Среда, 25.04.2018, 07:58 





Главная » Статьи » Бортжурнал N 57-22-10 (избранное). Фролов Игорь Александрович

Демократическая республика Афганистан
 





        «классика утраченных иллюзий»


Бортжурнал N 57-22-10 (избранное).

  

Фролов Игорь Александрович


Демократическая республика Афганистан

Аэродром возле Шинданда, 1158 метров над уровнем моря, ВПП 2700х48 м. 302-я ОВЭ (Отдельная вертолетная эскадрилья - Ми-8МТ, Ми-24, прикомандированные Ми-6), работала на западной половине Афганистана. Сфера действия: по долготе - от иранской границы до высокогорного Чагчарана, по широте - от советской границы (Турагунди-Кушка) до самого юга Афганистана - пустынных Заранджа, Геришка, Лашкаргаха (Лошкаревки) и дальше.

Состав 302-й ОВЭ под командованием подполковника Швецова заменил "черную сотню Александрова” 22 декабря 1986, и закончил работу в ранге "дикой дивизии Швецова” 23 октября 1987 года.


Высадка на Меркурий  

Эскадрилья вторглась в Афганистан двумя частями. Первая, в которой был борттехник Ф., перемещалась кривым путем. Из Чирчика, погрузившись в недавно принятый к эксплуатации Ми-26, перелетели на ташкентский аэродром Тузель. Заполнили таможенные декларации - "золото, оружие, наркотики?" - и на "горбатом" Ил-76 через час полета они уже сорвались с чужих небес и падали почти отвесно, заваливаясь на левое крыло, - пассажирам было непонятно, трещит ли у них в ушах, или это разваливается, не выдерживая таких перегрузок, фюзеляж огромного самолета. Вытянув шею, борттехник Ф. увидел, как плывут в крохотном иллюминаторе сахарно искрящиеся на солнце вершины.

Сели, зарулили, выключились. Рампа открывалась медленно, словно заслонка подовой печи. Тот свет был так ослепителен, что прибывшие, стоя с чемоданами и сумками, щурились и поднимали ладони к глазам.

Их встречала толпа загоревших до черна мужиков. Мужики смотрели на прилетевшую замену со смесью восторга и нежности. Такой любви не видят женщины в мужских глазах. Новички спускались на солнечный бетон, вливаясь молочной струйкой в кофейную толпу. Над самолетом, падая и снова взмывая, носились два Ми-24 прикрытия четвертого разворота. Воющий рев железных крокодилов, резвящихся над замершим Илом, был песней счастья.

Борттехник Ф. огляделся. Он стоял в центре огромного кратера. Плоское дно его по всему горизонту окружали скалистые горы с разрывами на севере и юге, куда в обе стороны и выходила взлетно-посадочная полоса. Пейзаж был красно-желтым, но не марсианским. Опытный астроном-любитель Ф. знал - такое Солнце бывает только на Меркурии.

  

Небесная конница  

Борттехник Мухаметшин пошел другим путем. За день до отлета в Чирчике определили десять экипажей для перегона новых бортов в Афганистан. Только что под Кандагаром прошла операция, на которой, по слухам, кандагарцы потеряли сразу несколько бортов. Одни говорили - шесть, другие уточняли - девять. Говорили, что после такого шока вертолетчики не могут летать, что они психологически сломлены и что их хотят в полном составе вывести в Союз, заменить на новых. Говорили, что духи уже ждут пополнение и расставили по всему маршруту пролета зэгэушки.

- А вдоль дороги духи со "Стингерами" стоят, - смеялся над распускающими слухи старший лейтенант Шевченко, набивая патронами длинный сдвоенный магазин. Он мечтал поскорее перелететь границу и вступить в бой.

В назначенный час полностью заправленные и вооруженные вертолеты один за другим произвели взлет с разбега по-самолетному и взяли курс на юг.

Шли над Каракумами. Под носовым остеклением текла обычная пустыня - песчаная рябь, дюны, катышки верблюжьей колючки. И только историк-любитель борттехник Мухаметшин знал, что они мчатся над древней караванной дорогой - Великим Шелковым путем. По этому маршруту шесть веков назад конница Тамерлана совершала набеги на земли Герата и Багдада. Как любой уважающий себя тюрок, лейтенант Мухаметшин знал, что он есть отросток древа чингизидова, и его предки наверняка участвовали в походах Тамерлана.

"Если учесть, - думал борттехник, - что суммарная мощность двигателей десяти вертолетов равна сорока тысячам лошадей, а огневая мощь группы летающих колесниц просто божественна, сопоставима с Ваджрой - оружием Индры, то наш скромный полет на самом деле ничем не отличается от вторжения грозной армии Железного Хромца".

В Марах воздушное воинство обыскали на таможне. Погранцы изъяли все спиртное, которое и не прятали, полагая, что наступающий Новый год - святой повод. Бутылки расставили на полосе, и великодушные таможенники разрешили экипажам расстрелять их из своих пистолетов.

- Патроны у вас все равно не учитываются, - сказали они. - Вот и начнете войну, убив зеленого змия. И будете помнить нашу честность!

- Эх, - сокрушенно вздохнул старший лейтенант Шевченко, глядя на пенную лужу от своего шампанского, - Лучше бы эти честные его себе забрали, выпили за наше здоровье. А так просто добро переводить...

- Правильная воспитательная мера. Пить - здоровью вредить! - сказал лейтенант Мухаметшин. Он был категорически против вредных привычек.

- Командир, у нас в экипаже свой зам по политической объявился, - сказал Шевченко.- Что будем с ним делать?

- Ничего, - сказал командир. - Война его быстро вылечит!

Лейтенант Мухаметшин ничего не ответил, он только свернул в кармане фигуру из трех пальцев.

...Взлетели, пошли вниз по карте - точно по 62-му меридиану. Скоро песчаная равнина начала морщиться, собираться в складки, они становились все толще, все выше. Пошли в набор, карабкаясь по растущим горам. Кушку, крайний город Союза пролетали уже на "потолке". Качнули пилонами, прощаясь.

- Ну что, авиалейтенанты, - сказал командир экипажа. - Включаем вооружение, смотрим вниз внимательно, словно денежку потеряли. Поздравляю с началом, и дай нам Аллах вернуться в той же комплектации!..


Первый боевой

Прибывших летчиков разместили в палатках - старая эскадрилья еще несколько дней ждала "горбатого” (ИЛ-76), чтобы улететь в Союз, и, естественно, продолжала занимать "модули” (сборные щитовые бараки). Ночью грохало и ухало - по горам били гаубицы, над палаткой с шелестом пролетали снаряды, вот спустили воду в огромном унитазе - над головой, казалось, едва не касаясь брезента, с воем и гомоном пронеслась стая эрэсов "Града”. Никто не мог уснуть. (Через неделю, уже в модулях, никто не просыпался, когда по фанерным стенкам акустическими кувалдами лупила артиллерия, и от этих ударов с полок валились будильники и бритвенные принадлежности.)

Наутро 23 декабря лейтенант Ф. и лейтенант М. приняли борт №10. Старый его хозяин, беспрестанно улыбаясь, открывал и закрывал капоты, бегал кругами, пинал пневматики, хлопал ладонью по остеклению и, наконец, крепко пожав руки лейтенантам, со словами "не ссыте, машина хорошая, сильная”, унесся со стоянки, не оглядываясь.

После обеда, когда лейтенант Ф., которому выпало летать первую неделю, осматривал новоприобретенный борт, к машине подошли двое летчиков в выгоревших комбезах. Судя по их виду, оба были с большого бодуна - скорее всего, они вообще сегодня не спали, празднуя прибывшую замену.

- А где Андрюха? - спросил у борттехника летчик постарше. - Или он уже заменился?

Борттехник кивнул, надеясь, что летчики уйдут.

- Ну, что, брат, полетели тогда с тобой… - вздохнул старший, и оба летчика с трудом полезли в кабину.

Борттехник, ничего не понимая - первый день, предупреждать надо! - полез следом. Запустились, вырулили в непроглядной желтой пыли, запросились, взлетели.

- Садись за пулемет, друг, - сказал командир. - Наберем высоту, сядешь обратно. Летаем на потолке, чтобы "Стингер” не достал. Слава богу, это наш крайний вылет, отработали свое. Теперь ваша очередь.

С трудом набирали высоту. "Дохлая машина” - кривился командир. Борттехник с нагрудным парашютом сидел за пулеметом, и смотрел на желтую землю в пыльной дымке.

- Увидишь, если заискрит внизу - докладывай, увидишь вспышку - докладывай, увидишь дымный след - значит пуск, увидишь солнечный зайчик - значит машина бликует стеклами, - бубнил командир.

Набрав 3500, они вышли из охраняемой зоны и потащились на север, добирая высоту по прямой.

- Здесь пулемет не нужен, - сказал командир. - Садись на место.

Борттехник начал вылезать из-за пулемета. Развернуться не было возможности - нагрудный парашют цеплялся за пулемет, и борттехник понимал, что если он зацепится кольцом, то раскрытие парашюта в кабине никого не обрадует. Он приподнялся и занес правую ногу назад…

Но поставил он ее не на пол, а на ручку "шаг-газ” (находится слева от правой чашки и дублирует "шаг-газ” командира). Несмотря на то, что командир держал свой шаг-газ, его расслабленная похмельная рука оказалась не способна среагировать на неожиданное нападение слепой ноги борттехника. Ручка дернулась вниз, угол атаки лопастей упал, вертолет провалился.

- Еб, - спокойно сказал командир. - Прими ногу, брат, - мне и так тяжело…

Судя по внезапной легкости в телах, они падали.

Борттехник, у которого все скукожилось от страха, упершись левым коленом, соскочил назад, плюхнулся на свое откидное сиденье. Командир потянул шаг, придавили перегрузки, вертолет затрясся и пошел вверх.

Некоторое время молчали, закуривали.

- А все-таки я завидую борттехнику, - вдруг сказал правый летчик и посмотрел на командира. - У него целых два места. Хочет здесь сидит, хочет - за пулеметом.

- Но с другой стороны, - сказал командир, - если борттехник сидит, как сейчас, на своем месте, то при спуске на авторотации передняя стойка шасси, которая находится точно под сиденьем, пришпиливает борттехника к потолку. Если же он сидит за пулеметом - как на балконе, - то является мишенью для вражеских пуль.

- Это точно, - согласился правый. - А если прямо в лобовое остекление влетает глупый орел, то борттехник с проломленной грудной клеткой валяется в грузовой кабине. Да и в случае покидания вертолета мы с тобой выбрасываемся через свои блистера, а борттехнику нужно ждать своей очереди или бежать в салон к двери.

- В любом случае не успевает, - кивнул командир. - Наверное, поэтому потери среди борттехников намного выше, чем у других категорий летно-подъемного состава…

- Ну, все, командир, - сказал борттехник. - Останови, я прямо здесь выйду.

И все трое засмеялись.


Шапка, Лорка и голубое платье 

В самом начале войны с лейтенантом Ф. случилась крупная неприятность. У него кончились сигареты. Несмотря на предупреждение бывалых брать с собой месячный запас курева, беспечный борттехник Ф. захватил всего один блок болгарских. Он был уверен - через неделю им выдадут денежное довольствие. "Война войной, - говорил он скептикам, - а обед по расписанию". Но его гражданская вера в армейский порядок была в очередной раз посрамлена. Прошла неделя войны, минула вторая, началась третья, а зарплату в чеках Внешпосылторга (рубли здесь были недействительны) финчасть обещала выдать только в конце месяца.

Когда закончились свои сигареты, лейтенант Ф. перешел на чужие, потом - к постыдному "друг, оставь покурить", а вскоре опустился на самое дно - к бычкам. Единственный курящий в семиместной комнате фанерного модуля, однажды он сказал удивленным товарищам:

- Время бросать бычки и время собирать их...

И, расстелив на тумбочке листок, начал потрошить окурки, набранные им в курилке, когда там никого не было.

- О раб страстей, - осуждающе сказал непьющий и некурящий лейтенант Мухаметшин, - ты пал окончательно!

Борттехник Ф. не ответил. Он скрутил "козью ножку" и устремился на улицу - вдохнуть восхитительный дым ассорти.

Новый год прошел в полетах. В начале января борта №10 и №92 поставили в план на Фарах. Два майора - замкомэска и комзвена летели парой, прихватив с собой сталкера. Капитан Розенквит - борттехник с внешностью одесского докера - остался от предшествующего состава дослуживать до своей замены. Он знал здесь все, поэтому два майора взяли его с собой в Фарах для знакомства с обстановкой.

...Летели на юг. Шинданд лежит в самом изножье Гиндукуша, который вздымает свои хребты и пики на востоке. В южном направлении простирается каменистое плато, но через полчаса полета его начинает затягивать песками; дальше приливы песка переходят в барханное море, которое катит свои медленные волны до самой границы с Ираном. Вот на переходе камня в пески, в зеленой долине реки Фарахруд, среди скальных обломков, возле древней глиняной крепости, похожей на облизанную давно высохшим морем поделку великанского дитяти, - лежит глинобитный Фарах.

На его грунтовом аэродроме вертолеты встретила красная "тойота" с кузовом. В этот кузов капитан Розенквит покидал с тяжелым грохотом какие-то коробки, уселся на них, два майора втиснулись в кабину, и машина унеслась по пыльной дороге в сторону города. Штурманы и борттехники остались при вертолетах. Штурманы лежали на лавках 92-го борта, борттехники приняли горизонтальное положение на лавках "десятки".

- Сейчас Лёва им свои связи передаст, - сказал борттехник Молотилкин, тоже недавний студент, а теперь лейтенант-двухгодичник.

- С советниками? - спросил борттехник Ф.

- С какими советниками? С дуканщиками, - засмеялся Молотилкин. - Вон полный кузов товара. Сейчас сдадут, командиры будут знать, к кому потом возить.

- "Розенквит" в переводе с немецкого означает "тайный расчет", - подумав, сказал борттехник Ф.

- Ты немецкий учил?

- Нет, английский...

Растянувшись на скамейках, они вспоминали свой институт, искали общих знакомых. Так прошел час. И когда на умолкнувших борттехников начала наваливаться дрема, к борту приблизились два афганских солдата из аэродромной охраны. Просунув головы в дверь, осмотрели салон, заглядывая под лавки.

- Джем, конфет, печени? - спросил высокий.

- Нет ничего, еще не заработали, - развел руками лейтенант Молотилкин.

- Это! - показал один солдат на зимнюю шапку борттехника Ф., лежащую на дополнительном баке.

- А ключи от квартиры? - сказал борттехник Ф.

Вдруг за спиной солдата афганской армии возник чернокудрый капитан армии советской. Борттехники не слышали, как подъехала "тойота" - она высадила пассажиров у КДП, чтобы два майора познакомились с главным по аэродрому полковником Саттаром, а капитан пошел к бортам.

- Что, честь боишься продать? - спросил он у лейтенанта Ф. - Так честь, она в кокарде, а кокарды-то уже нет. У мужчины, не говоря уже о боевом офицере, должны быть деньги...

Первые дни, пока их не обмундировали, борттехник Ф. ходил в своей серо-голубой офицерской шапке, сняв золотистую кокарду, - на полевой форме не должно быть демаскирующих, блестящих на солнце деталей.

- Нахзми шумо, дуст? - спросил капитан солдата.

- Хуб! - сказал солдат, белозубо улыбаясь русскому великану. Капитан поднялся в салон, взял шапку борттехника Ф., показал ее солдату:

- Ду хазор?

- Не-е, - замотал головой солдат. - Хазор...

- А как же зима в горах? - сказал капитан. - Вашим братьям душманам холодно однако...

- Душман - враг! - улыбаясь, сказал солдат.

- Ладно, брат врага, - сказал Розенквит, - як хазор панч сад! - и он сунул шапку в руки солдату. Тот сразу надел ее на голову, достал из-за пазухи нетолстую пачку, отслоил несколько купюр и отдал капитану.

Капитан открыл мешочек из оранжевого перкаля, в котором, судя по выпирающим граням, были упакованы пачки афганей, сунул туда деньги солдата, достал из кармана купюру в пятьдесят чеков Внешпосылторга и протянул борттехнику Ф.

- Что это? - пораженный скоростью продажи его шапки, спросил борттехник Ф.

- Это первый урок свободного рынка и незаконных валютных операций, - сказал капитан. - Шапка, стоящая в военторге одиннадцать рублей, к тому же сильно бэушная, продана за полторы тысячи афошек дружественному афганскому воину, для которого теплая вещь зимой нужнее, чем джинсы "Монтана", которые ты сможешь купить в местном дукане за те же полторы тысячи. Чтобы ты понял свой навар, я отдал тебе чеками, по курсу один к тридцати. В Союзе эти полста чеков тебе обменяют возле "Березки" один к трем, на 150 рублей, то есть прибыль твоя составит больше тысячи процентов...

- Бред какой-то... - восхищенно сказал борттехник Молотилкин. - Получается, привези я сюда сто таких шапок, в Союзе можно купить "Волгу"?

- "Волгу" можно купить, правильно прокрутив ящик водки, - засмеялся капитан. - Но это вопрос ввоза-вывоза, потом поймете. Кстати, за эти полста чеков здесь можно купить бутылку водки, а в ташкентском аэропорту столько нужно сунуть в паспорте в кассу, чтобы тебе потом за рубли продали билет до дома. Такие вот парадоксы...

Борттехник Ф. был поражен этой простой, но могучей математикой рынка. Правда, его смущало то, что он так беспринципно позволил отдать в чужие руки родную шапку - облитую киселем в столовой, опаленную печкой эскадрильского домика на приамурском аэродроме, прокеросиненную, сколько раз служившую ему подушкой... Он вдруг ощутил, что продал сестру свою меньшую, и ему стало стыдно. И даже страшно - вспомнились бабушкины замечания - "не махай шапкой - голова заболит" или "не бросай шапку где попало - голову забудешь". Уж не знак ли это, что здесь он и оставит свою глупую и жадную голову?

Чтобы отвлечься, он начал думать, как, вернувшись на базу, пойдет в "чекушку", где продавщица Люда по прозвищу Глобус продаст ему блок сигарет "Ява", бутылку вишневой "Доны", пачку печенья, пачку конфет и, наверное, банку крабов. А потом он пойдет в книжный магазин и купит там черный двухтомник Лорки, чтобы, закрывшись после обеда на борту, читать, лежа на скамейке про Луну над Кордовой, курить, стряхивая пепел в открытый иллюминатор и запивая "Доной"...

Так он и сделал по прилете домой. По пути из продовольственного в книжный выкурил две сигареты подряд, и когда просил показать Лорку - да, Федерико Гарсию, вон черный на верхней полке, - голова его кружилась от первой с прошлого вечера дозы никотина. Стройная продавщица в голубом трикотажном платье, по слухам дружившая с кем-то из командования истребителей-бомбардировщиков, поднялась по стремянке, чтобы достать два томика сверху, и лейтенант увидел, как на платье, обтянувшем ее яблочно крепкие ягодицы, проступил рельеф узких трусиков. Под ложечкой его хлопком зажглась горелка и нежный огонь потек вниз, наполняя чресла.

Выйдя на улицу, он сунул руку в карман, пошелестел остатками денег и подумал, что в чемодане у него лежат новые хромовые сапоги - отличные хромовые сапоги, почти не ношенные и здесь совсем не нужные, которые стоят никак не меньше шапки...

Поздним вечером он сидел на лавочке за модулем, курил, отхлебывая из баночки голландский лимонад, и смотрел на почти полную Луну, встающую над штабным модулем. В темноте у штаба журчал маленький самодельный фонтанчик. Борттехник думал о девушке в голубом. И, хотя ветерок доносил от туалета запах лизола и хлорки, ему казалось, что ночь пахнет лимоном и лавром.

  

На пределе  

- По данным разведки, в район нашей дислокации пришла партия "Стингеров", - сказал на построении комэска. - Новейший американский переносной зенитно-ракетный комплекс, недавно в Баграме в один день сбили шесть бортов. Всему летно-подъемному составу утроить бдительность!

К вечеру, после утроения бдительности личным составом, находившимся в воздухе, было замечено два пуска.

- Это не "Стингеры" - говорили в курилке. - "Стрела" какая-нибудь. От "Стингера" так просто не уйдешь. Даже курсом на Солнце и при выключенном РЭО. Он, гад, просто на массу идет...

Говорили, что одна "двадцатьчетверка" ушла от "Стингера", сделав мертвую петлю, - но парусной "восьмерке" это не по силам.

Однажды все, кто был на аэродроме, наблюдали, как заходит на посадку пара - один из бортов тянул за собой черный дымный хвост.

- Над горами достали... - шелестела толпа у эскадрильского домика, глядя, как падают по спирали два вертолета, оставляя в небе над собой черные и серые клочья.

Оказалось, в полете возник пожар в отсеке обогревателя - просто загорелась печка. Но экипаж, поначалу доложивший на землю о поражении ракетой, продолжал утверждать, что пуск был, - а печка, ну да, сама загорелась, совпало так...

- От вашего страха, стало быть, воспламенилась, - смеялись вокруг, похлопывая по плечам.

- А вот и да! - отвечал экипаж. - Делали противоракетный маневр, могло керосином залить...

Слухи множились, тревога росла. Командование подумало и нашло выход. По стоянке забегал инженер, за ним техники катили тележку с новым оборудованием.

- А вот антистингер кому! - весело кричал инженер при виде встречающих его борттехников.

В кабины устанавливали по три маленьких кислородных баллона с масками - чтобы спокойно и уверенно, не теряя сознания, подниматься на самый потолок - на пять тысяч, где опасность быть захваченным "Стингером" минимальна.

- Маски с трех тысяч и выше не снимать! - говорил командир на каждом построении. Личный состав, вольно расходясь, брюзжал, что машины и так не тянут, а весной на жаре тяга еще упадет, к тому же в гористой местности карабкаться бесполезно - с гор все равно достанут.

- На предел надо падать, - все настойчивее говорили летчики. - Лучше стрелковое оружие, чем ракеты...

И тут, как по заказу, начались зимние градовые грозы. Одна из таких гроз застала пару майора Божко где-то у Кандагара. Они и взлетели раньше срока, потому что увидели, как на юге стремительно синеет и чернеет, как, гонимые ветром, шуршат по полосе, раздувая желто-серые капюшоны, гигантские пылевые кобры.

Убежать от малиново мерцающей тучи на высоте, где скорость мала, явно не получалось, и командир, сказав в эфир неизвестно кому: "Да пошли они в жопу!" - бросил машину вниз. Уши заложило до треска, гланды расплющило о нёбо. Вышли из пике у самой земли и понеслись, как две стрекозы, выпучив глаза. Пара удирала от грозового фронта, обдирая о рельеф воздушные подушки несущих винтов, взмывая и падая каменным блинчиком, пущенным по-над водой - и это был первый полет на пределе вертолетов нового состава 302-й эскадры. Тот, кто был тогда на стоянке, видел, как две блестящие на фоне растущей черной стены точки несутся к аэродрому, а стена неумолимо настигает их, вытягивая вперед пыльные лапы...

Когда пара зарулила на стоянку, тут же все накрыло ветреной тьмой, захлестнуло летучим песком, небо треснуло, и по лопастям, капотам, контейнерам, настилам с жестяным грохотом ударил крупный - с грецкий орех - град.

В тот же день пришло известие, что в одном из полков в полете вырвало штуцер кислородного баллона, и баллон полетал в отведенном ему закресельном пространстве, помяв на своем пути все железо, включая кресло. Говорили, причина была не в попадании пули, а в перепаде давления на спуске.

На следующий день кислородное оборудование сняли, а эскадрилья приступила к полетам на предельно малых высотах в не гористой местности.

- На высотах до тридцати метров земля создает помехи, препятствуя захвату цели головкой самонаведения ракеты, - говорил комэска на построении. - Ну а против автоматов, пулеметов и гранатометов противника есть бронеплиты, бронежилеты, мастерство пилотов и, конечно же, борттехников со своими пулеметами...

Летчики повеселели. Поставив радиовысотомер на три метра (ниже этой отметки в наушниках раздавался писк), они начали выглаживать ландшафт на максимальных скоростях.

Борттехник записывал в дневнике:

"Этот полет на переходе земли в небо пронзителен как утренняя одинокая труба в горах. Он будит солнце - но он управляем легчайшим наклоном тела, тончайшим движением руки. Для полноты чувств остается совместить в сознании бешеную скорость Земли и переднюю лапу машины и то, внезапно вспыхнувшее предположение, что сейчас Земля, вдруг приподнявшись на цыпочках, легко коснется этой лапы своей плешивой макушкой. На такой скорости, на этой дикой скорости ты даже не успеешь поджать, ты даже не успеешь расширить зрачки, ты не успеешь кри...".

Но, как это нередко бывает, для красоты прерванная на полуслове мысль продолжилась в жизнь. На следующий день случилось то, что должно было случиться.

- Скорее! - пробегая мимо борта №10, крикнул борттехник Лысиков. - Левушкин без ноги садится - шел на пределе, за бугорок задел передним колесом!

Когда борттехник Ф. прибежал к рулежке, вертолет капитана Левушкина медленно и полого снижался над стоянкой "свистков", приближаясь к месту посадки. Из кузова подкатившего КамАЗа (инженер спрыгнул с подножки) бойцы выбрасывали на бетон автомобильные шины. Инженер орал и махал руками, оглядываясь на растущий вертолет, который вибрировал, задирая нос, пер вперед голубым днищем с красной звездой, ветер его винта уже начал гнать волну песка и пыли, встречающие отворачивались и отплевывались, солдаты, пригнувшись, катили по бетону шины и громоздили их друг на друга. Вертолет завис, и все смогли увидеть, что откос передней стойки был оторван от днища, колесная пара самой стойки была вбита в днище и застряла там намертво.

Началась посадка. Вертолет опускали на пирамиду покрышек. Инженер майновал ладонями, а несущий винт резал воздух в двух метрах от его рук. Сминая пирамиду, покалеченный дракон опускал бешеный конус винта все ниже, поднимая хвост. Он вставал на колени, как ручное чудище перед хозяином, - и хозяин, видя, что винт сейчас вспилит-взроет бетон, кидал ладони вверх. Капитан Левушкин в кабине брал шаг-газ, и вертолет с натугой поднимал нос, опираясь хвостом на воздух...

В один из таких моментов борттехник Ф. тоже принял участие, подкатив вдвоем с солдатом еще покрышку, но поднимать ее, пыльную, не стал, чтобы не испачкать новый комбез.

И снова вертолет опускал нос. Из открытого правого блистера высунулся правак Левушкина лейтенант Кукушкин и, свесив тяжелую голову в зеленом ЗШ, пытался увидеть, как машина ложится подбородком на шины. Он слишком перегнулся, - шлем слетел с его головы, треснулся о бетон, подскочил, и его понесло, кувыркая, как зеленый горшок, ветром винта в сторону стоянки "свистков"...

Вертолет опускал и поднимал нос несколько раз, сминая добавляемые покрышки. И все равно, на торможении винта, уже медленную лопасть ловили руками, чтобы не чиркнула о бетон на выбеге.

Когда вертолет затих, уткнувшись мордой в покрышки, из него вышел хмурый Левушкин и молча ушел. Потом выскочил Кукушкин и побежал искать свой ЗШ.

- Зуб даю, - сказал кто-то, - Это правый ногу сломал, а отвечать будет командир...

Следом за экипажем из вертолета выбрался взвод солдат - летали на досмотр каравана. Солдаты были возбуждены - доставали из "разгрузок" сигареты, закуривали, оглядывались на подходящих, охотно рассказывали.

Рядом с борттехником Ф. стояли два бойца - они все время улыбались и подталкивали друг друга локтями.

- И как оно? - спросил борттехник. - Испугаться успели? Будь откос покрепче, точно не успели бы - только на небесах и поняли бы, как вас по континенту размазало...

- Я успел, товарищ лейтенант, - сказал один. - Скорость была что надо. Мы сидели, в иллюминаторы смотрели. Низко шли, аж все сливалось в глазах. И вдруг - бах! - удар снизу, мы аж подпрыгнули. Я подумал - мина! - и ждал, когда кувыркнемся...

- Ага, мина! - заржал второй. - Ты же не на броне катишь. Мина! Ты в окно смотрел. А я в пол. И представьте, тащ лейтенант, смотрю в пол, все гудит, я смотрю тупо так, уже почти сплю, и ту-ут ка-ак - трррах! И в полу - колеса! В морду резиновым воздухом аж вдарило! Горячим! Не, я не испугался, я приху... обалдел, короче. Помню, только, удивился: нихера себе, убрали шасси!

- Во баран, - сказал первый, - у "восьмерок" шасси не убираются!

- Так я же и говорю! - засмеялся второй радостно.


Железный Феликс

Через неделю непрерывных полетов жизнь на войне вошла в свою колею. Уже не болела голова от посадок в стиле "кленовый лист”, когда вертолет просто падает по спирали со скоростью 30 м/с, уши закладывает, а при их продувании (зажав пальцами нос) воздух сквозит из уголков глаз…

Личный состав из палаток переехал в модули. В комнатах гнездилось по пять-семь человек, старые помятые кондеры работали в основном в режиме вентиляции, гоня с улицы пыльный воздух. Но главной проблемой стали клопы - как и любая насекомая живность в этой местности (например, десятисантиметровые кузнечики) клопы были огромны. Насосавшись крови, клоп раздувался в лепешку диаметром с двухкопеечную монету. Ворочаясь в кровати, спящий вертолетчик давил насекомых, и утром, расчесывая укусы, с изумлением рассматривал на простыне бурые - уже величиной с пятак - кляксы. Возникла проблема частой смены постельного белья - спать на заскорузлых, хрустящих простынях было не очень приятно. Единственная стиральная машина не справлялась, стирали в больших армейских термосах для пищи. Эта процедура утомляла, да и в умывальной комнате на всех желающих не хватало места.

И вот под самый Новый год борттехнику Ф. повезло. С утра борт №10 загрузили под потолок разнообразным имуществом - теплыми бушлатами, коробками с тушенкой, консервированной картошкой, сухпаями, - но главной ценностью были тугие тюки с новым хрустящим постельным бельем. Все это добро в сопровождении двух пехотных офицеров вертолеты должны были забросить на высокогорный блок-пост.

Добра здесь было на три блок-поста. Борттехник уже знал, что часть имущества вернется с тем же бортом назад и пропадет в недрах войны, направленное куда надо умелыми руками вещевиков. Поэтому ни один борттехник не упустит шанс, везя уже наполовину украденный груз, кинуть на створки ящичек тушенки или того же сухпая.

Но теперь ему был нужен всего один тюк постельного белья. При торопливой разгрузке считать никто не будет, а если и спохватятся, то тюк сам закатился за шторку.

Но вылета все не давали. Близился обед. Борттехник начал чувствовать неладное. И предчувствия его не обманули. Прибежал инженер, приказал разгружать борт - срочно нужно досмотреть караван, только что обнаруженный воздушной разведкой. Барахло подождет. Инженер пригнал с собой двух солдат и лейтенанта М., с которым лейтенант Ф. не только делил в первый месяц борт №10, но и койки их стояли голова к голове.

Быстро разгрузили борт, складывая имущество в кучу прямо на стоянке возле контейнера. Досмотровый взвод уже пылил к вертолету. Борттехник, увидев, что двое солдат-помощников с голодными глазами стоят возле кучи и уходить явно не собираются, прогнал их.

- Слушай, Феликс, - сказал он лейтенанту М. - Мы сейчас улетим, и ты провернешь полезную операцию. Возьмешь один тюк с постельным бельем и незаметно сунешь его в контейнер. Если пехотинцы при погрузке спросят тебя, что и где, все вали на меня, - улетел, мол, не знаю, не ведаю. Потом отнесешь в комнату. Представляешь, теперь мы на весь год обеспечены чистыми простынями, а грязные будем на тряпки рвать.

Лейтенант М. молча выслушал и кивнул. Борттехник Ф. улетел на караван в хорошем настроении, предвкушая вечернюю баню, и сон на свежей простыне.

Когда пара вернулась, вещей на стоянке уже не было, лейтенанта М., естественно тоже. Борттехник Ф. заглянул в контейнер - тюк там не наблюдался. "Уже унес в модуль”, - подумал лейтенант Ф. и, улыбаясь, пошел домой.

- Ну, где? - спросил он, входя в комнату, у лежащего на кровати лейтенанта М.

- В Караганде! - злобно ответил лейтенант М. - Ничего не получилось.

- Что, застукали, что ли?

- Да при чем тут это! - махнул рукой лейтенант М. - Ну не смог я, понимаешь, солдатиков сграбить!


Территория Аллаха

…Тут в комнату вошел лейтенант Л., который вместе с лейтенантом Ф. летал на караван ведомым.

- Что такие грустные, дурики? - весело спросил он.

Лейтенант Ф. рассказал коротко и возмущенно о том, как они лишились новых простыней. Лейтенант М. лежал на кровати и молча смотрел в потолок.

- Подумаешь, херня какая, - сказал лейтенант Л. - Я сегодня нашел и потерял намного больше. На этом сраном караване, между прочим…

…На караван они вышли быстро - выпали из ущелья прямо на караванный хвост.

- Останови его, - сказал командир борттехнику Ф.

Борттехник положил длинную очередь вдоль каравана. Погонщики засуетились, верблюды, наталкиваясь друг на друга, останавливались.

Ведущий сел. Пока досмотровый взвод выгружался, караван снова колыхнулся и двинулся огромной гусеницей.

- Ну, что за еб твою мать, - сказал командир. - Успокой ты их!

Борттехник Ф. снова дал очередь - так близко к каравану, что пыль от пулевых фонтанчиков брызнула на штаны погонщиков. Караван замер, переминаясь. На него накинулись солдаты - ощупывали людей, стоявших с задранными руками, били прикладами по тюкам.

Ведомый, барражирующий над ними, сказал:

- Там в ущелье мешочек валяется, - что-то скинули бородатые. Присяду, посмотрю?

- Только осторожненько и быстро…

Ведомый присел недалеко от мешка, одиноко лежавшего в пыли. Борттехник лейтенант Л., прихватив автомат, побежал к мешку.

- Бегу, и думаю, - рассказывает лейтенант Л., - а чего это я бегу, мало ли что там? Останавливаюсь, поднимаю автомат, прицеливаюсь метров с пяти, нажимаю на спуск. И вот, когда пули уже отправились в полет, до меня доходит, какой я идиот! А что если в мешке мины? Не зря же скинули! Это конец! - пронеслось в голове. Пули вошли, что-то звякнуло, жизнь перед глазами понеслась. Стою - даже упасть не догадался. Тишина - в смысле, даже винтов не слышу. Но время идет, мешок лежит, я жив. Подхожу, развязываю, а там - чайники! Пять маленьких металлических чайников, три пробиты моими пулями. Покопался еще, достаю сверток, раскрываю, а в нем - ох, до сих пор сердце екает! - толстая пачка долларов!!! Я сразу вспомнил того бубнового туза в Чирчике - сбылось, думаю! Сунул сверток в карман, и назад. Доложил: так и так, одни чайники. Вы как раз караван шмонать закончили. Взлетели и домой. Летим, а я пачку в кармане щупаю, ликую - ну не меньше десяти тысяч! Начал думать: везти их в Союз контрабандой, или на чеки менять? Всю дальнейшую жизнь распланировал. Правда, очко играть стало - сейчас, думаю, на гребне удачи и завалят - недаром же туз бубен выскочил на вопрос - собьют ли меня? А тут все сошлось. Вот я перепарашился, пока назад перли. Прилетели, еле дождался, когда летчики ушли. Достаю, разворачиваю трясущимися руками, и вижу: стопка зеленых листков, в формате стодолларовых купюр - один к одному, но с арабскими письменами, да еще сшиты по одному торцу - молитвенник! Как я там проглядел? Уж лучше бы пару целых чайников взял - две тысячи афошек! А вы тут по каким-то простыням грустите…

- Значит, тебе сегодня досталось Слово Божие, - сказал лейтенант Ф. - Покажи хоть, как оно здесь выглядит.

- Да выкинул я его нахуй, это слово, - махнул рукой лейтенант Л. - В окоп с гильзами.

- Ну и зря! - вдруг вскочил лейтенант М. - Как мусульманин должен заявить, что здесь мы находимся на территории Аллаха. И если он посылает тебе свое Слово, а ты его выкидываешь, то тебе, - переходя на крик, закончил Феликс, - действительно пиздец!

- А туз бубен - не обязательно деньги, - добавил лейтенант Ф. - Это - ценные бумаги вообще…

Лейтенант Л. растерянно перевел взгляд с одного на другого, хлопнул себя по лбу, и, пробормотав "вот блин!”, выбежал из комнаты.


Война окончена, все свободны

15 января 1987 года. На утреннем построении до личного состава было доведено, что в ДРА объявлена политика национального примирения.

- С сегодняшнего дня война окончена, - сказал замполит (в строю прокатился смешок). И нечего смеяться - устанавливается перемирие, а это означает, что мы зачехляем стволы. Плановые задания выполнять продолжаем, но первыми огня не открывать. (Строй возмущенно загудел). И нечего возмущаться - это приказ командующего армией!

Борт №10 был запланирован на ПСО (поисково-спасательное обеспечение, иными словами - прикрытие истребителей-бомбардировщиков, на тот случай, если их собьют). По вчерашнему плану пара "свистков” должна была отработать бомбами по обнаруженному складу боеприпасов, но сегодня, в связи с внезапным перемирием, она была переориентирована на воздушную разведку.

Вылетели в район работы за полчаса до "свистков”, добрались, заняли зону ожидания над куском пустыни между гор, пустились галсировать, не приближаясь к горам. (Эскадрилья Швецова, в отличие от предшественников, быстро "упала на предел” - летали в нескольких метрах над землей - "Стингеры” не захватывали цель ниже 30 метров, опасность от стрелкового оружия возрастала, зато была скорость, маневренность и полная зарядка нурсами четырех или даже шести блоков).

Примчались "свистки”, отщелкали, и умчались, издевательски пожелав "вертикальным” доброго пути домой.

- Торопиться не будем, - сказал командир ведомому. - Местечко хорошее для коз - надеюсь, с ними у нас перемирия нет?

Пошли вдоль узкого речного русла, надеясь выгнать из прибрежных кустов джейрана. Увлекшись, приблизились к горам. Вдруг впереди, на выходе из ущелья, показалось облачко пыли.

- Командир, машины! - сказал правый. Он достал бинокль, высунулся из блистера, пересчитал. - Пять крытых грузовых. Что будем делать?

Командир поднял вертолет повыше, запросил "точку”:

- "Пыль”, я - 832-й. Наблюдаем пять бурбухаек. Идут груженые. Азимут 60, удаление 90. Надо бы досмотровую группу прислать…

- 832-й, вас понял, - ответила "Пыль” и замолчала.

Молчание было долгим. В это время машины заметили вертолеты, повернули, и пустились наутек, прикрываясь желтой завесой.

- "Пыль”, они нас заметили, уходят, - воззвал командир.

- Понял вас, 832-й, - проснулась "Пыль”. - Э-э, тут спрашивают, может, подлетите, посмотрите, что везут?

- Да вы что, перегрелись? - возмутился командир. - Кто еще там спрашивает? Я "свистков” обслуживал, у меня один доктор на борту - его, что ли, высадить с уколом? Пришлите группу, или разрешите работу - "бородатые” едут на полных грузовиках вне разрешенных дорог, да еще и убегают.

- 832-й, - строго сказал чужой голос, - пе-ре-ми-ри-е! Аккуратно надо. Без лишнего шума…

- Клали они на ваше перемирие! Так мне работать или нет?

- Ну, это, - неуверенно сказала "Пыль”, - на ваше усмотрение, 832-й. Но только если они первыми начнут…

- Вас понял, "Пыль”!.. - и, выдержав секундную паузу, - Да они уже начали!..


Товарищ пулемет

1. Все под контролем

Раннее, очень раннее утро. Опять ПСО. Пара пришла к месту работы, когда солнце только показалось над верхушками восточных гор. Борттехнику Ф. после подъема в полчетвертого и после плотного завтрака страшно хочется спать. Он сидит за пулеметом и клюет носом. Особенно тяжело, когда пара идет прямо на солнце. Летчики опускают светофильтры, а беззащитный борттехник остается один на один со светилом. Жарко. Он закрывает глаза и видит свой комбинезон, который он стирает в термосе. Горячий пар выедает глаза…

Разбуженный очередью собственного пулемета, борттехник отдергивает руки. Он понимает, что, мгновенно уснув, попытался подпереть голову рукой и локтем надавил на гашетку. Впереди, чуть слева идет ведущий. Борттехник испуганно смотрит, нет ли признаков попадания. Вроде все спокойно.

- Ты чего палишь? - говорит командир, который не понял, что борттехник уснул. - Увидел кого?

- Да нет, просто пулемет проверяю, - отвечает борттехник.

- Смотри, ведущего не завали…

- Все под контролем, командир!


2. На пленэре

Пара идет над речкой, следуя за изгибами русла. Вплотную к речке, по ее правому берегу - дорога. Борттехника Ф. сидит за пулеметом и смотрит на воду, летящую под ногами. Вдруг его озаряет мысль. Он нагибается и поднимает с парашютов (уложенных на нижнее остекление для защиты от пуль) фотоаппарат ФЭД. Склонный к естественным опытам борттехник желает запечатлеть пулеметную очередь на воде.

Правой рукой он поднимает фотоаппарат к глазам, левой держит левую ручку пулемета - большой палец на гашетке. Задуманный трюк очень сложен - один глаз смотрит в видоискатель, другой контролирует ствол пулемета, левая рука должна провести стволом так, чтобы очередь пропорола воду на достаточно длинное расстояние от носа машины, а правая рука должна вовремя нажать на спуск фотоаппарата, чтобы зафиксировать ряд фонтанчиков.

Борттехник долго координирует фотоаппарат и пулемет, пытаясь приспособиться к вибрации, ловит момент, потом нажимает на гашетку пулемета, ведет стволом снизу вверх и вправо (помня о ведущем слева) - и нажимает на спуск фотоаппарата.

Прекратив стрельбу и опустив фотоаппарат, он видит, - справа, на дороге, куда почему-то смотрит ствол его пулемета, мечется стадо овец, и среди них стоит на коленях пастух с поднятыми руками.

"Блин! - думает борттехник. - Сейчас получу!”

- Молодец, правильно понимаешь! - говорит командир. - Хорошо пуганул духа! Их надо пугать, а то зарядят в хвост из гранатомета…


3.   Лиса и воробей

Степь Ялан возле Герата. Пара "восьмерок” возвращается с задания - завалили нурсами несколько входов в кяриз - подземную речку, которая идет к гератскому аэродрому. Машины медленно ползут вдоль кяриза, ища, куда бы еще запустить оставшиеся эрэсы. Вдруг дорогу ведущему пересекает лиса - и не рыжая, а палевая с черным.

- О! Смотри, смотри, - кричит командир, майор Г., тыча пальцем. - Чернобурка! Мочи ее, что рот раззявил! Вот шкура будет!

Борттехник открывает огонь из пулемета. Вертолет сидит на хвосте у мечущейся лисы, вьется змеей. Борттехнику жалко лису. К тому же он понимает, что пули калибра 7,62 при попадании превратят лисью шкуру в лохмотья. Поэтому он аккуратно вбивает короткие очереди то ближе, то дальше юркой красавицы.

- Да что ты, блядь, попасть не можешь! - рычит командир, качая ручку.

Правак отодвигает блистер, высовывается, начинает палить из автомата. Но лиса вдруг исчезает, - она просто растворяется среди камней.

- Эх ты, мазила! - говорит майор Г. - Я тебе ее на блюдечке поднес, ножом можно было заколоть. А ты…

- Жалко стало, - сознается борттехник.

- Да брось ты! Просто скажи, - стрелок хуевый.

Борттехник обиженно молчит. Он достает сигарету, закуривает. Вертолет набирает скорость. Облокотившись локтем левой руки на левое колено, борттехник курит, правой рукой играя снятым с упора пулеметом. Впереди наискосок, по дуге мелькает воробей. "Н-на!” - раздраженно говорит борттехник и коротко нажимает на гашетку, не меняя позы. Двукратный стук пулемета - и…

…брызги крови с пушинками облепляют лобовое стекло!!!

Ошеломленный этим нечаянным попаданием, борттехник курит, не меняя позы. "Бог есть!”, - думает он. Летчики потрясенно молчат. После долгой паузы майор Г. говорит:

- Вас понял, приношу свои извинения!


4.  Звуки войны

Борттехник М. полетел ведущим в Турагунди. Пилотировал машину капитан Кезиков, педантичный, интеллигентный офицер, - от него никто никогда не слышал слова экспрессивнее чем "идиот”.

На борту было несколько полковников, и Кезиков, уважавший военную карьеру и старших по званию вообще, решил продемонстрировать своим высоким пассажирам, что и он, несмотря на принадлежность к авиации, службу понимает правильно.

Миновали Герат. Кезиков обратился к борттехнику М.:

- Пойди, Феликс, открой кормовой люк и посиди там за пулеметом, чтобы полковники видели, что у нас и хвост прикрыт. - И прибавил: - Пожалуйста…

Борттехник М., ругая про себя педантичность командира (зачем прикрывать хвост, если его прикрывает ведомый?), отправился на корму. Прошел мимо полковников, открыл люк, выставил в него кормовой пулемет, подсоединил фишку своего шлемофона к бортовой сети и доложил командиру, что позицию на корме занял.

Полковники настороженно следили за его действиями.

- Что пассажиры? - спросил Кезиков.

- На меня смотрят, - ответил борттехник.

- Если спросят, что ты там делаешь, скажи, командир приказал прикрыть хвост, поскольку район опасный. Сам знаешь, позавчера тут духовскую "восьмерку” завалили.

Борттехник, сидел на перевернутом цинке, и, сгорбившись, смотрел на летящий в люке пейзаж. Сидеть было неудобно, однообразие серо-желтого кусочка несущейся в люке суши раздражало. Для разнообразия борттехник решил проверить пулемет. Он нагнулся, сделал вид, что куда-то целится, и нажал на спуск…

Звук пулемета в летящем вертолете (когда шумят двигатели и ствол за бортом) не громче стука швейной машинки. Но сейчас в наушники ударил разрывающий грохот. Оглушенный борттехник понял, что забыл выключить СПУ, и пулеметная очередь через его ларинги многократно усиленная попала в бортовую сеть.

Ужасная тишина в наушниках…

- Феликс, ты что, охуел?! - вонзился в уши борттехника визг. - Что молчишь, блядь, или это ты застрелился? Ты нам чуть перепонки не раскроил. Так и ебануться недолго! Закрывай нахуй люк, мудозвон, возвращайся!

Самым страшным в этой тираде было то, что ее тонким голосом прокричал интеллигентный и тихий капитан Кезиков.

Обиженный борттехник втянул пулемет, закрыл люк и пошел в кабину.

- Что случилось? - спросил один из полковников. - Почему стреляли?

- Так война же, товарищ полковник! - мрачно ответил борттехник М.

Когда прилетели, капитан еще полчаса нудно распекал борттехника. В конце, решив, что борттехник все понял и больше так делать не будет, командир сказал:

- Ты уж извини Феликс, что я матом. Но, ей-богу, я решил, что в нас ракета попала. Ну а в последние секунды жизни, сам знаешь, не до самоконтроля. Когда понял, что это ты, а не ракета, уже не смог остановиться. Как понос, понимаешь, вылетело…




 

Категория: Бортжурнал N 57-22-10 (избранное). Фролов Игорь Александрович |

Просмотров: 12
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:

"Сохраните только память о нас, и мы ничего не потеряем, уйдя из жизни…”







Поиск

Форма входа

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Copyright MyCorp © 2018 |