Вторник, 12.12.2017, 03:44 





Главная » Статьи » Цинковые мальчики (избранное). Светлана Алексиевич

Цинковые мальчики. Часть 9
 


- Я был дурак… Восемнадцать лет… Что я понимал? (Напевает).


От Тамбова и до Вены,

От Бордо до Костромы -

Любят женщины военных…


Песня гусара…  Я себе нравился в военной форме,  мне идет. Мужчина в военной форме всегда нравится женщинам…Так было сто лет назад, двести…И сегодня так…

Показывали войну по телевизору, я не отходил. Меня возбуждали выстрелы, возбуждала смерть, возбуждали, да. Возбуждали - и все тут. Я попал на войну и первые месяцы хотел, чтоб на моих глазах произошло убийство, и я бы смог об этом написать другу. Я был дурак… Восемнадцать лет…

Из военной присяги:

"…Я всегда готов по приказу Советского правительства выступить на защиту моей Родины - Союза Советских Социалистических Республик, и, как воин Вооруженных Сил СССР, я клянусь защищать ее мужественно, умело, с достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни для достижения полной победы над врагами…”

Афган  показался мне раем…Раньше я видел такое только в «Клубе кинопутешествий»…По телику… Глинобитные дома,  чужие птицы.  Гирлянды гор. Гор я никогда не видел. И верблюдов… Увидел, как растут апельсины… Что мины подвешивают на деревьях, как апельсины (зацепится антенна за ветку - взрыв), я узнал позже. Поднимается ветер - «афганец», на расстоянии вытянутой руки мгла, темнота, ты слепой. Принесут кашу, в котелке половина песка… Через несколько часов - солнышко, горы. Пулеметная очередь или выстрел из гранатомета, щелчок снайпера. Двоих нет. Постояли, постреляли. Двинулись дальше. И снова - солнышко, горы. Блеск исчезнувшей в песках змеи. Рыбий блеск… (Задумывается). Обычно я говорю плохо. Косноязычно…Сегодня стараюсь…В школе я не был отличником, а на войне не был героем. Простой городской мальчишка. Вырос во дворе, родителям некогда было заниматься нашим воспитанием. Росли в школе и во дворе. Я не знаю, как отвечать на ваши вопросы. Не умею… Я - человек средний, никогда не задумывался о больших вещах. Одно помню…Даже если рядом свистят пули, что такое смерть, ты еще не представляешь. Лежит в песке человек, а ты его зовешь… Ты еще не понял… Внутренний голос подсказывает: "Вот она, смерть… Вот она какая…” Меня ранили в ногу, не так сильно…  Подумал: "Я, кажется, ранен”. С удивлением подумал…Отстраненно… Нога болит, но еще не верится, что это уже и со мной произошло. Еще новенький, еще хочется пострелять. Ребята взяли нож, разрезали голенище сапога - мне вену перебило. Наложили жгут. Больно, но показать, что больно, я не мог, не уважал бы себя как мужчину.Терпел. Бежал от танка к танку-открытая мишень, метров сто. Там обстрел, там камни крошатся, но я не могу сказать, что я не побегу или не поползу. Я бы себя не уважал… Перекрестился - и побежал… Поковылял… В ботинках кровь, везде кровь. Бой еще продолжался больше часа. Выехали мы в четыре утра, а бой кончился в четыре часа дня, и мы ничего за это время не ели. У меня руки были в собственной крови, мне это не мешало, ел белый хлеб этими руками. Потом мне передали, что мой друг скончался в  госпитале, ему пуля попала в голову. Я представлял, что раз он погиб, то через несколько дней на вечерней поверке будет так — кто-то, может быть, за него ответит: "Дашко Игорь погиб при исполнении интернационального долга”. Он тихий был, как и я, не герой, вперед не лез, но все равно его не должны были сразу забыть, вычеркнуть из списков. Но никто, кроме меня, его уже не помнил… Я решил проститься с ним… Он лежал в гробу… Я долго смотрел, вглядывался, чтобы потом вспоминать…

…В Ташкенте…В кассах - билетов нет. Вечером договорились в поезде с проводниками: дали им по пятьдесят рублей, сели  и поехали. Нас было всего четыре человека в вагоне и два проводника, каждый получил по сто рублей. Бизнес ребята делали. А нам было наплевать! Мы смеялись беспричинно, клокотало внутри: "Живые! Живые!”

Дома открыл дверь… Взял ведро и пошел за водой через двор…  Через свой двор!

Военную награду - медаль - вручили в институте. Потом статья в газете появилась: "Награда нашла героя”. Мне смешно, будто меня искали красные следопыты, и  сорок лет после войны прошло. И не говорил я, что мы поехали туда во имя того, чтобы на афганской земле загорелась заря Апрельской революции. А написали…

До армии любил охоту. Была мечта: отслужу, уеду в Сибирь и буду там охотником, егерем. А теперь… Я был дурак… Восемнадцать лет…  Но уже  на войне две вещи беспокоили: вернуться домой и никого не убивать. Пошли с другом на охоту, он застрелил гуся, а потом мы увидели подранка. Я бежал за ним… Он стрелял… А я бежал, чтобы поймать живого… Я  не хотел убивать…

Я был… Восемнадцать лет… Что я понимал? Я читал много военных книжек, там красиво написано. А мне рассказать нечего…

(Я собираюсь уже уходить. Неожиданно он открывает холодильник, достает бутылку водки, наливает полстакана и залпом выпивает).

К с…й матери эту жизнь!  Эту войну! Жена сказала: «Ты - фашист!»–и ушла. Дочку забрала. Все, что я тут плел вам–пшик! Сказка! Я - не знаток женщин и устройства мира…На войне думал: «Приду - и женюсь». Приехал - и женился. (Наливает себе еще водки). Водка…Книга и водка…Тут зарыта тайна русской души, ищите тут основу русского патриотизма.  «Ты - фашист!» -  и ушла. Будь прокляты кремлевские мумии!! Им нужна была мировая революция… А у меня жизнь одна…Одна жизнь! Я помню глаза собаки, которая сидела возле убитого солдата… Э-э-э…Чертовы мумии! Вчера видел сон… Люди носились со скоростью снарядов и действовали, как снаряды. Падали бомбы… Я не знаю, что это за бомбы - все люди мертвые, а автобус и вещи целые…Абсолютно! Э-э-э… Люблю! Я ее люблю… Других женщин не знал… Плевать мне на войну! Герои? Герои такие люди, как и остальные: лживые, жадные и выпивохи. Не придумывайте героев… Не сочиняйте… Про любовь лучше напишите… Чем пахнет война? Э-э-э…Это запах убийства, а не смерти… Смерть по-другому пахнет… (Еще  наливает водки). Водки даме не предлагаю, а вина, блин, не имею, вино не употребляю. За любовь! Сами  афганцы не боялись смерти…Если люди не боятся смерти, как им можно угрожать смертью? Мы решили, что если у них нет в доме туалетов и туалетной бумаги (камешками подтираются), то они ниже нас. Питекантроп в  каждом…В каждом из нас сидит…

Я ей все это рассказывал…Может, зря? Конечно, зря… Надо было в героя играть… А я рассказывал, что человека убить также просто, как утку на охоте. Берешь на мушку, выцеливаешь и нажимаешь спусковой крючок. Первое время, стреляя, я закрывал глаза, а потом смотрел. Пьяный… Могу… Э-э-э…Скажу… Хотелось все время женщину… Непредсказуемо, блин… Человек ведет себя на войне непредсказуемо…    Если бы я вернулся героем, жена бы от меня не ушла. Войну проиграли…Страна развалилась… За что женщинам уважать мужчин?! Блин! Я пьянею… Пардон, мадам писательница. Хотели правду? Вот вам правда… Умереть легко, жить трудно. Ну, в смысле…. Ну, как… Лежит убитый, а из кармана выпала куча чеков. На жизнь собирал, на красивую жизнь. Я был дурак… Дурак… А война… Там много красивого…Огонь - это красиво… Деревня горит - сгорела, люди убегают и отвязали, выпустили всех животных. Вернулись…   Домов нет… Выбегают им навстречу животные и люди их обнимают, плачут, зовут по имени: «Ты живая! Ты живой!» (Пытается поставить стакан прямо, а он падает.) Отставить! Стоять! Твою мать, стоять!!  Пардон, мадам…Я пью, вы сами видите - пью. Буду пить, пока  не забуду… Войну  не забуду…Жену… Из малопьющих я…  Пьет, а ему все мало… Вот она и ушла… Пять лет терпела… Я приносил ей цветы,  в каждом кармане по букету подснежников. Самых первых!  Я пьяный…Э-э-э… Гробы были сбиты со щелями, как ящики с фруктами…В казарме… На стене плакат о нерушимой советско-афганской дружбе…Так!! А, может, она вернется? Я брошу пить…(Берет в руки бутылку).  Книга и водка… Две русских тайны… Сейчас я много читаю. Когда живешь без любви,  появляется много времени. А телевизор я не люблю…Пишите, мадам…Пишите…А почему бабы про войну пишут, а где же мужики? Твою мать! Это знание не из книг, не из того, что видел, оно еще раньше во мне было. Откуда-то. Издалека. Знание про войну…

А про любовь ничего не понимаю, для меня женщина непонятнее войны…Страшнее…
Рядовой, танкист






- Кто вам сказал, что люди не любят войну? Кто вам это сказал…Это не правда…

Уехал я в Афганистан не один… Со своей собакой Чарой… Крикнешь: "Умри!” - и она падает. "Закрой глаза” - и она лапами закрывает морду и глаза. Если мне не по себе, сильно расстроен, она садилась рядом и плакала. Первые дни я немел от восторга, что я там. С детства тяжело болел, в армию меня не брали. Но как это? Парень - и не служил в армии? Стыдно. Будут смеяться. Армия - школа жизни, там становятся мужчинами. Попал в армию. Начал писать рапорты, чтобы послали в Афганистан.

- Ты там сдохнешь за два дня, - пугали меня.

- Нет, я должен быть там. - Я хотел доказать, что я такой же, как и все.

От родителей скрыл, где служу. С двенадцати лет у меня воспаление лимфоузлов, и они, конечно, созвали бы всех докторов. Написал, что посылают в ГДР. Сообщил только номер полевой почты, мол, секретная часть, город назвать нельзя.

Привез с собой собаку и гитару. В особом отделе спросили:

- Как ты сюда попал?

- А вот так… - Рассказываю, сколько рапортов подал.

- Не может быть, чтобы сам. Ты что, сумасшедший?

Никогда не курил. Захотелось закурить.

Увидел первых убитых: ноги отрезаны по самый пах, дыра в голове… Отошел и упал…Ну, да…Герой! Вокруг песок и песок. Ничего не растет, кроме верблюжьих колючек. Первое время вспоминал  о доме и маму, а потом  мысли только о воде. Пятьдесят градусов выше нуля, кожа плавится на автомате. Я ходил с красными, обожженными руками.  Любимое воспоминание…Наваждение…Как ходили в Союзе в увольнительную и до онемения в горле наслаждались сливочным мороженым. После боя запах жареного… Вот говорят: «Душа! Душа! » На войне душа что-то отвлеченное,там человек переводится в другое состояние. Сны тяжелые… Просыпался все время от  дикого хохота. Иногда даже кто-то пазовет меня по имени… Открою глаза и вспоминаю: война! Я - на войне!  Утро…Ребята моются,  бреются… Шутки, прибаутки и приколы: налить кому-нибудь в штаны воды… Если в походе, то сон короткий - два-три часа, самое лучшее попасть в наряд в начале ночи, так как утром самый крепкий сон.  Утренняя смена  еще обязана вскипятить чай.  В походе пищу готовили на костре. Походный паек: две двухсотграммовые банки каши с мясом, маленькая баночка с паштетом, сухари или галеты, две упаковочки сахара (как в поезде) и два пакетика чая. Изредко выдавали тушенку, из расчета одна банка на несколько человек. С кем-нибудь сдруживаешься: в его котелке разогреваем кашу на двоих, в моем - кипятим чай.

Ночью кто-то стащил автомат убитого… Нашли. Наш солдат. Продал в дукан за восемьдесят тысяч афгани. Покупки показал: два магнитофона, джинсовые тряпки. Мы сами его убили бы, растерзали, но он был под стражей. На суде сидел, молчал. Плакал. В газетах писали о "подвигах”. Мы возмущались. Но загадка: вернулся домой, прошло два года, я читаю газету, ищу о "подвигах” - и верю.

Там казалось: вернусь домой -  все переделаю в своей жизни. Переменю. Многие возвращаются, разводятся, наново женятся, уезжают куда-нибудь. Кто в Сибирь строить нефтепроводы, кто в пожарники. Туда, где риск. Уже нельзя удовлетвориться существованием вместо жизни. Я там видел обожженных ребят… Сначала они желтые, одни глаза блестят, а кожа слезает - они розовые… А подъем в горы? Это так: автомат - само собой, удвоенный боекомплект, - килограммов десять патронов, гранат столько-то килограммов, плюс еще каждому человеку по мине - это еще килограммов десять, бронежилет, сухпаек, - в общем, со всех сторон навешано на тебе килограммов сорок, если не больше. У меня на глазах человек становился мокрым от пота, будто его ливень исхлестал. Я видел оранжевую корку на застывшем лице убитого… Почему-то оранжевую…Видел дружбу, трусость…Низость…Но вы, пожалуйста, не бейте наотмашь…Осторожно с этим…Много сейчас… Хулы много. Но почему  никто не положил партбилет?  Никто пулю в лоб себе не пустил, когда мы были там?  А вы? Что  делали вы, известная писательница, когда мы были там? ( Хочет закончить разговор, но потом передумывает).Вы книжку писали…Да? И смотрели телевизор…

Вернулся… Мать, как маленького, раздела, всего ощупала: "Целенький, родненький”. Сверху целенький, а внутри горит. Все мне плохо: яркое солнце - плохо, веселая песня - плохо, чей-то смех - плохо. Боялся оставаться дома один, спал с полуоткрытыми глазами. В моей комнате те же книги, фото, магнитофон, гитара. Только меня того …Нет… Через парк пройти не могу - оглядываюсь. В кафе официант станет за спиной: "Заказывайте”. А я готов вскочить и убежать, не могу, чтобы у меня кто-то за спиной стоял. Увидишь подонка, одна мысль: "Расстрелять его! ". На войне приходилось делать прямо противоположное тому, чему нас учили в мирной жизни. А в мирной жизни надо было забыть все навыки, приобретенные на войне. Я стреляю отлично, прицельно метаю гранаты. Кому это здесь надо? Там нам казалось, что есть что защищать. Мы защищали нашу Родину, нашу жизнь. А тут - друг не может одолжить трояк: жена не разрешает. Разве это друг? И разве мы думали… Мы не готовились оправдываться…

Я понял: дома мы не нужны. Не нужно то, что мы пережили. Это лишнее, неудобное. И мы лишние, неудобные. Сразу после Афгана работал  слесарем по ремонту автомобилей, инструктором в райкоме комсомола. Ушел. Везде болото. Люди заняты заработками, дачами, машинами, копченой колбасой. До нас никому нет дела. Если бы мы сами не защищали свои права, то это была бы неизвестная война. Если бы нас не было так много, сотни тысяч, нас замолчали бы, как замолчали в свое время Вьетнам, Египет… Там мы все вместе ненавидели "духов”. Кого же мне сейчас ненавидеть, чтобы у меня были друзья?

Ходил в военкомат, просился куда-нибудь в «горячую точку»…

Утром просыпаешься и рад, что не помнишь снов. Я никому свои сны не  рассказываю. Но все помню.

Вот один из моих снов…

Как будто я сплю и вижу большое море людей… Все возле нашего дома… Я оглядываюсь, мне тесно, но почему-то я не могу встать. Тут до меня доходит, что я лежу в гробу… Гроб деревянный, цинковой обертки на нем нет. Помню это хорошо…Но я живой, помню, что я живой, но я лежу в гробу. Открываются ворота, все выходят на дорогу, и меня выносят на дорогу. Толпы народа, у всех на лицах горе и еще какой-то восторг тайный… Мне непонятный… Что случилось? Почему я в гробу? Вдруг процессия остановилась, я услышал, как кто-то сказал: "Дайте молоток”. Тут меня настигает мысль: я вижу сон… Опять кто-то повторяет: "Дайте молоток”… Оно как наяву и как во сне… И третий раз кто-то сказал: "Подайте молоток”. Я услышал, как хлопнула крышка, застучал молоток, один гвоздь попал мне в палец. Я начал бить головой в крышку, ногами. Раз - и крышка сорвалась, упала. Люди смотрят - я поднимаюсь, поднялся до пояса. Мне хочется закричать: больно, зачем вы меня заколачиваете гвоздями, мне там нечем дышать. Они плачут,  но мне ничего не говорят. Все как немые… На лицах восторг, восторг  тайный…Невидимый… И я его вижу…О нем догадываюсь…И я не знаю , как мне заговорить с ними так, чтобы они услышали. Мне кажется, что я кричу, а губы мои сжаты, не могу их раскрыть. Тогда я лег назад в гроб. Лежу и думаю: они хотят, чтобы я умер, может, я действительно умер, и надо молчать. Кто-то опять говорит: "Дайте мне молоток…

Рядовой, связист






ДЕНЬ  ТРЕТИЙ



"Не обращайтесь к вызывающим мертвых.

И к волшебникам не ходите…”

"Вначале сотворил Бог небо и землю…

И назвал Бог свет днем, а тьму ночью. И был вечер, и было утро: день один.

И сказал Бог: да будет твердь посреди воды, и да отделяет она воду от воды…

И назвал Бог твердь небом. И был вечер, и было утро: день второй.

И сказал Бог: да соберется вода, которая под небом, в одно место и да явится суша. И стало так…

И произвела земля зелень: траву, сеющую семя по роду ее, и дерево, приносящее плод, в котором семя его по роду его…

И был вечер, и было утро: день третий…”

Что ищу в Священном писании? Вопросы или ответы? Какие вопросы и какие ответы? Сколько в человеке человека? Одни думают - много, другие утверждают - мало.  Под тоненьким слоем культуры тут же обнаруживается зверь. Так сколько?

Он мог бы мне помочь, мой главный герой …Но он давно молчит…

Неожиданно к вечеру-звонок:

- Все глупо было? Да? Так выходит? Понимаешь, что это для меня? Для нас? Я ехал туда нормальным советским парнем. Родина нас не предаст! Родина нас не обманет! Нельзя безумному запретить безумие его… Одни говорят - мы вышли из чистилища, другие - из помойной ямы… Чума на оба ваших дома! Я жить хочу! Я любить хочу! У меня скоро родится сын… Я назову его Алешкой - имя погибшего друга. Родится потом девочка, я хочу еще девочку, все равно будет Алешка…

Мы же не струсили! Не обманули вас! Все, баста! Больше не позвоню…Для меня эта история кончилась…Я выхожу из нее…  Я не застрелюсь и  не брошусь вниз головой с балкона…Я хочу жить! Любить! Я  во второй раз выжил…Первый раз там, на войне…Второй раз  - здесь…Здесь тоже было одиноко и  страшно… Все! Прощай!

Он положил трубку.

А  я еще долго с ним разговариваю. Слушаю…

Автор






- Над могилами повесьте таблички, выбейте на камнях, что все было зря! Выбейте на камнях, чтобы на века…

Мы еще там гибли, а нас уже здесь судили. Раненых привозили  в Союз и разгружали на задворках аэропорта, чтобы народ не заметил. Не знал…Никто из вас не задумывался: почему после службы в армии в мирное время молодые парни возвращаются с орденом Красной звезды и медалями «За отвагу» и «За боевые заслуги». Привозят гробы и калек. Никто не задавал таких вопросов… Я не слышал… Я слышал другое…  В восемьдесят шестом приехал в отпуск, и у меня спрашивали: вы там загораете, ловите рыбу, зарабатываете бешеные деньги? Газеты молчали или врали. Телевидение тоже. Мы - оккупанты, - пишут теперь. Если мы были оккупантами, почему мы их кормили, раздавали лекарства? Входим в кишлак - они радуются… Уходим - они тоже радуются… Я так и не понял, почему они всегда радовались?

Едет автобус… Дети и женщины , даже на крышах сидят. Останавливаем: проверка! Сухой пистолетный выстрел - мой боец падает лицом в песок… Переворачиваем его на спину: пуля в сердце попала… Я готов был их всех гранатометом сечь… Обыскали- пистолета не нашли и никакого другого оружия. Корзинки с фруктами, медные чайники на продажу. Одни женщины в автобусе и бачата, как цыганята. А мой боец падает лицом в песок…

Над могилами повесьте таблички, выбейте на камнях, что все было зря!

Шли, как обычно… На несколько минут я вдруг потерял дар речи…От какого-то предчувствия… Хотел крикнуть: "Стой!”, а не мог. Я продолжал идти… Вспышка! На какое-то время…Какой-то миг… Произошла потеря сознания, а затем - вижу себя на дне воронки… Пополз… Боли не чувствовал… Не хватало только сил ползти, меня все обгоняли… Метров четыреста ползти, меня все обгоняли… Метров четыреста ползти… А потом кто-то первый сказал: "Сядем. Уже в безопасности”. Я хотел сесть, как все, и… тут только увидел, что у меня нет ног… Рванул к себе автомат, застрелюсь!! У меня выхватили автомат… Кто-то сказал: "Майор без ног… Мне жалко майора…” Как я услышал слово "жалко”, у меня боль пошла по всему телу… Я услышал такую страшную боль, что стал выть…

У меня до сих пор привычка ходить только по дороге. По асфальту. По тропинке в лесу не пойду… По траве   боюсь ходить… Мягкая весенняя трава возле нашего дома, а мне все равно страшно. В госпитале те, у кого нет обеих ног, просились в одну палату. Нас собралось четыре человека… Возле каждой койки две деревянных ноги, всего восемь деревянных ног… На двадцать третье февраля, в День Советской Армии, учительница привела к нам девочек-школьниц с цветами. Поздравить. Они стоят и плачут. Два дня никто в палате  к еде не притрагивался. Молчали.

К одному родственничек заявился, тортом нас угощал:

- Все было зря, ребята! Зря! Но ничего: пенсию дадут, целыми днями телевизор будете смотреть.

- Пошел ты! - четыре костыля в него полетели.

Одного потом в туалете с петли снял… Обкрутил шею простыней, хотел на оконной ручке повеситься… Получил письмо от девочки: "Знаешь, "афганцы” уже не в моде…” А у него двух ног нет…

Над могилами повесьте таблички, выбейте на камнях, что все было зря! Скажите об этом мертвым…

Майор, командир горнострелковой роты






- Вернулась я оттуда с чувством, что хочу долго сидеть у зеркала… И расчесывать волосы…

Хочу ребенка родить. Пеленки стирать, слышать детский плач. А врачи не разрешали: "Сердце ваше не выдержит этой нагрузки”. Я не послушала… Девочку свою   рожала тяжело… Делали кесарево сечение, потому что начался сердечный приступ. "Но никто не поймет, - получила в больнице письмо от подруги, - что вернулись мы больные. Скажут : мол, это же не ранение…”

И никто, наверное,  сейчас не поверит,  как все для меня началось…Весною  восемьдесят второго года… Меня, студентку-заочницу университета (училась на третьем курсе филологического факультета) вызвали в военкомат:

- Нужны медсестры в Афганистане. Как вы к этому относитесь? Будете получать там полтора оклада. Плюс чеки.

- Но я учусь. - После окончания медицинского училища я работала медсестрой, но мечтала о новой профессии - хотела стать учительницей. Одни сразу находят свое призвание, а я первый раз ошиблась.

- Вы комсомолка?

- Да.

- Подумайте.

- Я хочу учиться.

- Советуем подумать. А нет, позвоним в университет, скажем, какая вы комсомолка. Родина требует…

В самолете Ташкент - Кабул моей соседкой оказалась девушка, которая возвращалась из отпуска:

- А утюг ты с собой взяла? Нет? А электрическую плитку?

- Я на войну еду.

- А, понятно, еще одна романтическая дура. Книжек военных начиталась…

- Не люблю я военные книжки.

- Зачем тогда едешь?

Это проклятое "зачем” будет меня там преследовать все два года.

И правда - зачем?

То, что называлось пересылкой, представляло собой длинный ряд палаток. В палатке "Столовая” кормили дефицитной гречкой и витаминами "Ундевит”.

- Ты - красивая девочка. Зачем ты здесь? - спросил пожилой офицер.

Я расплакалась.

- Кто тебя обидел?

- Вы обидели.

- Я?!

- Вы сегодня пятый, кто меня спрашивает– зачем я здесь?

Из Кабула в Кундуз - самолетом, из Кундуза в Файзабад - вертолетом. С кем ни заговорю о Файзабаде: да ты что? Там стреляют, убивают, короче - прощай! Посмотрела на Афганистан с высоты, большая красивая страна - горы, как у нас, горные реки, как у нас (я была на Кавказе), просторы, как у нас. Полюбила!

В Файзабаде я стала операционной сестрой. Мое хозяйство - палатка "Операционная”. Весь медсанбат располагался в палатках. Шутили: "Спустил с раскладушки ноги - и уже на работе”. Первая операция - ранение подключичной артерии у старой афганки. Где сосудистые зажимы? Зажимов не хватает. Держала пальцами. Коснулось шовного материала: берешь одну катушку с шелком, еще одну, и они тут же рассыпаются в пыль. Видно, лежали на складах еще с той войны, с сорок пятого года.

Но афганку мы спасли. Вечером заглянули с хирургом в стационар. Хотели узнать, как она себя чувствует? Она лежала с открытыми глазами, увидела нас… Зашевелила губами… Я думала: она хочет что-то сказать. Поблагодарить. А она хотела в нас плюнуть… Я тогда не понимала - они имеют право на ненависть… Почему-то ждала от них любви. Стояла окаменевшая: мы ее спасаем, а она…

Раненых привозили на вертолетах. Как услышишь гул вертолета, бежишь.

Столбик термометра застывает на отметке сорок градусов…Сорок градусов выше нуля! Бывало и пятьдесят…В операционной нечем дышать. Салфеткой еле успеваю вытирать пот хирургам, они стоят над открытыми ранами. Через трубочку от капельницы, продетую под маску, кто-нибудь из "нестерильных” медиков дает им попить. Не хватало кровезаменителей. Вызывают солдата. Он тут же ложится на стол и дает кровь. Два хирурга… Два стола… И я одна операционная сестра… Ассистировали терапевты. Они понятия не имели о стерильности. Мотаюсь между двумя столами. Вдруг над одним столом гаснет лампочка. Кто-то берет и выкручивает ее стерильными перчатками.

- Вон отсюда!

- Ты что?

- Вон!!

На столе лежит человек… У него раскрыта грудная клетка…

- Вон!!!

Сутки за операционным столом стоим, бывало, что и двое. То с боевых раненых везут, то неожиданно начнутся самострелы - в колено себе выстрелит или пальцы на руке повредит. Море крови… Не хватало ваты…

Тех, кто решался на самострел, презирали. Даже мы, медики, их ругали. Я ругала:

- Ребята гибнут, а ты к маме захотел? Коленку он поранил… Пальчик зацепил… Надеялся, в Союз отправят? Почему в висок не стрелял? Я на твоем бы месте в висок стреляла.

Клянусь, я так говорила! Мне они тогда казались презренными трусами, только сейчас я понимаю, что это, может быть, и протест был, и нежелание убивать. Но это только сейчас я начинаю понимать.

В восемьдесят четвертом… Возвратилась домой… Знакомый парень нерешительно спросил:

- Как ты считаешь: должны мы там быть?

Я негодовала:

- Если бы не мы, там были бы американцы. Мы - интернационалисты.

Как будто я могла это чем-то доказать.

Удивительно, как мало мы там задумывались. Видели наших ребят, покореженных, обожженных. Видели их и учились ненавидеть. Думать не учились. Поднималась на вертолете… Дыхание останавливалось от красоты!  У пустыни своя красота, песок не мертвый, он движется, живет. Расстилались горы, покрытые красными маками или какими-то неизвестными мне цветами… А я уже не могла любоваться этой красотой. Всем сердцем уже не могла. Мне больше нравился май, обжигающий своей жарой, тогда я смотрела на пустую, сухую землю с чувством мстительного удовлетворения: так вам и надо. Из-за вас мы тут погибаем, страдаем. Ненавидела!

Дни не помню…Помню раны… Раны огнестрельные, раны минновзрывные… Вертолеты садятся и садятся. Несут на носилках… Они лежат, прикрытые простынями, а по белому красные пятна ползут…

Думаю…У себя спрашиваю… Почему я только страшное вспоминаю? Была же дружба, взаимовыручка. И геройство было. Может, мне мешает та старая афганка? Сбивает меня… Мы ее спасли, а она хотела в лицо нам плюнуть… Я потом узнала… Ее привезли из кишлака, через который прошли наши спецназовцы… Никого живого не осталось, только она одна. Из всего кишлака. А если с самого начала, то из этого кишлака стреляли и сбили два наших вертолета. Обгоревших вертолетчиков вилами закололи… А если до самого конца, до самого… То мы не задумывались: кто первый - кто последний? Мы лишь своих жалели…

У нас послали на боевые врача. Он первый раз вернулся, плакал:

- Меня всю жизнь учили лечить. А я сегодня убивал… За что я их убивал?

Через месяц он спокойно анализировал свои чувства:

- Стреляешь и входишь в азарт: на, получай!

Ночью на нас падали крысы… Обтягивали кровати марлевым пологом. Мухи были величиной с чайную ложку. Привыкли и к мухам. Нет животного неприхотливее человека. Нет!

Девочки засушивали на память скорпионов. Толстые, большие, они "сидели” на булавках или висели на ниточках, как брошки. А я занималась "ткачеством”. Я брала у летчиков парашютные стропы и вытягивала из них нити, которые потом стерилизовала. Этими нитями мы зашивали, штопали раны. Из отпуска везла чемодан игл, зажимов, шовного материала. Сумасшедшая! Привезла утюг, чтобы не сушить на себе зимой мокрый халат. И электрическую плитку.

По ночам крутили всей палатой ватные шарики, стирали и сушили марлевые салфетки. Жили одной семьей. Мы уже предчувствовали, что, когда вернемся, будем потерянным поколением. Лишними людьми. Когда стали прибывать уборщицы, библиотекари, заведующие гостиницами, мы сначала недоумевали: для чего уборщица на два-три модуля или библиотекарь для двух десятков потрепанных книг? Зачем  тысячи женщин на этой войне? Для чего? Ну, понимаете…Интеллигентно не объясню… На литературном языке…А по простому, так только для одного… Чтобы мужчины не взбесились…Мы сами сторонились этих женщин, хотя они ни в чем не были перед нами виноваты.

А я там любила… У меня был любимый человек… Он и сейчас живет… Но мужа я обманула, когда выходила замуж, я сказала, что того, кого я любила, убили. Его не убили…Это мы убили нашу любовь…

- А встречалась ли ты с живым "духом”? - спросили у меня дома. - Он, конечно, с бандитской рожей и кинжалом в зубах?

- Встречала. Красивый молодой человек. Окончил Московский политехнический институт. А моему младшему брату представлялось что-то среднее между временем   гражданской войны и горцами из "Хаджи-Мурата” Толстого.

- А почему вы работали по двое-трое суток? Могли отработать восемь часов и идти отдыхать.

- Вы что! Не понимаете?!

Не понимают… А я знаю, что нигде не буду так необходима, как там. Хожу на работу, читаю книги, стираю. Слушаю музыку. Но того смысла жизни, который был там, здесь нет. Тут все в полсилы… В полголоса…

Медсестра






- Родила двоих сыновей, два дорогих мальчика…

Росли: один большой, второй маленький. Старший Саша в армию идет, а младший Юра в шестом классе.

- Саша, куда тебя посылают?

- Куда Родина прикажет, туда и поеду.

Говорю младшему:

- Смотри, Юра, какой у тебя брат!

Пришло солдатское письмо. Юра бежит ко мне с ним:

- Нашего Сашу на войну посылают?

- На войне убивают, сынок.

- Ты, мама, не понимаешь. Он вернется с медалью "За отвагу”.

Вечером с друзьями во дворе играют - воюют с "духами”:

- Та-та… Та-та… Та-та…

Вернется домой:

- Как ты думаешь, мама, война окончится раньше, чем мне исполнится восемнадцать лет?

- Я хочу, чтобы раньше.

- Повезло нашему Саше - героем будет. Пусть бы ты меня раньше родила, а его потом.

…Принесли Сашин чемоданчик, в нем синие плавки, зубная щетка, кусок смыленного мыла и мыльница. Справка об опознании.

- Ваш сын умер в госпитале.

У меня как пластинка в голове…Его слова: "Куда Родина прикажет, туда и поеду… Куда Родина прикажет, туда и поеду…”

Внесли и вынесли ящик, как будто в нем ничего не было.

Маленькие они были, зову: "Саша!” - бегут оба, зову "Юра!” - один и другой  отзывается.

Всю ночь сидела и звала:

- Саша! - Ящик молчал, ящик тяжелый, цинковый. Подняла наутро глаза -увидела младшего. - Юрочка, а где ты был?

- Мама, когда ты кричишь, мне хочется убежать на конец земли.

Прятался у соседей. С кладбища убежал, еле нашли.

Привезли Сашины награды: три ордена и медаль "За отвагу”.

- Юра, посмотри, какая медаль!

- Я, мама, вижу, а наш Саша не видит…

Три года, как сына нет, ни разу не приснился. Брючки его под подушку кладу, его маечку:

- Приснись, сынок. Приди повидаться.

Не идет. В чем я перед ним провинилась?

Из окна нашего дома видна школа и школьный двор. Дети там играют - воюют с "духами”. Только слышу:

- Та-та… Та-та… Та-та…

Лежу ночью и прошу:

- Приснись, сынок. Приди повидаться.

И один раз снится мне гроб… Окошечко там, где голова,  большое… Наклоняюсь поцеловать… Но кто там лежит? Это не мой сын… Кто-то черненький… Какой-то афганский мальчик, но на Сашу похожий… Сначала мысль: это он убил моего сына… Потом догадка: но и он же мертвый. И его кто-то убил. Наклоняюсь и целую через окошко… В страхе просыпаюсь: где я? Что со мной?

Кто приходил…С какой вестью…
Мать



 

Категория: Цинковые мальчики (избранное). Светлана Алексиевич |

Просмотров: 163
Всего комментариев: 0

"Сохраните только память о нас, и мы ничего не потеряем, уйдя из жизни…”







Поиск

Форма входа

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Copyright MyCorp © 2017 |