он плюнул нам в душу: "Ах, сволочи, там убивали, грабли, и здесь им льготы?” И мы одни останемся виноватые. Все, что пережили, коту под хвост. Хотя бы для себя сохранить.

Зачем-то же все это было? Зачем?

В Москве на вокзале пошел в туалет. Смотрю: туалет кооперативный. Сидит парень, рассчитывает. Над головой у него вывеска: "Для детей до семи лет, инвалидов и участников Великой Отечественной войны, воинов-интернационалистов - вход бесплатный”.

Я опешил:

- Это ты сам сообразил?

Он с гордостью:

- Да, сам. Предъяви документ и проходи.

- У меня отец всю войну прошел, и я два года чужой песок глотал, чтобы у тебя помочиться бесплатно?

Такой ненависти, как к этому парню, у меня в Афгане ни к кому не было… Решил нам заплатить…

Старший лейтенант, начальник расчета






- Прилетела в Союз в отпуск… Пошла в баню… Люди стонут на полках от удовольствия, мне показалось - стоны раненых…

Дома скучала по друзьям из Афганистана. А в Кабуле уже через несколько дней мечтала о доме. Родом я из Симферополя. Окончила музыкальное училище. Счастливые сюда не едут. Здесь все женщины одинокие, ущемленные. Попробуйте прожить на сто двадцать рублей в месяц - моя зарплата, когда и одеться хочется,  и отдохнуть интересно во время отпуска. Говорят: за женихами, мол, приехали? А что? Правда… Ну, правда…Мне тридцать два года, я одна…

Тут узнала, что самая жуткая мина - "итальянка”. Человека после нее в ведро собирают. Пришел ко мне парень и рассказывает, рассказывает… Я думала, он никогда не остановится. Я испугалась. Он тогда: "Вы извините, я пошел…” Незнакомый парень…Это нормально…Увидел женщину, захотел  поделиться… У него на глазах от человека осталось…Полсапога целых… От пулеметного расчета…Знакомые ребята… Я думала, он не остановится. К кому он дальше пошел?

У нас тут два женских общежития: одно прозвали "Кошкин дом” - там живут те, кто два-три года в Афганистане, другое "Ромашка”, там новенькие, еще как бы чистенькие: любит - не любит, к сердцу прижмет - к черту пошлет. В субботу - солдатская баня, в воскресенье - женская. В офицерскую баню женщин не пускают, потому что женщины грязные… И эти же офицеры обращаются к нам… За одним… За этим самым…Стучатся ночью с бутылкой вина…  В бумажниках  фотографии детей, жен, они нам их показывают. Это нормально…

Начинается обстрел… Снаряд летит, этот свист… Внутри что-то обрывается… Болит внутри…Ушли на задание два солдата и собака. Собака вернулась, а их нет… (Замолчала).  Начинается обстрел… Мы бежим в щели прятаться… А афганские дети пляшут на крышах от радости.  Везут нашего убитого… Дети смеются, в ладоши хлопают. А мы им подарки в кишлаки привозим: муку, матрацы, плюшевые игрушки… Мишки, зайчики… А они танцуют…(Молчит). Начинается обстрел…Они счастливы…

Первый вопрос в Союзе: замуж вышла? Какие вам льготы дадут? Единственная наша льгота (для служащих): если убьют - тысяча рублей семье. Привезут в военторг товары, мужчины впереди: "Вы - кто? А нам женам надо подарки купить”. Ночью стучатся к нам…Это нормально…Тут так…Выполняют "интернациональный долг” и делают деньги. Существует ценник: банка сухого молока - пятьдесят афошек, военная шапка-фуражка - четыреста афошек… Зеркало с машины - тысяча, колесо с КамАЗа - восемнадцать–двадцать тысяч, пистолет Макарова - тридцать тысяч, автомат Калашникова - сто тысяч, машина мусора из военного городка (в зависимости от того, какой мусор, есть ли там железные банки, сколько их) - от семисот до двух тысяч афошек…Это нормально… Из женщин лучше всех живут те, кто спит  с прапорщиками. Кто выше прапорщика? Только старший прапорщик. А на заставах ребята цингой болеют… Капустой гнилой питаются…

Медсестры рассказывают, что в палате безногих говорят обо всем, только не о будущем. Здесь…Никто не любит говорить о будущем. И о любви не говорят. Счастливым умирать, наверное, страшно. Страшнее. А мне маму жалко.

Кошка между убитыми крадется… Ищет поесть, боится.  Ребята лежат…Как будто живые…Кошка, наверное, не знает: живые они или мертвые?

Остановите меня сами… Я буду рассказывать и рассказывать. А я никого не убила…
Служащая






- Иногда задумаюсь… А если бы я не попал на эту войну?

Я был бы счастливый… Я никогда бы не разочаровался в себе и ничего бы о себе не узнал из того, чего лучше о себе не знать. Как сказал Заратустра: не только ты заглядываешь в пропасть, но и она смотрит тебе в душу…

Учился на втором курсе радиотехнического института, но тянуло к музыке, к книгам об искусстве. Это был более близкий мне мир. Начал метаться, и вот в эту паузу - повестка в военкомат. А я человек безвольный, пытаюсь не вмешиваться в свою судьбу. Если вмешиваться, то все равно проиграешь, а так, что бы ни получилось, ты не виноват. Конечно, к армии готов не был. Врасплох …Она меня  застала врасплох…

В упор не говорили, но было ясно: едем в Афганистан. Я в свою судьбу не вмешивался… Выстроили на плацу, зачитали приказ, что мы воины-интернационалисты… Все воспринималось очень спокойно, не скажешь: "Я боюсь! Я не хочу!” Едем выполнять интернациональный долг, все разложено по полочкам. А на пересылке в Гардезе началось… Старослужащие отбирали все ценное - сапоги, тельняшки, береты. Все стоило денег: берет - десять чеков, набор значков, их у десантника должно быть пять - гвардейский,”Отличник Военно-воздушных Сил”, значок парашютиста, значок за классность и, мы его звали "бегунок”, значок воина-спортсмена, - этот набор оценивался в двадцать пять чеков. Отнимали рубашки парадные, их меняли у афганцев на наркотики. Подойдет несколько "дедов”: "Где твой вещмешок?” Пороются, что понравится, заберут - и все. В роте сняли со всех  новое обмундирование, в обмен дали старое. Зовут в каптерку: "Тебе зачем здесь новое? А ребята в Союз возвращаются”. Домой писал: какое хорошее небо в Монголии - кормят хорошо, солнце светит. А это уже была война…

Выехали первый раз в кишлак…Командир батальона учил, как вести себя с местным населением:

- Все афганцы, независимо от возраста, бача. Поняли? Остальное покажу.

Встретили на дороге старика. Команда:

- Остановить машину. Все осмотреть!

Комбат подошел к старику, сбросил чалму, порылся в бороде:

- Ну, иди-иди, бача.

Это было неожиданно.

В кишлаке бросали детям перловую кашу в брикетах. Они убегали, думали, что кидаем гранаты.

Первый боевой выезд - сопровождение колонны… Внутри возбуждение, интерес: война рядом! В руках, на поясе - оружие, гранаты, которые раньше только на плакатах видел. На подходе к зеленой зоне… Я, как оператор- наводчик, очень внимательно смотрел в прицел… Появляется какая-то чалма…

- Серега, - кричу тому, кто сидит у пушки, - вижу чалму. Что делать?

- Стрелять.

- Так просто стрелять?

- А ты думал. - Дает выстрел.

- Еще вижу чалму… Белая чалма… Что делать?

- Стрелять!!!

Выпустили половину боекомплекта машины. Стреляли из пушки, из пулемета.

- Где ты видел белую чалму? Это сугроб.

- Серега, а твой "сугроб” бегает… Твой снеговик с автоматом…

Соскочили с машины, палили из автоматов.

Убить человека или не убить - так вопрос не стоял. Все время хотелось есть и спать, все время одно желание - скорее бы это кончилось. Кончить стрелять, идти… А ехать на раскаленной броне? Дышать едким  сухим песком… Пули свистят над головой, а мы спим… Убить или не убить - это послевоенные вопросы, психология самой войны проще. Видеть во враге человека там нельзя. Не смогли бы убивать. Блокируем душманский кишлак… Стоим сутки, двое… Звереешь от жары, от усталости… И мы становились более жестокими, чем "зеленые”… Те все-таки свои, они в этих кишлаках росли… А мы, не задумывались… Чужая жизнь… Нам проще было  бросить гранату…

Один раз возвращаемся–семь ребят ранены, двое контужены. Кишлаки вдоль дороги вымерли: кто в горы ушел, кто в своем дувале  отсиживается. Вдруг выскакивает старая афганка, плачет, кричит, с кулаками бросается на броню… У нее убили сына… Она нас проклинает… У всех она вызвала одно чувство: чего это она кричит, грозится - убрать с дороги!  Мы ее не убили, а могли убить. Столкнули в пыль и поехали дальше. Везем семь своих  раненых…

Мы  мало знали… Мы были солдаты,  мы воевали… Наша солдатская жизнь от афганцев отделена, им запрещалось появляться на территории части. Нам было известно только, что они нас убивают. А всем хотелось  жить. Я допускал, что меня могут ранить, даже желал быть легко раненым, чтобы полежать, отоспаться. Но умирать никто не хотел. Когда  трое наших солдат зашли в дукан, перестреляли семью дуканщика, ограбили, начался разбор. Сначала в части отказывались: это, мол, не мы, не наши. Нам притащили наши пули, которые извлекли из убитых. Стали искать: кто? Нашли троих: офицера, прапорщика и солдата. Но помню, когда в роте шел обыск, похищенные деньги, вещи искали, было чувство унижения: как это из-за них, из-за каких-то убитых афганцев, обыскивают? Состоялся трибунал. Двоих приговорили к расстрелу - прапорщика и солдата. Все их жалели. Из-за глупости погибли. Называли это глупостью, а не преступлением. Убитой семьи дуканщика как бы не существовало. Все разложено по полочкам-они и мы. Друг и враг. Только сейчас задумался, когда рассыпался стереотип… А ведь я никогда не мог без слез читать "Муму” Тургенева!

На войне с человеком что-то происходит, там человек тот и уже не тот. Разве нас учили: не убий? В школу, в институт приходили участники войны и рассказывали, как они убивали. У всех были приколоты к праздничным костюмам орденские планки. Я ни разу не слышал, что на войне убивать нельзя. Судят только тех, кто убивает в мирное время, они - убийцы, а в войну это именуется по-другому: "сыновний долг перед Родиной”, "святое мужское дело”, "защита Отечества”. Нам объясняли, что мы повторяем подвиг солдат Великой Отечественной. Как я мог усомниться? Нам всегда повторяли:  мы самые лучшие, если мы самые лучшие, то зачем мне самому думать, все у нас правильно. Потом я много размышлял… Искал собеседника… Друзья говорили: "Ты или сошел с ума, или хочешь сойти с ума”. А я… Меня воспитывала мама, человек сильный, властный… Никогда не хотел вмешиваться в судьбу…

В "учебке” разведчики из спецназа рассказывали  захватывающие истории. Жестокие и красивые. Хотелось быть сильным, как они. Ничего не бояться. Наверное, я живу с комплексом неполноценности: люблю музыку, книги, а тоже хотел бы ворваться в кишлак, перерезать всем горло и легко, с бравадой хвастаться после. Но я помню другое… Как испытал панический страх… Ехали… Начался обстрел… Машины остановились. Команда: "Занять оборону!”  Начали спрыгивать… Я встал… А на мое место подвинулся другой… Граната прямо в него… Чувствую, что лечу с машины плашмя… Медленно опускаюсь, как в мультике. А куски чужого тела быстрее меня падают… Я лечу почему-то медленнее… Сознание все это фиксирует, вот что странно… Так, наверное, можно и свою смерть запомнить, проследить. Забавно… Упал… Как каракатица сползаю в арык… Лег и поднял вверх раненую руку, потом выяснилось, что был ранен легко. Но я держал руку и не двигался…

Нет, сильного человека из меня не получилось… Такого, чтобы ворваться в кишлак, перерезать кому-то горло… Через год я попал в госпиталь. Из-за дистрофии. Во взводе я оказался один "молодой”, десять "дедов” и я один "молодой”. Спал три часа в сутки. За всех мыл посуду, заготавливал дрова, убирал территорию. Носил воду. Метров двадцать до реки… Иду утром, чувствую: не надо идти– там мина! Но так боялся, что меня снова изобьют… Проснутся: воды нет, умыться нечем… И я пошел и подорвался. Но подорвался, слава Богу, на сигнальной мине. Ракета поднялась, осветила… Упал, посидел… Пополз дальше… Хотя бы ведро воды. Даже зубы почистить нечем… Разбираться не станут, будут бить. За год из нормального парня я превратился в дистрофика, не мог без медсестры пройти через палату обливался потом. Вернулся в часть, снова начали бить. Так били, что повредили ногу, пришлось делать операцию. В госпитале наведался ко мне комбат:

- Кто бил?

Били ночью, но я все равно знал, кто бил. А признаться нельзя, стану стукачом. Это был закон, который нельзя нарушать.

- Чего молчишь? Скажи кто, под трибунал эту сволочь отправлю.

Я молчал. Власть извне была бессильна перед властью внутри солдатской жизни, именно эти внутренние законы решали мою судьбу. Те, кто пытался им противостоять, всегда терпели поражение. Я это видел… Я в свою судьбу не вмешивался… В конце службы сам пытался кого-то бить… У меня не получалось… "Дедовщина” не зависит от человека, ее диктует чувство стада. Сначала тебя бьют, потом ты должен бить. От дембелей я скрывал, что не могу бить. Меня бы презирали - и те, кого бьют, и те, кто бьет. Приехал домой, пришел в военкомат, а к ним цинковый гроб привезли… Это был наш старший лейтенант… В похоронке написано: "Погиб при исполнении интернационального долга”. А я в ту минуту вспомнил, как он напьется, идет по коридору и разбивает дневальным челюсти… Раз в неделю так развлекался… Не спрячешься, зубами плевать будешь… Человеческого в человеке грамм и капля - вот что  я понял на войне. Нечего есть - он жестокий, ему плохо - он жестокий. Так сколько же в нем человека? Один только раз сходил на кладбище… На плитах: "геройски погиб”, "проявил мужество и отвагу”, "исполнил воинский долг”. Были, конечно, герои, если слово "герой” брать в узком смысле, например, в условиях боя прикрыл собой друга, вынес раненого командира в безопасное место… Но я знаю, что один у нас наркотиками отравился, другого застрелил часовой, когда он лез в пищевой склад… Мы все лазили в склад… Мечта - сгущенка с печеньем. Но вы же об этом не напишете, обязательно вычеркнете. Никто не скажет, что там, под землей, лежит, какая правда. Живым - ордена, мертвым - легенды, - всем хорошо.

Война эта была, как здешняя жизнь…Все тоже самое, только смерти больше…   Слава Богу, у меня  теперь другой мир, и  он закрыл тот. Это–мир книг, музыки, он меня спас. Не там, а здесь стал разбираться: где я был, что со мной  и во мне происходило?  Но думаю об этом один, не хожу в "афганские” клубы. Не представляю, чтобы я пошел в школу и рассказывал о войне, о том, как из меня, еще несформированного человека, лепили не убийцу, а что-то такое, что хотело  только есть и спать. Я ненавижу "афганцев”. Их клубы похожи на армию. Те же армейские штучки: нам металлисты не нравятся - пойдем, ребята, набьем им морду! Гомиков отдубасим! Это тот кусок моей жизни, от которого хочу отделиться, а не слиться с ним. У нас  жестокое общество…Живет оно по жестоким законам… Раньше я этого не замечал.

Однажды в госпитале мы наворовали феназепама… Его применяют при лечении душевнобольных… Доза -  одна-две таблетки… Кто съел десять, кто - двадцать… В три часа ночи одни пошли на кухню посуду мыть. А она была чистая. Другие сидели и мрачно играли в карты… Третий нужду справлял на подушке… Полный абсурд! Медсестра в ужасе убежала. Вызвала караул.

Такой эта война осталась у меня в памяти… Полный абсурд…
Рядовой, оператор-наводчик






- Родила двойню, два мальчика.. Но он у меня один из этой двойни остался…

До восемнадцати лет, до совершеннолетия, пока не пришла повестка в армию, стоял на учете в Институте охраны материнства. Разве таких солдат надо было в Афганистан посылать? Правильно меня соседка упрекала: "Не могла собрать пару тысяч и дать взятку?” Кто-то дал и спас сына. А моего вместо него отправили. А я не понимала, что деньгами надо  спасать сына, я его душой спасала.

Приехала к нему на присягу. Вижу: не готов он для войны, растерян. Мы с ним всегда были откровенны:

- Ты не готов, Коля. Буду просить за тебя.

- Мама, не хлопочи и не унижайся. Ты думаешь, это кого-то тронет, что я не готов? Кто здесь на эти вещи обращает внимание?

Все-таки добилась приема у командира батальона. Стала просить:

- Сын у  меня единственный… Если что-то случится, я не смогу жить. А он не готов. Вижу: не готов.

Он с участием отнесся:

- Обратитесь в свой военкомат. Если мне пришлют официальную бумагу, я его в Союзе распределю.

Самолет прилетел ночью, а в девять утра я уже прибежала в военкомат. Военком у нас товарищ Горячев. Он сидит, разговаривает по телефону. Я стою.

- Что у вас?

Рассказываю. Тут звонок. Он берет трубку, а мне:

- Никаких бумаг писать не буду.

Умоляю, на колени становлюсь. Готова руки ему целовать:

- Он же у меня единственный…

Даже из-за стола не поднялся.

Ухожу и все равно прошу:

- Запишите мою фамилию…

У меня все равно надежда: может, он подумает, может, он посмотрит дело сына, не каменный же?

Прошло четыре месяца. У них там ускоренные трехмесячные курсы, и сын уже пишет из Афганистана. Каких-то четыре месяца… Всего одно лето…

Утром иду на работу…Я спускаюсь по лестнице вниз, а они мне навстречу…Трое военных и женщина. Военные идут впереди, и фуражку каждый на левой полусогнутой руке несет. Откуда-то я знала, что это траур…Знак траура….Я тогда не вниз, а наверх побежала. И они, видно, поняли, что это мать. Они тоже наверх… А я тогда - в лифт и вниз… Мне надо выскочить на улицу, удрать! Спастись! Ничего не услышать… Ничего! Пока я доехала до первого этажа - лифт останавливался, заходили люди, - они уже там стоят и меня ждут. Нажимаю кнопку и вверх… На свой этаж… Слышу, как они входят… Прячусь в спальне… Они - за мной… Фуражки на руках…

И один из них - военком Горячев… Пока у меня были силы, я, как кошка, на него бросалась и кричала:

- Вы весь в крови моего сына! Вы весь в крови моего сына!

Он, правда, молчал, я его даже ударить хотела. Он молчал. А потом уже ничего не помню…

К людям меня потянуло через год. А до этого одна и одна, как прокаженная. Я была не права: люди не виноваты. Но мне тогда казалось, что все они виноваты в смерти моего сына: и знакомая продавщица в булочной, и незнакомый таксист, и военком Горячев, - все виновны. Тянуло меня не к этим людям, а к таким, как я. Мы на кладбище знакомились, возле могилок. К вечеру, после работы одна мать с автобуса спешит, другая уже сидит возле своего камня, плачет, третья ограду красит. Разговоры у нас об одном… О детях… Только о них и говорим, будто они живые. Я эти разговоры все наизусть помню…

- Вышла на балкон: стоят два офицера и врач. Зашли в подъезд. Смотрю в глазок - куда двинутся? Остановились на нашей площадке. Поворачивают вправо… К соседям?! У них тоже сын в армии… Звонок… Открываю дверь: "Что, сын погиб?” - "Мужайся, мать…”

- А мне сразу: "Гроб, мать, у подъезда стоит. Где вам его поставить?” Мы на работу с мужем собирались… Яичница на плите жарилась… Чайник кипел…

- Забрали, постригли… И через пять месяцев гроб привезли…

- И моего через пять…

- Моего через девять…

- Спрашиваю у того, кто сопровождал гроб: "Есть там что-нибудь?” - "Я видел, как его в гроб положили. Он там”. Смотрю на него, смотрю, он голову вниз опускает: "Что-то там есть…”

- А запах был? У нас был…

- И у нас был. Даже черви беленькие на пол падали…

- А у меня никакого запаха. Только свежее дерево. Сырые доски…

- Если вертолет сгорел, то их по частям собирают. Руку найдут, ногу… По часам узнают… По носкам…

- А у нас во дворе гроб час простоял. Сын два метра ростом, десантник. Привезли саркофаг - деревянный гроб и второй, цинковый… С ним в наших подъездах не развернешься… Семь мужчин еле подняли…

- Моего восемнадцать дней везли… Их насобирают целый самолет… "Черный тюльпан”… Сначала на Урал доставили, потом в Ленинград… А после в Минск…

- Ни единой вещички не вернули. Ну, пусть бы какая-нибудь память… Он курил, хотя бы зажигалка осталась…

- Хорошо, что не открывают гроб… Мы и не видели, что сделали с нашими сыновьями. Он у меня всегда живой перед газами. Целенький.

Так и сидим, пока солнце зайдет. Нам там хорошо, потому что детей вспоминаем.

Сколько мы проживем? С такой болью в душе долго не живут. И с такими обидами.

В райисполкоме пообещали:

- Дадим вам новую квартиру. Выберете любой дом в нашем районе.

Нашла: кирпич, а не панели, планировка новая и до кладбища удобно добираться. Без пересадок. Называю адрес:

- Вы что, с ума сошли? То цековский дом, для партийной элиты.

- Так кровь моего сына такая дешевая?

Секретарь парткома в нашем институте хороший человек, честный. Не знаю, как он попал в ЦК, он пошел за меня просить. Мне он только сказал:

- Ты бы слышала, что они мне говорили. Мол, она горем убита, а ты что? Чуть из партии не выгнали.

Надо было самой пойти. Что бы они мне ответили?

Буду сегодня у сыночка… Подруг встречу…Мужчины на войне воюют, а женщины  после…Мы после войны воюем…

Мать



 

Категория: Цинковые мальчики (избранное). Светлана Алексиевич |

Просмотров: 150
Всего комментариев: 0

"Сохраните только память о нас, и мы ничего не потеряем, уйдя из жизни…”







Поиск

Форма входа

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Copyright MyCorp © 2017 |