Четверг, 15.11.2018, 19:56 





Главная » Статьи » Бортжурнал N 57-22-10 (избранное). Фролов Игорь Александрович

Курить охота
 


Курить охота

Пара высаживает спецназ в районе боя. Пока ведущий, высадив группу, забирает раненых, ведомый борт №10 работает по духовской позиции. Заходя на второй круг, экипаж ведомого наблюдает, как борттехник ведущего, прапорщик по прозвищу Киса бежит вверх по склону, на вершину. Там, на переднем крае, растянувшись в цепь, лежат бойцы. Прапорщик Киса взбегает на вершину, нагибается, спрашивает что-то у лежащего солдата. Разгибается, идет к следующему, опять спрашивает, идет дальше.

- Что он делает? - изумленно говорит Трудов. - Его же сейчас снимут!

Он разворачивает вертолет на месте и обрушивает на соседнюю горушку, где засели духи, оставшиеся нурсы. Борттехник Ф. помогает пулеметным огнем.

Тем временем, неспешно пройдя всю цепь, прапорщик разочарованно разводит руками и возвращается на борт.

Дома прапорщика Кису спросили, зачем он расхаживал под огнем противника в полный рост.

- Та под каким таким огнем? - удивился Киса. - Сигаретку хотел стрельнуть, а они все некурящие оказались!


Воспитание борттехника

Педантичный и правильный капитан К. имел среди борттехников репутацию несчастливого летчика. В том смысле, что почти каждый полет с ним обязательно протекал напряженно, с неприятными эксцессами самого разного характера. Поэтому, когда вечером борттехник Ф. узнал, что завтра ему предстоит полет с капитаном К., он, конечно же, расстроился. Но поделать ничего было нельзя - не заявлять же, что капитан К. - летающая дурная примета - причем не для себя, а для других членов экипажа.

Утром борттехник Ф. проспал. Его разбудил капитан К. Он застал спящего борттехника врасплох, войдя в комнату в полном снаряжении, сияя румянцем умытого лица.

- Ты что лежишь? Нам же борт еще опробовать нужно, - сказал он.

- Да я уже опробовал, - пошутил, поднимаясь с кровати, борттехник.

- Когда? - удивился К.

- Вчера вечером, - продолжил шутку борттехник.

(Необходимое пояснение: пробный запуск двигателей с целью проверки работы всех систем вертолета производится в день вылета. Само собой, на пробном запуске должны присутствовать все три члена экипажа, но обычно хватало командира и борттехника.)

Капитан К. ушел. Борттехник, позавтракав, взял оружие и пошел на свой борт на опробование. В ожидании экипажа он улегся на лавку в салоне, и задремал. Через час прибежал капитан К. и полез в кабину с криком "полетели”.

- А опробование? - удивился борттехник.

- Ты же сказал, что опробовал! - еще больше удивился К.

- Ну, е-мое! - сказал борттехник. - Когда и как? Я бы, конечно, с удовольствием, но один не имею права.

- Действительно, - растерянно сказал К. - Так это была шутка? Ну и шутки у тебя, я даже поверил. Давай тогда сейчас быстро опробуем, пока пассажиры не подъехали…

Рейс был почтовым. По пути в Турагунди пара села на 101-ю площадку (101-й полк, дислоцированный перед Гератом). Выключили двигатели, ждали, когда привезут секретную почту. Наконец, почту подвезли. Офицер с портфелем занял свое место в салоне ведущего. Там уже сидел почтальон из Шинданда с тремя бумажными мешками писем.

Экипаж в кабине, запуск двигателей. Борттехник Ф. нажал кнопку вспомогательного турбоагрегата АИ-9В (в народе - "аишка”). Сзади в хвостовой балке раздался громкий щелчок, но дальнейшего нарастающего воя не было. После нескольких секунд нештатной тишины капитан К. предположил:

- Аишка сгорела?

Борттехник пожал плечами.

- Ты масло давно проверял? - спросил командир.

- Да вчера как раз, - привычно соврал борттехник и полез наверх. Пока он пробирался по правому борту к аишке, капитан К. пробежал по левому и оказался у капотов турбоагрегата раньше борттехника.

Борттехник, расстроенный не столько неожиданной прытью капитана, сколько его чрезмерной любознательностью, открыл капоты.

Такой подлости он не ожидал. Над масломерным стеклом, на заглушке горловины висела заводская свинцовая пломба! Иными словами, крайний раз масло было залито на заводе и к настоящему моменту иссякло.

- Ну, ты и фокусник! - восхищенно прокомментировал командир открывшийся вид. - "Вчера”!

Масло на борту было, и борттехник быстро восполнил недостачу. Но, оказалось, при попытке "сухого” запуска перегорел предохранитель на электрощите, который находился в хвостовой балке. Конечно же, запасного предохранителя у борттехника Ф. не было. Отсутствовал запасной предохранитель и на ведомом борту.

- Попробуй отверткой, - посоветовал командир. - И давай живей, торчим тут, как два тополя… Позавчера вон трубопровод за 101-м рванули…

Борттехник взял отвертку, поднялся по стремянке в люк хвостовой балки, сунул отвертку в контакты для предохранителя, но держать рукой не решился. Спустился вниз, крикнул праваку:

- Запускай!

Правак нажал кнопку. В люке бабахнуло, отвертка с грохотом вылетела в грузовую кабину и подкатилась к ногам секретчика. Он поднял ее, с интересом рассматривая малиновое жало.

Борттехник побежал на ведомый борт, который уже запустился и молотил в ожидании ведущего.

- Давай, снимай свой предохранитель, я его к себе поставлю, - сказал он хозяину борта, борттехнику Л.

- Что я, больной? - удивился борттехник Л. - Сам снимай.

Борттехник Ф. залез в темную ревущую балку, потея от жары и страха (под его руками потрескивало напряжение в десятки тысяч вольт) снял крышку щитка, взял предохранитель двумя влажными пальцами за стеклянную середину. Его тут же пронзило судорогой, и с нецензурным криком он слетел со стремянки на пол. Чертыхаясь, взял сухую тряпку, обмотал ею руку, кое-как вырвал скользкий предохранитель и понесся на свой борт.

Запустились, полетели. Сели в Турагундях, выключились. Через час, при запуске, борттехнику пришлось проделать ту же процедуру в обратном порядке - запустить свою аишку, выдернуть предохранитель (два удара током, несмотря на тряпку), вставить его в родное гнездо.

Потом опять была посадка на 101-й площадке - и опять выключились, дожидаясь подвоза раненых из 12-й дивизии, и опять на запуске борттехник трясущимися руками вынимал злокусачий предохранитель.

- Хороший полет получился, полезный, - сказал капитан К.. - У дикого животного породы "борттехник” был выработан условный рефлекс к порядку.

Но, конечно, он ошибался. Дикое животное твердо знало, что все случившееся - результат присутствия на борту несчастливого капитана К.


Золотой маршрут

Каждый полет в Чагчаран, на сопровождение Ми шестых с грузами был мучением для "восьмерок”. Ползли на высоте 4000 метров, прямо над снежно-скальными вершинами, на которых встречались не только горные козлы, но и отряды вооруженных людей. Чуть ниже, в горных распадках стояли в укрытиях зенитные горные установки и крупнокалиберные пулеметы ДШК, поэтому вертолетам приходилось тащится по самым вершинам. И самое обидное - не было возможности вступить в бой, даже если заметил, что по тебе работает какой-нибудь энтузиаст джихада. Даже минутная задержка съедала драгоценные литры топлива. Полная заправка с двумя дополнительными баками позволяла долететь до Чагчарана (почти 400 км!) и вернуться обратно - но едва-едва. Встречный ветер и прожорливая печка уже заставляли думать о дозаправке в Чагчаране, чтобы не упасть в горах на обратном пути. Дозаправка же заключалась в том, что керосин (недостающих литров 300-400) таскали ведрами с Ми-6 или тем же ручным способом "доили” своего, более экономичного напарника.

Страдания компенсировали чистым горным снегом, - им набивали большие армейские термоса, чтобы по прилете заварить цейлонский чай или "Липтон” с бергамотом на нормальной, не хлорированной, воде. Ну и, конечно, огромные сумки с югославским печеньем и конфетами тащили в чагчаранские дуканы и сдавали там по максимальной цене (следствие труднодоступности высокогорного рынка). Как правило, эти продукты не были собственностью летчиков - товар добывали наземники, имеющие больше связей с магазином. Перед вылетом они прибегали на стоянку и просили летчиков сдать их товар по максимуму.

Борттехник Ф. в первый же "чагчаран” понял стратегию шмекерского рейса (”шмекерить” на летном жаргоне - вести торговые операции). После двух с половиной часов тряски над морозными скалистыми вершинами, ухода от трасс ДШК (развернулись, но огневой точки не нашли - уже в следующие рейсы выяснилось, что пулеметы стояли в землянках с откатывающейся крышей), беготней от борта к борту с полными ведрами керосина, а потом и поездки в дукан, где мальчик при пересчете пятисот пачек конфет старался обсчитать борттехника - после всего этого обратный полет протекал в раздумьях с применением бумаги и карандаша. Борттехник прикидывал, сколько процентов с выручки стоит этот опасный рейс. Если одна пачка конфет принесла 26 афошек, то не будет ничего зазорного сказать, что сдал по 25. Нет, по 24. Через полчаса полета приемлемым казалось 22. Еще через час, когда обогнули место, где их обстреляли, - 20. Когда пара приземлилась с невырабатываемым остатком топлива в 50 литров, и хозяин сумки прибежал за своими деньгами, борттехник Ф., воняющий снегом и керосином, отдал ему пачку, перетянутую розовой резинкой, со словами:

- Сдал по 17.

И, глядя на вытянувшееся лицо торговца, пояснил:

- А ты что хотел? Сам сказал - по максимуму, но Ми шестые весь рынок затоварили. Вот это на сегодня и есть максимум. Хотел я одну афошку с пачки за труды взять, да постеснялся тебя грабить.


Месть Меркурия

Когда борттехник Ф. подсчитывал вырученную прибыль, к нему на борт заглянул лейтенант Л. Увидев рассыпанные на скамейке купюры, поинтересовался - откуда столько?

- Заработал, - важно ответил борттехник Ф.

Он коротко изложил борттехнику Л. схему получения прибыли.

- И, главное, все законно и морально. Это плата за наш риск. Наземник пригрелся возле магазина, ящиками конфеты берет, а нам - две пачки в одни руки!

- Вот, блин! - сказал лейтенант Л. - А я вообще ничего не беру с них. Но они, между прочим, неблагодарные свиньи - сдашь товар, отдаешь деньги, а они даже сто афошек не предложат на бакшиш. Вчера нашему Торгашову сдал, сам взял у духов ногтегрызку на бакшиш, отдал ее Торгашу, а он мне даже не предложил ее в благодарность. И это товарищ по комнате, сожитель, можно сказать, что о чужих говорить...

- Вот и не жди милости от природы, бери сам, - сказал борттехник Ф., скручивая пересчитанные афошки в рулончик и перетягивая резинкой. - Тут на пару джинсов есть. Хоть первое время после войны об одежде думать не буду...

- Нет, так все же нельзя. Не могу я товарищей обирать.

- Еще один Феликс, блядь! - разозлился борттехник Ф. - А ты знаешь, какой бог покровительствует летчикам? Меркурий, он же бог торговли и обмана! Не зли его!

Через два дня после этого разговора борттехник Л. полетел в Чагчаран. На полпути его борт был обстрелян из ДШК, но вертолет без проблем (немного потряхивало) долетел до Чагчарана, и только на земле экипаж увидел, что в лонжероне лопасти зияет дыра величиной с кулак. Пришлось летчикам заночевать в чагчаранском гарнизоне в ожидании комплекта лопастей, и борттехник Л. вернулся в Шинданд только вечером следующего дня. Войдя в комнату, он сказал:

- Я становлюсь все более суеверным. В ближайший же рейс принесу жертву Меркурию…

На следующий день борт лейтенанта Л. поставили на Фарах.

- Что кому привезти, заказывайте, - сказал он.

Лейтенант М., временно летавший на ВКП (воздушный командный пункт), и потому временно не имевший доступа к дуканам, вручил ему 850 афошек и попросил купить кроссовки.

Борттехник Л. улетел.

Он вернулся после обеда, вошел в комнату и с порога кинул на кровать лейтенанта М. сверток:

- Примерь, вроде твой размер.

Лейтенант М. развернул бумагу, взял одну кроссовку, примерил на правую ногу.

- В самый раз. Спасибо, Толик!

- Погоди благодарить, - сказал, улыбаясь, лейтенант Ф. - Ты вторую примерь.

Лейтенант М. взял вторую кроссовку, поднес ее к левой ноге и сказал:

- Еб твою медь!

Обе кроссовки были на правую ногу.

- Феликс, да у тебя ноги разные! - расхохотался лейтенант Ф.

- Вот сука дуканщик, наебал! - вскричал лейтенант Л., заливаясь густым румянцем. - Да я этого козла расстреляю в следующий раз!

- Кончай придуриваться, все свои, - сказал лейтенант Ф. - Уж мы-то знаем, что ты просто смахнул с прилавка в сумку две кроссовки сразу. Я сам первый раз так сделал. Естественно, на прилавке все на одну ногу. Нужно смахивать одну в одном дукане, а другую - в другом. В следующий раз смахни две левых - и будет целых две пары дармовых кроссовок.

- Дерьмовых, - поправил мрачный лейтенант М.

- Ладно, Феликс, - сказал, не сдаваясь, лейтенант Л. - Деньги ты больше не давай, я тебе на свои куплю.

- Еще бы, твою медь! - сказал лейтенант М.

- Повторяю - меня наебали!

- Это все Меркурий шутит, - примиряюще сказал лейтенант Ф. - В следующий раз отыграешься…


Послание с небес 

- Я принципиальный противник торговли! твердо сказал лейтенант Мухаметшин. - Это обыкновенная спекуляция, она до добра не доводит. Как говорится в одной мудрой книге, торговля налагает проклятие на все, к чему прикасается, хоть бы вы торговали посланиями с небес!

- Феликс, праведный мой товарищ, - сказал старший лейтенант Продавцов, - надеюсь, завтра ты поможешь мне хотя бы поднести сумки к дукану? Мы с тобой вместе летим в Фарах.

Он сидел посреди комнаты на корточках и укладывал в большую парашютную сумку товар.

- Жадность твоя погубит тебя, - сказал лейтенант Мухаметшин. - Зачем везти столько, что поднять не можешь?

- Это не все мое, начпрод попросил сдать сумочку печенья...

На следующий день прилетели в Фарах. После разгрузки советники отвезли вертолетчиков на торговую улицу, и оставили там на час. Пока коллеги перебегали из лавки в лавку и мерили там джинсы, батники, кроссовки, путаясь в непонятных эсках, эмках, иксэльках и в ремнях автоматов, которые старались не выпускать из рук, этнограф-любитель Мухаметшин, как и положено ученому, достав записную книжку, с интересом изучал быт и нравы. "Обстановка вокруг, - записывал он, - напоминает "Тысяча и одну ночь", а я себе - Синдбада..."

Он все же помог Продавцову перетащить парашютные сумки в один из ближайших дуканов. Два мальчика приступили, было, к разгрузке, но бородатый хозяин жестом остановил их. Он взял одну пачку, осмотрел ее невзрачную упаковку, развернул, понюхал темно-коричневое печенье.

- Чего нюхать! - сказал Продавцов, забирая и заворачивая. - Шоколадное печенье! Чоколат хлеб!

Поторговавшись, остановились на двадцати трех афгани за пачку. Мальчишки накинулись на сумку, начали пересчет:

- Як, ду, се, чор, панч, шиш, хафт, нух...

Продавцов, шевеля губами, внимательно следил за процессом.

Лейтенант Мухаметшин вышел на улицу, прогуливался, наблюдая, как ишак, погоняемый мальчиком, тащит арбу, груженую обломками песчаника, как у глиняного дувала сидят на корточках старики в чалмах - где-то он их видел уже, - как идет мимо, кося на шурави черным глазом, девушка, и одежды ее вьются, словно под ними не тело ее, а ветер... Засмотревшись, он не заметил, как из дукана вышел Продавцов с пустыми сумками, и убежал на другой конец улицы, где все еще мерили тряпки остальные вертолетчики. Лейтенант оказался один.

Солнце было уже высоко, улица постепенно пустела. Вдруг вокруг лейтенанта образовалось кольцо из чумазых пацанят. Они корчили обезьяньи рожицы, показывали языки, делали какие-то жесты, подбегая и отпрыгивая назад.

- У меня ничего нет! - замахал руками борттехник. - Я не торгую, это нехорошее заня...

Но не успел он закончить монолог честного человека, как в него полетели пачки только что проданного Продавцовым печенья. Мальчишки запускали руки за пазухи и с криками побивали печеньем растерянно уклоняющегося шурави.

Истратив весь свой запас, хулиганы громко смеясь, разбежались в разные стороны. Ошарашенный лейтенант стоял среди раскиданных пачек и не мог понять, в чем дело. Одно только вертелось в мозгу - вот тебе и голодные афганские дети! Он поднял одну пачку, вскрыл, достал печенье, надкусил и от неожиданности вкуса чуть не сплюнул. Это были пресные галеты из сухпайка - испеченные из черной овсяной муки грубого помола с добавлением отрубей для лучшей работы солдатского желудочно-кишечного тракта.

Борттехник пошел прочь, жуя галету и осуждающе качая головой. Осуждал он обе стороны. Обман обманом, но разве можно кидать хлеб в пыль? И не так уж он и невкусен, если вжеваться... Еще он думал о превратностях справедливости и о неисповедимости путей.

Борттехник Продавцов, узнав об инциденте, хохотал. Выспрашивал подробности, снова смеялся, добродушно хлопая лейтенанта Мухаметшина по плечу:

- Не журись, Феликс, я возмещу тебе моральный ущерб!

Когда прилетели домой, Продавцов отдал начпроду из расчета по три афошки за пачку, мотивировав тем, что товар оказался совершенно не ходовым, пошел как сухари.

- Тебе-то все равно бесплатно достался, - лукаво успокоил он потерпевшего.

Вечером, разложив на кровати прибыль, посчитав и поделив ее на две равные части, Продавцов предложил лейтенанту Мухаметшину половину. На эти деньги можно было купить джинсовый костюм, кроссовки "Пума" плюс итальянские складные солнечные очки-капли.

- Представляешь, Феликс, - говорил Продавцов, - приедешь в свою деревню весь как какой-нибудь Тото Кутуньо, все девки твои!

- С ума сошел? - сказал лейтенант Мухаметшин. - За один твой обман я уже получил, ты хочешь, чтобы еще и начпрод меня закидал чем-нибудь?

- Мы попросим, чтобы он закидал нас тушенкой, - засмеялся Продавцов. - Но ты пойми, что пострадал за презрение к священному здесь делу торговли. Как ты жить собираешься, Феликс?

- Честно! - сказал лейтенант Мухаметшин.


Обокранный прапорщик

Как-то прапорщик К., узнав, что на следующий день летит в хлебный Фарах, с вечера загрузил на борт товар - цветной телевизор, сумку конфет, сумку печенья, несколько упаковок голландского газированного напитка Si-Si (типа Фанты) и сверток из нескольких зимних бушлатов. Дверь, как полагается, закрыл на ключ, и опечатал личной печатью.

Рано утром, когда стоянку приняли у караула, К. пришел первым. Видимо, он хотел, перед тем, как сдать товар, полюбоваться на эту гору сокровищ и еще раз подсчитать прибыль. Он открыл вертолет, поставил стремянку и поднялся на борт. Через несколько секунд послышался гневный рев, переходящий в жалобный вой. Прапорщик выскочил из вертолета, обежал вокруг, приседая и заглядывая под днище, кинулся к контейнеру, открыл его, закрыл, плюнул и сел на землю, схватившись за голову.

- Что с тобой, знаменосец? - спросил проходивший мимо борттехник Ф. - Неужто вынесли все, что нажито непосильным трудом?

- А ты откуда знаешь? - К. вскочил на ноги и с нехорошим подозрением уставился на лейтенанта. - Видел, кто это сделал?

- Да ничего я не видел. Просто, раз прапорщик плачет, значит, потерпел материальные убытки. И много взяли?

- Весь товар - и мой и не мой. Но как?! Печати и на двери и на створках нетронуты, блистера изнутри закрыты. Как, Фрол? Как они просочились? - и К. затряс лейтенанта за плечи, брызгая слезами. - Это караул, я знаю. Я их выслежу, курков вонючих, я их утрамбую!

Потекли трудные дни дознания. Прапорщик рвал и метал, проводил допросы с пристрастием, но караульные только невинно пожимали плечами. К. лежал в засадах и крался безлунными ночами, вследствие чего однажды чуть не был застрелен все тем же чутким караулом. К. исхудал и почернел от тщетности своего расследования и от размера нависшего долга. Справляться приходилось своими силами - жаловаться вышестоящему начальству на то, что караул украл с борта боевого вертолета телевизор, сумки с конфетами, упаковку казенных бушлатов и еще много чего, не относящегося к боевым действиям, было бы глупо. Особист только и ждал, чтобы найти кого-нибудь, кто загнал дуканщикам в Турагундях передвижную дизельную электростанцию, - а лучшей кандидатуры, чем прапорщик и не сыскать…

А через неделю к борттехнику Ф., когда он, будучи дежурным по стоянке части, отдыхал в дежурном домике, подошел один из его "нарядных” бойцов.

- Тащ лейтенант, покурить не хотите? - вежливо осведомился он. Имелась в виду анаша. На это предложение лейтенант всегда отвечал благодарным отказом, тем самым, давая добро солдатам немного расслабиться. За это они всегда покрывали лейтенанта перед внезапно нагрянувшим начальством, когда тот, будучи в наряде, вместо стоянки находился в модуле на своей кровати. Иногда лейтенант отоваривал скудные бойцовские афошки, привозя часы, ручки, ногтегрызки, платки с люрексом, презервативы в красочных упаковках (для солдата ценна была именно упаковка с картинкой).

Но на этот раз боец не ограничился одним предложением. Помявшись, он спросил у лейтенанта, могут ли некие ребята рассчитывать, что товарищ лейтенант поможет им сдать кой-какой товар. Лейтенант, догадываясь, о чем идет речь, ответил, что некие ребята рассчитывать могут, но расчет в таких случаях бывает обоюдно выгодным.

- Возьму меньше, чем в комиссионке, но себя не обижу - за риск надо платить.

Боец понятливо кивнул и удалился.

Борттехник за два рейса сдал товар и сполна рассчитался с бойцами. Себе он оставил ровно столько, чтобы компенсировать стоимость меховой летной куртки.

Эту куртку прапорщик К., с которым перед Афганом лейтенанты Ф. и М. делили двухкомнатную квартиру, украл у лейтенанта Ф. и пропил, когда последний был в отпуске. Еще он пропил летный свитер лейтенанта М. - пришлось борттехнику Ф. взять с бойцов и эту сумму. Довольны были все. Кроме обокранного прапорщика.


Товарищи по оружию

Борт №10 дежурит в ПСС (поисково-спасательная служба или дежурный экипаж). Играют в дежурном домике в бильярд, спят, к вечеру, когда жара спадает, выбираются на улицу. Борттехник Ф. и командир экипажа капитан К. играют в шахматы на скамейке у домика. Доктор наблюдает за игрой, поглаживая большого рыжего пса по кличке Угрюмый (ночью Угрюмый спит в коридоре летного модуля, храпя как пьяный летчик, днем лежит на крыльце женского модуля, норовя обнюхать каждую выходящую женщину. К двум местным сукам Угрюмый почему-то равнодушен).

Через забор с колючкой - площадка ТЭЧ, дальше видна "вышка” КДП (командно-диспетчерский пункт) и кусок взлетно-посадочной полосы. Слышен звук приближающихся "сушек”.

- Афганцы летят, - вытянув шею, смотрит через забор капитан К. - Сейчас цирк будет!

Все подходят к забору - посмотреть на посадку пары истребителей, которые пилотируют афганские летчики. Первая белая "сушка” касается полосы, опускает нос. Ее переднее колесо начинает мелко вилять (”шимми!” - говорит изучавший истребители борттехник Ф.), самолет сносит с полосы, передняя стойка подламывается, и машина, вздымая пыль, бороздит "подбородком” по земле. Слышен скрежет и визг. Подламывается крыльевая стойка, самолет разворачивает, крыло сминается, он останавливается. К нему уже несется пожарная машина. Открывается фонарь, из кабины выбирается летчик в голубом комбинезоне, спрыгивает на землю и начинает бегать вокруг самолета. Потом, сообразив, что может рвануть топливо или боезапас, бежит прочь. Стоящие у забора дружно аплодируют.

Пожарная машина останавливается, но не успевает произвести необходимые операции - залить сокрушенный самолет пеной. В это время на посадку заходит вторая "сушка”. Видимо, летчик второй машины загипнотизирован произошедшим на его глазах крахом ведущего. "Сушка” опускает нос, ее тут же ведет влево, точно по черным перепутанным следам первого, крыльевая стойка подламывается, самолет опрокидывается через левое крыло, наматывая его на фюзеляж, переворачивается еще раз, наматывая второе крыло, и, подъехав к хвосту ведущего, замирает в пыли и в дыму.

- Горит! - говорят зрители.

Пожарная машина, оставив первый самолет, бросается ко второму, начинает заваливать его пеной. Из кабины самолета никто не выходит.

- А вот сейчас как жахнут ракеты, если они у него есть, - говорит капитан К. - И прямо по нам, между прочим.

- Да уж… - согласно кивают зрители, продолжая смотреть.

Подъезжает санитарная машина, из нее выскакивают люди, бегут к белопенному самолету, вытаскивают из кабины неподвижное тело, за руки за ноги волокут его от того, что минуту назад было самолетом.

- Вот еще две единицы техники потеряла в боях за дело апрельской революции славная и хорошо обученная афганская армия, - говорит капитан К.

И все возвращаются к своим занятиям…


Подвиг Ильича  

Однажды у прапорщика Кисы с опечатанного борта пропал шмекерский груз. Все розыскные мероприятие ничего не дали.

В один из вечеров, когда крайняя комната модуля мирно смотрела плохопоказывающий телевизор, где-то в другом конце модуля, в районе умывальной комнаты раздались крики, потом дикие крики, потом удар и треск, потом по коридору пробежал многоног - он достиг дверей комнаты борттехников, несколько раз ударился о стенки, распался на две части, половина побежал по коридору обратно, а вторая половина, взревев голосом Кисы: "Не уйдешь, гад!" - два раза оглушительно грохнула чем-то железным по стене. Запахло порохом.

Когда борттехники вышли из комнаты, Кису уже скрутили. Он был пьян и рычал. Старший лейтенант по кличке Ильич, прозванный так за ленинскую прическу, был бледен. Начальник того самого караула, в дежурство которого пропал груз Кисы, он только что чуть не погиб два раза. Сначала пьяный Киса бросился на него с трофейной духовской саблей и разрубил надвое тень Ильича и табуретку, на которой только что сидел Ильич. Саблю изъяли, воспользовавшись заминкой Кисы, который, как Шурале когтями, застрял своим холодным оружием в деревянной расселине. Обезоруженный, он выскочил за Ильичом, они немного поборолись, побегали по коридору, и в темном конце его, утомившись, Киса достал из кармана пистолет и выстрелил в спину убегающему Ильичу. Неверная рука его увела ствол в сторону. Прошив фанерные стенки, две пули прошли наискосок по комнатам, оставив много дырок и никого странным образом в той вечерней многонаселенности не задев.

Еще несколько дней главным занятием жильцов этих комнат было выяснение, кто где стоял, сидел, лежал в момент выстрелов. Кем-то был нарисован план модуля с комнатами и кроватями, где красным пунктиром прочертили траектории пуль, а синим нарисовали окружности, символизирующие головы стоящих, и овалы, изображающие лежащих на втором ярусе. На плане были написаны фамилии и проставлены те сантиметры, на которые пули прошли от виска ("к-н Титов лежащий - 5 см"), а у кого-то - и между ног, которые он свесил с кровати, собираясь спрыгнуть.

- Я до сих пор холодею, представляя, как спрыгиваю на долю секунды раньше! - повторял на всех углах счастливец, слегка приседая.

Прапорщика Кису разжаловали и отправили на родину, в Конотоп. Говорили, что у него был дядя - генерал железнодорожных войск, который и пристроил племянника. Следы его так и затерялись на железных путях перестройки.

А у Ильича в тот день появилась первая седина.

- К такой седине, - улыбался майор Божко, - пойдет медаль "За отвагу". Надо представление писать, заслужил, однако.

  

Пейзаж на шелке  

Лейтенант Мухаметшин не любил летать с майором Смертиным. У них не совпадали темпераменты и взгляды на жизнь и на службу. Впервые борттехник столкнулся с замкомэска после замены двигателей, когда тот облетывал борт №10. Почувствовав мощь обновленной машины, майор буквально пустился на ней даже не вскачь, а в пляс по небу. Борттехник, который обязан во время облета снимать показания приборов на всех режимах, записывая их в блокнот, не мог попасть карандашом в страницу, да и зафиксировать показания вариометра, высотомера, авиагоризонта при таком их кручении и качании было невозможно. Бешеный пульс машины совпал с биением сердца борттехника, и он почувствовал, что это уже им, а не вертолетом правит скалящий зубы майор.

- Наверное, это мой ангел смерти, - сказал лейтенант Мухаметшин лейтенанту Ф. - И фамилия его...

И его второй полет с замкомэска едва не сделал эти слова пророческими. Пара закинула груз на высокогорную площадку и возвращалась домой, медленно спускаясь в долину по снижающимся хребтам, как по длинным ступеням. Борттехник сидел в нагрудном парашюте за пулеметом и, держа палец на гашетке, следил за вершинами. Несмотря на готовность открыть огонь при виде душманов, он все же не мог не оценить всей красоты, развернувшейся перед ним. Горный пейзаж был словно писан китайской тушью на шелке - скалистые кручи, вцепившиеся в них карликовые деревья, лежащие в расщелинах туманы, - так бы и лететь над этой красотой медленно, парить, как орлы...

Но у майора было иное мнение об орлиных желаниях. Когда под ними разверзалась пропасть, майор с гиканьем бросал машину вниз. Они падали носом, и борттехник, упираясь ногами в переплет носового остекления, чувствовал, как все волосы на его теле встают дыбом от ужаса. Он боялся, что проломит ногами остекление, и упирался руками в пулеметные ручки, но боялся, что пулемет сорвется с турели, и тогда он вылетит через остекление вместе с пулеметом, верхом на пулемете, худ и длинноног, как тот барон на ядре, - в этот дивный туманный пейзаж...

Когда все небо закрывала растущая впереди гора, с воем, тряской, страшными перегрузками они выходили из пике и с взмывали над следующим хребтом, чтобы, перевалив его, дьявольским хохотом майора снова рухнуть вниз.

Борттехник проклинал командира, вцепившись в ручки пулемета. Словно услышав его проклятия, Смертин вскричал:

- Умри, сволочь! - и с "горки" выпустил несколько нурсов одним залпом в горный пик, на котором прямо по курсу стояло одинокое дерево - низкорослое и кривое, с плоской кроной. Остекление заволокло дымом ушедших ракет. Майор взял ручку на себя, вертолет взмыл, дым слетел, и борттехник увидел, как прямо перед ним на вершине, по разные стороны от дерева вспухают разрывы. Лохматые и медленные, они вытягивали свои черно-желтые щупальца прямо к налетающему на них вертолету. Борттехник успел вспомнить про хищные цветы, которые ловят насекомых и даже маленьких птиц, сжался и крикнул напоследок, адресуя майору:

- Еб твою медь!..

Ему показалось, что крик его эхом прокатился над горами и потряс их, - но поскольку он не нажал кнопку переговорного устройства, его не услышал даже майор, не то что горы.

Вертолет пролетел над самой кроной дерева, разорвал носовым остеклением пыль и дым взрывов. Когда борттехник открыл глаза, он успел увидеть перед собой на стекле прилипший зеленый листок, - его тут же слизнуло потоком воздуха. Однако стекло перед ним уже не казалось прежним. Что-то было не так, что-то мешало зрению скользить, как прежде. Он опустил глаза - в правом углу стекла, напротив его правого колена зияло небольшое - сантиметр на сантиметр - квадратное отверстие. Борттехник потрогал колено, оно было цело, поднес к стеклу руку, и в ладонь его упруго уперлась воздушная струя, бьющая из свежей осколочной дырки.

Майор выдохнул, как после стакана водки, и сказал:

- Хорошо-то как! Тютелька в тютельку!

Дырку он еще не видел, а бледный борттехник молчал. Он открыл рот только на аэродроме.

- Вот! - сказал он, показывая майору на дырку.

Майор нахмурился - повреждение вертолета нужно было объяснять. Обыскали кабину, ничего не нашли, решили считать, что осколок, на излете ударившись в стекло, просто выбил кусочек и отпал туда, откуда прилетел. Но любопытный штурман догадался осмотреть напоследок парашют борттехника. Осколок застрял в нем, углубившись в тканевые слои на три сантиметра по направлению к печени лейтенанта Мухаметшина,

- Ты это, - сказал борттехнику командир, - говори, что на гранатомет напоролись, но огневую точку уничтожили. Ты ее пулеметом подавил, а я, значит, уже нурсами зачистил... На "Красную Звезду" напишем тебе. Я же не просто так отработал по верхушке, кажется, там у духов гнездо, - видел, они редутик вокруг дерева выкопали?..

Но лейтенант покачал головой и, сжимая в кулаке острый кусочек металла, как Мальчиш-Кибальчиш - Красную звезду, твердо ответил:

- Фальшивая слава, товарищ майор, мне не нужна!

Однако, несмотря на врожденную честность, лейтенант Мухаметшин обладал пусть и суровым, но милосердием, и майора не выдал. А благодарный майор принес лейтенанту дефицитную бутылку водки.

- Спасибо, товарищ майор, - сказал лейтенант, - но я не пью...

  

La donna è mobile  

Лейтенант Мухаметшин решил больше с майором Смертиным не летать. Он осознал, что эта фамилия, судя по всему предыдущему, говорит о миссии майора. Он явно послан тартаром убить лейтенанта.

Когда борт №10 в очередной раз оказался по плану в руках ангела смерти, лейтенант Мухаметшин задумался. Отказаться от полета под предлогом болезни? Но ему нечего предъявить доктору, кроме своего отменного здоровья. Он вспомнил совет одного борттехника: "Если чувствуешь, что тебя отправляют на верную гибель, ослабь немного хомут на воздуховоде от "аишки", и основные двигатели из-за травления воздуха не запустятся. Только не забудь восстановить контровку - и никто не узнает, в чем причина..." Борттехник открыл капоты двигателей, но вдруг подумал, что если прием не сработает, то придется лететь. Нужно что-то более верное. Он начал открывать другие капоты и лючки, и скоро на глаза ему попался шланг гидросистемы. Молодой борттехник вспомнил еще один совет бывалых. "Отпотевание" - такое безобидное слово, но если оно прикладывается к шлангу гидросистемы, то это означает его негерметичность, потерю масла, влекущую внезапное заклинивание управления в полете.

В одно мгновение он оказался внизу у контейнера, достал бутылку с маслом АМГ-10 и снова взлетел к гидроотсеку. Аккуратно, стараясь не капать на пол отсека, он облил маслом рукав гидроусилителя автомата перекоса несущего винта и спустился вниз. Когда пришел майор, борттехник доложил о выявленной неисправности и предложил командиру убедиться самому. Майор убеждаться не стал - досадливо махнул рукой и побежал к инженеру за другим бортом.

Пришли техники, осмотрели рукав и приняли однозначное решение - менять. Лейтенант Мухаметшин ходил вокруг борта и весело насвистывал почему-то арию герцога Мантуанского из "Риголетто". Может быть, потому что бутылка, в которой он хранил экстренный запас масла для гидросистемы, была из-под ягодного напитка, с крупными буквами на этикетке: "DONA".

А после обеда принеслась весть из района Геришка. Там, на одной из площадок, на взлете был сбит борт №26 борттехника Плетнева. Он был ведомым в паре майора Смертина. Все, к счастью, остались живы.

- На месте Плетнева должен был быть я! - сказал борттехник Мухаметшин борттехнку Ф.

- Будешь, когда напьешься, - стандартно пошутил борттехник Ф., который не знал еще, как майор поменял коней.

Покалеченный борт на месте восстановлению не поддался. Через неделю его привезли на платформе, которую тянул мощный КрАЗ. Хвостовая балка была искорежена так, словно великан схватил вертолет за хвост и сжал его в горсти. Злой борттехник Плетнев, которому теперь предстояло менять в ТЭЧи хвостовую балку - по сути, полвертолета, - не смог удержаться от правды. Никто их не подбивал. Взлетали, торопясь, по ветру. Ведомый, полный десанта, разбежался вслед за ведущим по-самолетному, поддуло ветром под винт и опрокинуло.

- Чудом никто не погиб, чудом! - говорил Плетнев. - Потом, чтобы закосить под обстрел, полоснули по хвосту из автомата, да кто ж нам поверит, когда там духов так близко быть не может - охраняемая зона!

- А все потому, что не тот борт был в плане у провидения... - сказал лейтенант Мухаметшин, и глаза его таинственно блеснули.




 

Категория: Бортжурнал N 57-22-10 (избранное). Фролов Игорь Александрович |

Просмотров: 28
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:

"Сохраните только память о нас, и мы ничего не потеряем, уйдя из жизни…”







Поиск

Форма входа

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Copyright MyCorp © 2018 |