Вторник, 22.08.2017, 23:29 





Главная » Статьи » Цинковые мальчики (избранное). Светлана Алексиевич

Цинковые мальчики. Часть 11
 


- Всю жизнь я был военный… О другой жизни знал лишь по рассказам…

У профессиональных военных другая психология: справедливая война или несправедливая - не важно. Куда нас послали, там справедливая, нужная. Когда посылали, и эта война была справедливая. Мы так считали, я сам стоял среди солдат и говорил о защите южных рубежей, идейно подковывал. Два раза в неделю политические занятия. Разве я мог сказать: "Я сомневаюсь”. Армия не терпит свободомыслия. Вас поставили в строй, и отныне вы действуете только по команде. С утра до вечера.

Команда:

- Встать! Подъем!

Встали.

Команда:

- На зарядку стано-о-о-вись! Налево бегом!

Сделали физзарядку.

Команда:

- Разойдись по лесу. Пять минут оправиться.

Разошлись.

Команда:

- Стано-о-овись!!

Никогда не встречал, чтобы в казарме висел портрет… Ну, например, кого? Ну, Циолковского или Льва Толстого. Ни разу не видел. Висят портреты Николая Гастелло, Александра Матросова… Героев Великой Отечественной войны… Я однажды, еще молоденьким лейтенантом был, повесил у себя в комнате портрет (из журнала какого-то вырезал) Ромена Роллана. Заходит командир части:

- Кто это?

- Ромен Роллан, французский писатель, товарищ полковник.

- Немедленно убрать этого француза! У нас своих, что ли, героев не хватает?

- Товарищ полковник…

- Кругом марш на склад и вернуться с Карлом Марксом.

- Так он же немец?

- Молчать! Двое суток ареста!

При чем тут Карл Маркс? Я сам стоял среди солдат и говорил: куда, мол: годится этот станок? Он же заграничный. Куда годится эта машина с иностранной маркой? Она развалится на наших дорогах. Лучшее в мире - это все наше: наши станки, наши машины, наши люди. И только сейчас сам задумался: почему лучший станок не может быть в Японии, лучшие капроновые чулки - во Франции, лучшие девушки - на Тайване? А мне пятьдесят лет…

…Вижу сон, что я убил человека. Он встал на колени… На четвереньки… Голову не поднимал… Лица не видно, у них у всех одно лицо… Я спокойно в него выстрелил, спокойно увидел его кровь. Закричал я тогда, когда проснулся и вспомнил этот сон…

Здесь уже писали о политической ошибке, называли эту войну "брежневской авантюрой”, "преступлением”, а нам надо было воевать и умирать. И убивать. Здесь писали, а там гибли. Не судите, да не судимы будете! Что мы защищали? Революцию? Нет, я уже так не думал, я уже внутреннее разрывался. Но убеждал себя, что мы защищаем наши военные городки, наших людей.

Горят рисовые поля… Трассирующие пули зажгли… Трещит и быстро горит… Войне еще жара помогает… Дехкане(крестьяне) бегают, с земли подгоревшее собирают, жареное. Никогда не видел, чтобы афганские дети плакали… Хныкали… Дети легкие, маленькие. Сколько лет - не угадать. Широкие штанишки, из-под них ножки торчат.

Все время было чувство, что кто-то хочет тебя убить… Свинец глупый… До сих пор не знаю, можно ли к этому привыкнуть? А арбузы, дыни там с табурет величиной. Ткнешь штыком - разваливаются. Умирать так просто. Убивать труднее. О мертвых не говорили… Такие были правила игры, если так можно сказать… Собираешься в рейд, на дно чемодана - письмо жене. Прощальное. Я писал: "Засверлить мой пистолет и передать сыну”.

Начался бой, а магнитофон кричит… Забыли выключить… Голос Владимира Высоцкого:


В желтой жаркой Африке -

В центральной ее части,

Как-то вдруг вне графика

Случилося несчастье.

Слон сказал, не разобрав:

- Видно, быть потопу!.. -

В общем, так: один Жираф

Влюбился в Антилопу.


И душманы Высоцкого крутили. Многие раньше у нас учились, кончили советские институты. С советскими дипломами. Ночью из засады мы слышали и у них:


Мой друг уехал в Магадан.

Снимите шляпу, снимите шляпу!

Уехал сам, уехал сам,

Не по этапу, не по этапу.


Они смотрели в горах наши фильмы: о Котовском, о Ковпаке. Учились у нас воевать с нами… Партизанской войне…

Из карманов наших убитых пацанов я вытаскивал письма. Фотографии. Таня из Чернигова… Машенька из Пскова… Фотографии сделанные в провинциальных ателье. Все одинаковые. Наивные надписи на фото: "Жду ответа, как соловей лета”, "Лети с приветом, вернись с ответом”. Лежали у меня на столе, как колода карт… Лица простых русских девочек…

Не могу вернуться в этот мир… Жить…Просто жить…Тесно мне тут. Бунтует адреналин в крови. Не хватает остроты ощущений, презрения к жизни.Стал болеть…Врачи поставили диагноз: сужение сосудов. А у меня свой диагноз… Афганский… Мне нужен ритм, тот ритм, чтобы броситься в драку. Рисковать, защищать. Хочу и сейчас туда, но не знаю, что бы я там чувствовал…Нахлынут видения…Картинки… Разбитая, сгоревшая техника на дорогах… Танки, бэтээры… Неужели это все, что от нас там осталось?

Пошел на кладбище… Хотел обойти "афганские могилы. Встретила меня чья-то мать…

- Уходи, командир! Ты с сединой и ты - живой. А мой сынок в земле. Мой сынок еще ни разу не побрился.

Недавно умер мой друг, воевал в Эфиопии. Посадил в той жаре почки. Все, что он узнал, ушло с ним. А другой товарищ рассказывал, как попал во Вьетнам. Встречал и тех, кого в Анголу посылали, в Египет, в Венгрию в пятьдесят шестом, в Чехословакию в семьдесят восьмом… Разговаривали мы между собой… Все на дачах теперь редиску выращивают. Рыбу удят. И я теперь пенсионер. По инвалидности. В кабульском госпитале одно легкое удалили…Теперь второе стало барахлить…Но мне нужен ритм! Дело нужно! Слышал под Хмельницком есть госпиталь, там лежат те, от кого отказались родные и кто сам не захотел вернуться домой. Мне пишет оттуда парень: "Лежу без рук, без ног… Проснусь утром и не знаю, кто я: человек или животное? Другой раз мяукать или лаять охота. Сожму зубы…” Хочу к нему съездить…Дело себе ищу…

Мне нужен ритм, тот ритм, чтобы драка была. Но я не знаю, с кем мне драться. Я уже не могу стать среди своих пацанов и агитировать: мы - самые лучшие, мы - самые справедливые. Но я утверждаю, что мы хотели такими быть. Но не получилось. Другой вопрос - почему?  Почему опять не получилось…

Майор, командир батальона

- Мы перед Родиной чисты…

Я честно выполнил свой солдатский долг. Чтобы вы тут теперь не кричали… Не переворачивали и не пересматривали… А как быть с такими чувствами, как чувство Родины, долга? Родина для вас пустой звук?  Просто слова?  Мы чисты…

Что мы там захватили, что оттуда вывезли? "Груз двести” - гробы с нашими товарищами?  Что приобрели? Болезни от гепатита  до холеры, ранения, инвалидности? Мне не в чем каяться. Я помогал братскому афганскому народу. Убежден! Те, кто там со мной был, тоже искренние, честные ребята. Они верили в то, что пришли на эту землю с добром, что они не "ошибочные фронтовики” с "ошибочной войны”. А кому-то хочется  увидеть в нас наивных "дурачков”, пушечное мясо. Зачем? С какой целью? Ищут истину? Но не забудьте библейское. Помните, что Иисус на допросе у Пилата сказал:

- Я на то родился и на то пришел в мир, чтобы свидетельствовать об истине.

Пилат переспросил:

- Что есть истина?

Вопрос остался без ответа…

У меня своя истина… Своя! В нашей, может быть, наивной вере мы были девственно чисты. Нам казалось: новая власть дает землю и все должны с радостью брать ее. И вдруг… крестьянин не берет землю! Мол, кто ты такой, что можешь дать землю, когда она принадлежит Аллаху. Аллах отмеряет и дает. Нам казалось: мы построим МТС (машинно-тракторные станции), дадим им тракторы, комбайны, косилки, и вся жизнь их  изменится. Люди изменятся. И вдруг… они уничтожают МТС! Подрывают наши трактора, как будто это танки. Нам казалось: в век космических полетов смешно думать о Боге. Нелепо! Мы послали в космос афганского парня… Мол, глядите, он там, где ваш Аллах. И вдруг… непоколебимая цивилизацией исламская религия…Можно ли воевать с вечностью? Да мало ли что нам казалось! Но так было… Было… И это особая часть нашей жизни… Я берегу ее в душе, не хочу разрушать. И не дам замарать одним черным цветом. Мы там закрывали в бою друг друга. Попробуйте, станьте под чужую пулю! Это не забудется. А это? Как я возвращался… Я хотел вернуться домой "сюрпризом”, но страшно стало за маму. Позвонил:

- Мама, я - живой, я в аэропорту. - И там на другом конце провода, упала трубка.

Кто вам сказал, что мы проиграли там войну? Мы проиграли ее здесь, дома. В Союзе. А как красиво мы могли вернуться… Обожженные, опаленные… Много узнавшие и пережившие… Но нам не дали… Нам не дали здесь прав, не дали здесь дела. Каждое утро на обелиске (на месте будущего памятника погибшим воинам-интернационалистам)    кто-то вывешивает плакат: "Поставьте его у Генштаба, а не в центре города…” Мой двоюродный брат, которому восемнадцать лет, не хочет идти в армию: "Чьи-то глупые или преступные приказы выполнять? Стать убийцею?” На мои боевые награды смотрит косо… А у меня в его годы сердце замирало, когда дед надевал свой праздничный пиджак с орденами и медалями. Пока мы там воевали, мир переменился…

Что есть истина?

В нашей пятиэтажке живет старуха. Врач. Ей семьдесят пять лет. После всех сегодняшних статей, разоблачений, выступлений… после всей этой правды, которая на нас обрушилась, она помешалась… Выключает телевизор, когда выступает Горбачев. Открывает окно у себя на первом этаже и кричит: "Да здравствует Сталин!”, "Да здравствует коммунизм - светлое будущее человечества!” Я вижу ее каждое утро… Ее не трогают, она никому не мешает… А мне иногда страшно становится…

Но мы перед Родиной чисты…
Рядовой, артиллерист






- Звонок в дверь… Я выбегаю - никого. Ахнула: не сынок ли приехал?

Через два дня стучат в дом военные.

- Что, сына нет?

- Да, теперь нет.

Тихо-тихо стало. Опустилась в прихожей на колени перед зеркалом:

- Боже! Боже! Боженька мой!

На столе письмо лежало, которое не дописала:

"Здравствуй, сынок!

Прочла твое письмо и была рада. В этом письме уже ни одной грамматической ошибки. Две синтаксические, как и в прошлый раз: "по-моему” вводное слово, а союз "так как” - сложный. Это в предложении: "Я сделаю так, как сказал отец”, - нужна запятая. И во втором предложении: "По-моему, вам за меня не будет стыдно”, - тоже нужна запятая. Не обижайся на свою маму.

В Афганистане жарко, сынок. Старайся не простудиться. Ты всегда простужаешься…”

На кладбище все молчали, было много людей, но все молчали. Я стояла с отверткой, у меня не могли ее забрать:

- Дайте гроб открыть… Дайте сына  увидеть… - Цинковый гроб хотела отверткой открыть.

Муж пытался руки на себя наложить: "Не буду жить. Прости, мать, а жить я больше не буду”. Уговаривала его:

- Надо памятник поставить, плиткой обложить.

Он не мог спать. Говорил:

- Лягу спать, сын приходит. Целует, обнимает.

По старинному обычаю хранила буханку хлеба все сорок дней… После похорон… Через три недели она рассыпалась на мелкие куски. Значит, семья пропадет…

Развесила по дому все фотографии сына. Мне так легче, а мужу тяжело:

- Сними. Он на меня смотрит.

Поставили мы памятник. Хороший, из дорогого мрамора. Все деньги, что на свадьбу сыну собирали, на памятник пошли. Плиткой красной могилку обложили и цветы красные посадили. Георгины. Муж покрасил ограду:

- Все сделал. Сын обижаться не будет.

Утром проводил меня на работу. Попрощался. Прихожу со смены - он на веревке в кухне висит, как раз напротив фотографии сына, моей любимой.

- Боже! Боже! Боженька мой!

Вы мне скажите - герои они или нет? За что я такое горе терплю? Что мне поможет это горе перенести?  Один раз подумаю: герои! он не один там лежит… Сотни… Рядами  лежат на городском кладбище… Каждый праздник гремят там воинские салюты. Торжественные речи. Цветы несут. В пионеры там принимают… А другой раз проклинаю правительство, партию…Нашу власть…Хотя я-коммунистка.  Но я  хочу знать - за что? Почему  в цинк моего сына завернули? Себя проклинаю… Я - учительница русской литературы. Сама учила: "Долг есть долг, сынок. Отдать его надо”. Проклинаю всех , а утром бегу на могилку, прощения прошу:

- Прости, сынок, что  я так говорила… Прости…
Мать






- Получила письмо: "Не волнуйся, если нет писем. Пиши по старому адресу”. Два месяца молчания. Я не представляла, что он в Афганистане. Собирала чемодан, чтобы ехать к нему на новое место службы…

Он писал, что загорает, ловит рыбу. Прислал фотографию: сидит на ослике, колени на песке. Я ни о чем не догадывалась пока он не приехал первый раз в отпуск. Тут признался - с войны… Друг погиб… Раньше баловался с дочкой мало, у него не было особых отцовских чувств, может, потому, что она совсем еще маленькая. А тут приехал– часами сидит и смотрит на ребенка, а в глазах такая грусть, что мне страшно. Утром встанет, отведет ее в садик. Любил посадить на плечи  и нести. Жили мы в Костроме, город красивый. Вечером сам заберет. Ходили мы в театр, в кино, но больше всего ему хотелось сидеть дома. Смотреть телевизор. Разговаривать.

В любви стал жадным, ухожу я на работу или на кухне готовлю - ему и этого времени жалко: "Побудь со мной. Сегодня можно и без котлет. Попроси отпуск, пока я здесь”. Наступил день улетать, он специально опоздал на самолет, чтобы нам еще два дня побыть вместе.

Последняя ночь… Было так хорошо, что я расплакалась… Я плачу, он молчит, только смотрит-смотрит. Потом говорит:

- Тамарка, если у тебя будет другой, не забывай это.

Я:

- Ты с ума сошел! Тебя никогда не убьют! Я так тебя люблю, что тебя никогда не убьют.

Засмеялся.

Детей больше не хотел:

- Вернусь… Тогда родишь… Что ты с ними делать одна будешь?

Я научилась ждать. Но если я видела похоронный автобус, мне становилось плохо, готова была кричать, плакать. Прибегу домой, висела бы икона, стала на колени и молилась бы: "Спасите мне его! Спасите!”

В тот день я пошла в кино… Смотрю на экран и ничего не вижу. Внутри непонятное беспокойство: где-то меня ждут, надо куда-то идти, еле досидела до конца сеанса. В это время, видно,  шел бой…

Неделю я еще ничего не знала. Я даже получила два его письма. Обычно радовалась, целовала их, а тут разозлилась: сколько мне тебя еще ждать?!

На девятый день в пять часов утра пришла телеграмма, мне сунули ее просто под дверь. Телеграмма была от его родителей: "Приезжай. Погиб Петя”. Я сразу закричала. Разбудила ребенка. Что делать? Куда идти? Денег не было. Как раз в этот день должен был прийти его аттестат. Помню, завернула дочку в красное одеяло, вышла на дорогу - автобусы еще не ходят. Остановила такси.

- В аэропорт, - говорю таксисту.

- Еду в парк. - И закрывает дверцу.

- У меня муж погиб в Афганистане…

Молча выходит из машины, помогает сесть. Заезжаем к подруге, я отдалживаю деньги. В аэропорту нет билетов до Москвы, а мне страшно вынуть из сумочки телеграмму и показать. Вдруг это неправда? Ошибка? Вдруг… Главное - не произносить это вслух… Я плакала, все на меня смотрели. Посадили до Москвы в "кукурузник”. Ночью прилетела в Минск. Надо дальше, в Старые Дороги. Таксисты ехать не хотят, далеко - сто пятьдесят километров. Прошу. Умоляю. Один согласился: "Давай пятьдесят рублей, повезу”. Отдала ему все, что у меня осталось.

В два часа подъезжаю к дому. Все плачут.

- Может это неправда?

- Правда, Тамара. Правда.

Утром идем в военкомат. Ответ военный: "Когда привезут, тогда вам сообщим”. Ждем еще двое суток. Звоним в Минск: "Приезжайте, сами заберите”. Приезжаем, а в облвоенкомате говорят: "Его по ошибке увезли в Барановичи”. Это еще сто километров, у нас автобус не заправлен. В Барановичах в аэропорту никого из начальства нет, рабочий день закончился. В будке сидит сторож:

- Мы приехали…

- Вон там, - показывает рукой, - какой-то ящик. Посмотрите. Если ваш - забирайте.

В поле стоял грязный ящик, на нем мелом было написано: "Старший лейтенант Довнар”. Я оторвала доску в том месте, где в гробу окошечко: лицо целое, но небритый лежит и не умыл никто, гроб маловат. Запах… Невыносимый запах… Наклониться, поцеловать нельзя… Так мне вернули мужа…

Я стала на колени перед тем, что было когда-то самым дорогим. Самым любимым…

Это был первый гроб в деревне Языль Стародорожского района Минской области. У людей, помню, одно - ужас в глазах. Никто не понимал, что происходит. Поднесла дочку попрощаться, ей было четыре с половиной года. Она стала кричать: «Папа черный… Я боюсь… Папа черный…» Опустили гроб в могилу. Не успели рушники, на которых опускали, вытащить, как вдруг - страшный гром и град, помню, град, как белый гравий на цветущей сирени, хрустит под ногами. Сама природа была против. Я долго не могла уехать из его дома, потому что здесь была его душа… Его отец и мать… Его вещи: стол, школьный портфель, велосипед… Я за все, что  можно, цеплялась… Брала его вещи в руки…  Все в доме молчали. Мне казалось, что мать меня ненавидит: я живу, а его нет, я выйду замуж, а ее сына не будет. Она - хорошая женщина, но в те дни она была безумная. Взгляд тяжелый-тяжелый… Теперь она говорит: "Тамара, выходи замуж”. А тогда я боялась встречаться с ней глазами. Отец чуть с ума не сошел: "Такого парня угробили! Убили!” Мы с матерью его убеждали, что Петю орденом наградили… Афганистан нам нужен… Защита южных рубежей… Он не слушал: "Сволочи! Сволочи!”

Самое страшное было потом. Самое страшное… Привыкнуть к мысли, что мне не надо ждать, мне некого ждать. Но я долго ждала… Утром просыпалась мокрая от ужаса: "Петя приедет, а мы с Олеськой живем по другому адресу”. Никак не могла понять, что я теперь одна и буду одна. Я три раза в день заглядывала в почтовый ящик… Ко мне возвращались только мои письма, которые он не успел получить, со штампом "Адресат выбыл”. Я разлюбила праздники. Перестала ходить в гости. У меня остались только воспоминания. Вспоминалось лучшее… Самое первое…

Первый день мы с ним танцевали… Второй - гуляли в парке. На третий день нашего знакомства он предложил выйти за него замуж. У меня был жених. Заявление лежало в загсе. Я сказала ему об этом. Уехал и писал письма большими буквами на всю страницу: а-а-а-а-а!! А-у-у-у!! В январе обещал: приеду и поженимся. А я в январе замуж не хочу. Я хочу свадьбу весной! Во Дворце бракосочетаний. С музыкой, цветами.

Была свадьба зимой, в моей деревне. Смешно и наспех. На Крещенье, когда гадают, мне приснился сон. Маме утром рассказываю:

- Мама, я видела красивого парня. Он стоял на мосту и звал меня. На нем военная форма. Но когда я подошла к нему, он начал удаляться, удаляться и совсем исчез.

- Не выходи замуж за военного, одна останешься, - предсказала моя мама.

Он приехал на два дня.

- Пойдем в загс!! - С порога.

В сельсовете посмотрели на нас:

- Зачем вам два месяца ждать? Идите за коньяком.

Через час мы были мужем и женой. Метель на улице.

- На каком такси ты повезешь молодую жену?

- Сейчас! - Поднимает руку и останавливает трактор "Беларусь”.

Годами я видела сны, как мы встречаемся. Едем на тракторе. Тракторист сигналит, а мы целуемся. Восемь лет, как нет его… Восемь… Снится часто. Во сне я все время его умоляю: "Женись на мне еще раз”. Он меня отталкивает: "Нет! Нет!” Я его жалею не только потому, что это был мой муж. Какой мужик! Какой красивый мужик! Большое сильное тело. На улице на него, а не на меня оборачивались. Жалею, что не родила от него сына. А могла…Просила…Он боялся…Во второй раз  приехал в отпуск… Телеграмму не дал. Не предупредил. Квартира закрыта… У подруги день рождения, я - там. Он открыл дверь: громкая музыка, смех… Сел на табуретку и заплакал… Каждый день встречал меня: "Иду к тебе на работу, коленки дрожат. Как на свидание”. Вспоминаю, как мы поехали на речку, загорали, купались. Сидели на берегу и жгли костер:

- Ты наешь, как не хочется погибать за чужую родину.

А ночью:

- Тамарка, не выходи больше замуж.

- Почему ты так говоришь?

-    Потому что я тебя очень люблю. И не представляю, что ты будешь с кем-то…

Дни пролетали быстро… Появилось какое-то чувство… Мы даже отдавали дочь соседям, чтобы больше побыть вдвоем. Было не то чтобы предчувствие, но тень… Обозначилась тень… Ему оставалось еще полгода. Уже готовили замену в Союзе.

Иногда мне кажется, что я живу долго-долго, хотя воспоминания одни и те же. Я их наизусть выучила.

Дочка была маленькая, приходит из садика:

- Сегодня мы рассказывали про своих пап. Я сказала, что мой папа военный.

- Почему?

- Они же не спросили: есть он или нет? Они спрашивали, кто он?

Подросла. Когда я за что-нибудь на нее злюсь, советует:

- Выходи-ка ты, мамка, замуж…

- Какого бы ты хотела папу?

- Я хотела бы своего папу…

- А не своего какого?

- Похожего…

Мне было двадцать четыре года, когда я осталась вдовой. В первые месяцы подойди ко мне любой мужчина, тут же бы вышла замуж. С ума сходила! Не знала, как спастись. Вокруг прежняя жизнь: кто дачу строит, кто машину покупает, у кого-то квартира новая - нужен ковер, красная плитка для кухни… Красивые обои… Чужая нормальная жизнь… А я? А я, как рыба на песке воздух хватаю… По ночам задыхаюсь от слез… Мебель я только сейчас стала покупать. У меня не поднимались руки печь пироги.  Надеть красивое платье. Разве в моем доме может быть праздник? В сорок первом и сорок пятом у всех было горе, у всей страны. Каждый кого-то потерял. Знал, за что потерял. Бабы хором голосили. В кулинарном училище, где я работаю, коллектив сто человек. Я одна, у кого муж сегодня погиб на войне, о которой другие только в газетах читали. Когда в первый раз услышала по телевизору, что Афганистан - наш позор, хотела разбить экран. В тот день я второй раз мужа похоронила…

Пять лет я любила его живого и уже восемь лет люблю мертвого. Может я сумасшедшая… Я люблю его…

Жена






- Привезли нас в Самарканд…

Стоят две палатки, в одной - мы сбрасывали с себя все штатское, кто поумнее, успел по дороге куртку, свитер продать, купить вина напоследок, в другой - выдавали солдатское бэу (бывшее в употреблении) - гимнастерки сорок пятого года, "кирзачи”, портянки. Покажи эти "кирзачи” привыкшему к жаре негру - в обморок упадет. В слаборазвитых африканских странах у солдат легкие штиблеты, куртки, штаны, кепи, а мы строем, с песней, по жаре в сорок градусов - ноги варятся. Первую неделю на заводе холодильников разгружали стеклотару. На торговой базе таскали ящики с лимонадом. Посылали к офицерам домой, у одного я дом кирпичом обкладывал. Недели две крышу на свинарнике крыл: три листа шифера забьешь, два сплавишь за бутылку. Доски загоняли по цене: один метр - один рубль. Перед присягой два раза сводили на полигон, в первый раз дали девять патронов, в другой - мы бросили по гранате.

Построили на плацу и зачитали приказ:  направляетесь в ДРА для исполнения интернационального долга. Кто не желает - два шага вперед. Три человека вышли. Командир части вернул их в строй коленкой под зад, мол, проверяли ваше боевое настроение. Сухпаек на двое суток, кожаный ремень - и в путь. Вот такая вот штука… Я не расстроился. Для меня это была единственная возможность увидеть заграницу. Ну, и… И правда… Конечно… Мечтал, что привезу магнитофон, кожаный дипломат. До этого ничего интересного в моей жизни не случалось. Скучно жил. Летели в огромном              Ил - 76… Первый раз…Я  первый раз в самолете летел! Увидел в иллюминаторе горы…Безлюдную пустыню… Мы - псковские, у нас поляны и лесок. Высадились в Шинданде. Помню число, месяц - девятнадцатого декабря тысяча девятьсот восьмидесятого года…

Глянули на меня:

- Метр восемьдесят… В разведроту… Там такие нужны…

Из Шинданда -  в Герат. И там стройка. Строили полигон. Рыли землю, таскали камни под фундамент. Я крыл крышу шифером, плотничал. Некоторые даже не стреляли до первого боя. Есть хотелось все время. На кухне два пятидесятилитровых бачка: один для первого - капуста с водой, мяса не словишь, второй для второго - клейстер (сушеная картошка) или перловка без масла. На четверых ставили банку скумбрии с этикеткой: год изготовления тысяча девятьсот пятьдесят шестой, срок хранения один год и шесть месяцев. За полтора года я один раз перестал хотеть есть, когда меня ранили. А так все время ходишь и думаешь: где бы что достать, своровать, чтобы поесть? В сады к афганцам лазили, они стреляли. На мину можно напороться. Но так хотелось яблок, груш, каких-нибудь фруктов. Просили у родителей лимонную кислоту, они присылали в письмах. Растворяли ее в воде и пили. Кисленькая. Жгли себе желудки.

Перед первым боем… Включили Гимн Советского Союза… Говорил замполит. Я запомнил, что мировой империализм не дремлет, а дома нас ждут как героев.

Как я буду убивать, я себе не представлял. До армии занимался велоспортом, мускулы себе накачал такие, что меня боялись, не трогал никто. Я даже драки не видел, чтобы с ножом, кровью. Тут мы ехали на бэтээрах. До этого из Шинданда в Герат нас везли автобусом, еще один раз выезжал из гарнизона на ЗИЛе. На броне, с оружием, рукава закатаны по локти… Было новое чувство, незнакомое. Чувство власти, силы и собственной безопасности. Кишлаки сразу стали низкими, арыки мелкими, деревья редкими. Через полчаса так успокоился, что почувствовал себя туристом. Разглядывал чужую страну - экзотика! Какие деревья, какие птицы, какие цветы. Колючку первый раз увидел. И про войну забыл.

Проехали через арык, через глиняный мостик, который, к моему удивлению, выдержал несколько тонн металла. Вдруг взрыв - в передний бэтээр ударили в  упор из гранатомета. Вот уже несут на руках знакомых ребят… Одного без головы… Картонная мишень… Руки болтаются… Сознание не могло сразу включиться в эту новую и страшную жизнь… Приказ: развернуть минометы, "васильки” мы их звали - сто двадцать выстрелов в минуту. Все мины - в кишлак, откуда стреляли, в каждый двор по нескольку мин. Своих после боя по кускам складывали, соскребали с брони. Смертных медальонов не было, расстелили брезент - братская могила… Найди, где чья нога, чей кусок черепа… Медальоны не выдавали… Вдруг в чужие руки попадут… Имя, фамилия, адрес… Как в песне: "Наш адрес не дом и не улица, наш адрес - Советский Союз…” Вот такая вот штука!

Возвращались молча. Мы простые, убивать непривычно. В части успокоились. Поели. Почистили оружие. Тогда стали говорить.

- Косячок забьешь? - предлагали "деды”.

- Не хочу.

Я не хотел курить, боялся, что потом не брошу. К наркотикам быстро привыкаешь, нужна сильная воля, чтобы бросить. Потом все курили, иначе сдохнешь, нервы лопнут. Были бы наркомовских сто грамм, как в ту войну. Не полагалось… Сухой закон… А надо снять напряжение… Забыться… В плов травку сыпали, в кашу… Глаза - по полтиннику… Ночью видишь, как кошка. Легкий, как летучая мышь.

Разведчики убивают не в бою, а вблизи. Не автоматом, а финкой, штыком, чтобы тихо, неслышно. Я быстро научился это делать, втянулся. Первый убитый? Кого близко убил? Помню… Подошли к кишлаку, в бинокли ночного видения заметили: возле дерева светит маленький фонарь, стоит винтовка, и он что-то откапывает. Я отдал товарищу автомат, сам приблизился на расстояние прыжка и прыгнул, сбил его с ног. Чтобы не кричал, затолкал в рот чалму. Нож с собой не взяли, тяжело нести. Был у меня перочинный ножик, которым консервные банки открывали. Обыкновенный перочинный ножик. Он уже лежал… Оттянул за бороду и перерезал горло. После первого убитого… Как после первой женщины… Потрясение…  У меня это  быстро прошло. Все-таки я -  деревенский, курицу убивал, козу резал! Вот такая вот штука!

Был я на должности старшего разведчика. Выходили обычно ночью. С ножом сидишь за деревом… Они идут… Впереди - дозорный, дозорного надо снять. Снимали по очереди… Моя очередь… Дозорный поравнялся с тобой, чуть пропустишь и прыгаешь сзади, главное, схватить левой рукой за голову и горло вверх, чтобы не крикнул. Правой рукой - нож в спину… Под печень… И проткнуть насквозь… У меня потом был трофей… Японский нож, длина тридцать один сантиметр. Легко в человека входил. Поерзает и упадет, не вскрикнет. Привыкаешь. Психологически не так было трудно, как технически. Чтобы попасть в верхнюю косточку позвоночника… В сердце… Каратэ учились. Скрутить, связать… Найти болевые точки - нос, уши, над веком - точно ударить. Ткнуть ножом надо знать куда… Врываемся в дувал (двор за глиняным заборчиком): двое - у дверей, двое - внутри двора, а остальные осматривают жилье. Что нравится берем, конечно…

Один раз… Нервы сдали… Прочесывали кишлак. Обычно открываешь дверь и раньше, чем войти, - бросаешь гранату, чтобы на автоматную очередь не наскочить. Зачем рисковать, с гранатой вернее. Бросил гранату и захожу: лежат женщины, двое мальчиков побольше и один ребенок грудной. В какой-то коробочке… Вместо коляски…

Сейчас вспоминаю… Сейчас страшно…

Я вернулся домой, я хотел быть хорошим. Я вернулся слепой. Пуля снесла сетчатку с обоих глаз. Вошла в левый висок, в правый вышла. Различаю только свет и тени. Не вышло стать хорошим. Иногда у меня появляется желание перегрызть горло. Я их знаю… Тех, кому надо перегрызть горло… Тех… Кому жалко камня на могилы для наших ребят… Кому не хочется давать нам, инвалидам, квартиры: "Я вас в туда не посылал…” Кому наплевать на нас… Мы умирали там, а они по телевизору эту войну смотрели. Зрелище! Для них это было зрелище…

Я научился жить без глаз… Езжу по городу сам–  в одиночку в метро, сам на переходах. Сам готовлю, жена удивляется: готовлю вкуснее ее. Я никогда не видел свою жену, но знаю, какая она. Какой у нее цвет волос, какой нос, какие губы… Я слышу руками, телом… Мое тело видит. Я знаю, какой у меня сын… Пеленал его маленького, обстирывал. Сейчас ношу на плечах. Иногда мне кажется, что глаза не нужны. Вы ведь закрываете глаза, когда самое главное происходит, когда вам хорошо. Глаза нужны художнику, потому что это его профессия. А я ощущаю мир… Я его слышу… Для меня слово значит больше, чем  для вас, у кого есть глаза. Слово и линия. Звуки. Для многих я человек, у которого все позади: мол, отвоевался парень. Как Юрий Гагарин после полета. Нет, самое главное у меня - впереди. Я это знаю. Телу не надо придавать большее значение, чем велосипеду, а я в прошлом велосипедист, в гонках участвовал. Тело - это инструмент, станок, на котором мы работаем, не более. Я могу быть счастливым, свободным… Без глаз… Это я понял… Сколько зрячих не видят. С глазами я был больше слепой, чем сейчас. Хочется от всего очиститься. От всей этой грязи, в которую нас втянули. От своей памяти… Вы не знаете, как  жутко бывает ночью? Жуть наваливается…Я опять прыгаю  с ножом на человека… Примеряюся, где проткнуть… Человек мягкий, я помню что тело у человека мягкое… Вот такая вот штука! Вот…

Ночью страшно, потому что я вижу… Во сне я не слепой…
Рядовой, разведчик



 

Категория: Цинковые мальчики (избранное). Светлана Алексиевич |

Просмотров: 122
Всего комментариев: 0

"Сохраните только память о нас, и мы ничего не потеряем, уйдя из жизни…”







Поиск

Форма входа

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Copyright MyCorp © 2017 |