Воскресенье, 22.07.2018, 02:23 





Главная » Статьи » Бортжурнал N 57-22-10 (избранное). Фролов Игорь Александрович

Нежность, несовместимая с жизнью
 


Нежность, несовместимая с жизнью  

Случилось это под Фарахом. Была плановая свободная охота. Пара вертолетов с досмотровым взводом на ведущем борту №10 совершала облет пуштунских стоянок. Делали подскок, орлиным взором осматривали окрестности, находили очередное кочевье - несколько черных палаток - и шли на посадку. Ведущий борт пилотировал капитан Кузиков. Он сажал вертолет дверью в обратную сторону от палаток, прикрывая выходящий взвод спецназа корпусом вертолета. Солдаты со старлеем во главе убегали шмонать палатки, вертолеты ждали - один, не выключаясь, молотил на земле, другой нарезал круги в небе, готовый прикрыть огнем с воздуха. Вот и сейчас ведомый барражировал чуть в стороне, комментируя досмотр:

- Вошли, рассыпались... О, бабы побежали в палатку с улицы... Ха, козы мешают, под ногами путаются... Старики вышли... говорят... спорят чего-то... А вот и улов, сейчас приведут...

Привели пуштуна - коротко стриженный, небольшая бородка, длинная черная с лиловым отливом рубаха, широкие штаны, босые, серые от пыли ноги в шлепанцах. Он был огромен - на голову выше солдат, ведущих его. Солдат, что шел сзади, через каждые три шага толкал пуштуна в спину автоматом с такой силой, что голова пленника запрокидывалась, и он пробегал несколько шагов.

Когда загрузились, командир взвода просунул голову в кабину пилотов:

- Нашли у него мешочек патронов и "бур"!

- И что? - сказал Кузиков. - Он же должен свое племя чем-то защищать...

Комвзвода удивленно пожал плечами и скрылся.

- Надо с охоты кого-то привезти, вот и берут любого, - проворчал командир и рывком поднял машину в воздух.

Побродив над предгорьями, обнаружили очередное кочевье, сели. Взвод высыпал из вертолета, развернулся в редкую цепь, ленивой рысцой двинулся к палаткам. Старший лейтенант, уходя последним, сказал борттехнику Ф.:

- Мы быстро сбегаем, а ты духа покарауль, ладно? - и сунул борттехнику в руки трофейный "бур". - Да не дрейфь, чуть шевельнется, сразу прикладом в рыло!..

Борттехник открыл рот, чтобы бурно возразить, но комвзвода уже выпрыгнул из вертолета и помчался за солдатами.

- Ну ни хрена себе, да:?! - сказал борттехник пленному, словно делясь с ним возмущением, и только потом осознал свое положение.

Он сидел на откидном сиденье в проеме двери пилотской кабины, лицом в грузовой отсек, сжимал левой рукой ложе и ствол винтовки - широкий приклад, темное, отполированное множеством рук дерево, на вид ей лет сорок, - и смотрел на человека в черной рубахе. Человек сидел на коленях в проходе возле дополнительного бака и смотрел на борттехника. Лежащие на коленях руки были черные и большие, оплетенные венами. Борттехник вдруг увидел, что пуштун с орлиным носом и широкой нижней челюстью - вылитый Абдулла из "Белого солнца пустыни". И если этот Абдулла протянет сейчас свою длинную руку, то спокойно достанет до винтовки и выхватит ее из слабых пальцев борттехника Петрухи Ф.

Абдулла, словно понимая, о чем этот белобрысый думает, посмотрел на свой "бур" в руке борттехника, потом ему в глаза, и медленно поднял руку. Борттехник напрягся, чуть приподняв на всякий случай ногу, чтобы выставить ее вперед, если пленник кинется. Но Абдулла осторожно показал рукой на себя, потом на дверь и, улыбаясь, закивал, - мол, неплохо было бы выйти, командор... Борттехник отрицательно помотал головой, погрозил пальцем, потом нажал этим пальцем кнопку СПУ и сказал:

- Эти уроды на меня духа оставили, он какой-то подозрительный!

- Ну направь на него пистолет или автомат, - сказал Кузиков.

- Я сегодня в оружейку не успел зайти! - сказал борттехник. - У меня нет ничего!

Абдулла, видя его замешательство, слегка приподнялся на коленях.

- Дайте скорее, он встает! - зашипел борттехник.

- На, обалдуй! - Кузиков ткнул его в спину прикладом своего автомата. - Смотри, бак не прострели, если что...

Не отводя глаз от пуштуна, борттехник нащупал и вытянул через плечо укороченный АКС. Уже торопясь, прижал винтовку ногой к сиденью, снял автомат с предохранителя и передернул затвор. Абдулла резко поднялся на коленях, протягивая к нему руки ладонями вперед, и лицо его стало умоляющим.

- Сидеть! - крикнул борттехник, направляя автомат в грудь Абдуллы и пробуя пальцем шаткую твердость спускового крючка. Помимо своей воли он представил - и было в этом глухое болезненное сладострастие, - как пули разорвут широкую грудь пуштуна, как набухнет малиновым сиропом черная рубаха.

Абдулла снова опустился задом на пятки, склонил голову и сгорбился, уменьшаясь и сворачиваясь, чтобы не пугать человека с автоматом.

Когда вернулся взвод, борттехник выскочил навстречу его командиру.

- Ты совсем охренел, что ли?! - воскликнул он. - Я, между прочим, не охранник тебе! А дух, кажется, подумал, что я его убить хочу!

- И что? - недоуменно косясь на борттехника и огибая его, сказал старлей. - Подумаешь, какие мы нежные!..


Портрет с гранатом  

Борттехник Ф. не мог спокойно смотреть на совершенные формы жизни. Если под его рукой оказывался клочок бумаги, а в руке - карандаш, он начинал рефлекторно рисовать. Рисовал, в основном, обнаженных женщин и неоседланных лошадей, иногда - нагих женщин верхом. По его мнению, именно эти два вида живого Творец лепил с особым томлением, которое так и сквозит в их формах.

Когда лейтенант Ф., впервые войдя в столовую шиндандской авиабазы, увидел, как гордо несет поднос официантка Света, как подрагивают в такт поступи ее челка и хвост, как недовольно косит она глазом, презрительно раздувая ноздри и фыркая, - он не смог удержаться. В комнате на стеллаже пылился свернутый в трубку ватман - два листа, склеенных в длину. С одной стороны ватмана была цветными карандашами изображена схема досмотра каравана - ведущий борт сидит справа сзади от стоящего каравана (три верблюда и два погонщика в шароварах и чалмах), ведомый висит в левом верхнем углу, указаны все взаимные дистанции и секторы обстрелов, коричневым карандашом нарисованы горы на горизонте. Обратная сторона схемы была свободна, и после протирки мякишем белого хлеба стала почти девственно чистой. Позаимствовав у штурманов огрызки простых карандашей всех видов твердости и мягкости, борттехник начал свой труд.

Вечером он прикнопил лист к фанерной стенке крохотной кухни, задвинул лавку под стол, освобождая место, отступил на шаг, прищурился, протянул руку с карандашом, поводил им в воздухе, как шпагой, и несколькими легкими длинными касаниями вывел на белом прямоугольнике женский силуэт.

- Прекрасная пришла... - прошептал он, отступая.

Подняв голову к небу, прикрываясь от солнца рукой, стояла она - обнаженная, с едва намеченными ключицами, сосками-петельками, каплей пупка, коленками...

Немного полюбовавшись прозрачной наготой, тремя штрихами он обернул ее бедра куском тонкой белой материи.

- Вот это да! - сказал борттехник Лысиков, выглядывая из-за его плеча. - А что будет, когда все нарисуешь...

Художник, не отвечая, накрыл ее чистой тряпицей. Он знал, что на этом бы и остановиться, что дальнейшая прорисовка убивает волшебство недосказанности, но ему хотелось перенести на бумагу не только ее линии, но и всю топологию ее плоти, ее кожу - смуглую и нежную, словно припорошенную сладкой пыльцой, которую он не устанет слизывать, если...

И он приступил к сотворению. На завтраках, обедах и ужинах внимательно смотрел на официантку, чертя для памяти пальцем на своем бедре повороты ее головы, торса, постановку ног, расположение всех ее выпуклостей и впадинок. Юбка ее была коротка, ноги длинны, майка открывала нежно-упругий живот и начала ребер, за которые хотелось взяться двумя руками и раскрыть ее, полную гранатовых зерен...

Придя после столовой на борт, он доставал блокнот, карандаш, и зарисовывал то, что еще светилось на сетчатке и горело на бедре. Вечерами и ночами он переносил дневные зарисовки на свое бумажное полотно. Штриховал тени, прошитые солнечными рефлексами, - и возникали плечи, грудь, подвздошные косточки, бедра, и кожа получалась лепестково-шероховатой, как и хотелось ему. Лицо ее вышло слишком похожим, и он подарил ей кепку с длинным козырьком, чтобы скрыть большую часть лица в тени. В руку ее (лебединый выгиб запястья), предварительно вынув ручку тяжелого чайника, он вложил ремень своего автомата, который стоял тут же в углу, позируя. Теперь она держала за узду его твердое, полное огня, вороненое оружие.

Она рождалась из белого, как солнечная богиня. Ему казалось, что, когда ляжет на бумагу последний штрих, она сойдет с листа - ступит босой ножкой на пол перед художником. Стоя на коленях, он уделил этой ножке много времени - даже передал пульсирующую венку на ее щиколотке.

Когда совершенство было достигнуто, - а это становится понятно, если малейшие правки ухудшают картину - он обрамил ее надписью на английском. Теперь уже не картина, а плакат приглашал зрителя to Shindand, в 302 flying squadron - и загорающая под белым солнцем амазонка с АКС-74У всем своим видом говорила приглашаемому: кто бы ты ни был - мальчик, мужчина, старик, - ты не пожалеешь!

Под восхищенные вздохи комнаты художник вынес плакат из кухни и прикрепил его к стене, - поверх пожелтевших вырезок из газет и журналов, фотографий трофейного оружия, горных дорог с обрывистыми, полными ржавого железа обочинами, вертолетами на земле и в небе.

- Икона! - сказал старший лейтенант Продавцов, воздевая руки. - Будет нашей хранительницей...

- Только худовата, - сказал старший лейтенант Лысиков и помял пальцами невидимые мячики у своей груди.

- Это ты Толька Лысеватый! - сказал Продавцов. - А она самый цимес!

Возник спор. Художник взял сигареты и вышел на улицу. Брел, вдыхая и выдыхая дым, был задумчив. Дошел до бани, все так же задумчиво искупался в бассейне и, когда возвращался, уже знал, что должен сделать.

Он подарит плакат ей! Да, это будет неожиданный ход, - оживленно думал он, быстро шагая, - неожиданный для судьбы, которая пишет одни и те же сценарии. Подробный разбор вариантов, кустарник которых растет из этого хода, он отставил себе на сон грядущий - смотреть в одиночестве за закрытыми веками.

Несколько дней в комнату ходили вертолетчики, прослышавшие про красоту на стене. Каждый просил нарисовать ему такую же, можно и поменьше. Обещали новый ватман и новые карандаши, конфеты, газировку, спирт и просто деньги. Зашел даже замполит. Постоял, молча глядя, и, уходя, попросил завтра, на время проверки из Кабула, снять или хотя бы прикрыть. Потом прибежал старший лейтенант Таран и, встав на табуретку, сфотографировал плакат много раз и со вспышкой.

Наблюдая за приростом славы, художник понял, что мучившая его проблема дарения - как это сделать? - разрешится сама собой. До нее дойдут слухи, и она обязательно заглянет - одна или с подругами. В комнате уже побывали несколько женщин, и все просили художника подарить картину. Конечно, всем вышел отказ. Но в ответ на ее просьбу он снимет плакат и, аккуратно свернув, молча подаст ей. Нет, не молча. Он скажет, что графит будет мазаться, и хорошо бы его закрепить. Правда, у него нет фиксатора, зато он есть у нее. "И что это?" - спросит она удивленно. "Обыкновенный лак для волос", - ответит он. А дальше комбинация будет развиваться неостановимо, иначе - зачем было ее начинать?

Дни шли. И хотя в поведении своей модели ни в столовой, ни при встречах на улице борттехник не замечал никаких признаков ее нового знания о нем, он не беспокоился. Он ждал, как опытный птицелов.

Но судьба сделала ход, которого старший лейтенант Ф. не предвидел.

Однажды днем, в послеобеденную сиесту в комнату борттехников зашел командир звена майор Божко.

- Я вот чего зашел, - сказал он, останавливаясь перед плакатом. - Вечером прилетает баграмская пара, командир с моего училища, на год позже выпускался. Они тут ночуют. Встретимся, посидим, то да се... Хочу, чтобы она завтра у меня в комнате повисела. Это, как ни крути, лицо, грудь, живот и коленки нашей эскадры, пусть они видят!

- Только водкой не залейте, - сказал борттехник Ф., снимая лист.

- Ну, ты скажешь! - сказал Божко, придерживая шаткую тумбочку. - У нас водки и так мало, еще на стены ее лить...

Вечером борттехник, проходя по коридору, останавливался у комнаты Божко и прислушивался то к хохоту, то к невнятной песне под гитару, от которой через дверь пробивался только припев хором: "Смотри на вариометр, мудак!"

На следующий день борттехник рано улетел, поздно вернулся, и, перед тем, как отправиться на ужин, пришел забрать свое творение.

В комнате командира плаката не было.

- А где? - крутя головой, спросил борттехник.

- Видишь ли, дорогой, - сказал майор, смущенно почесывая затылок, - девочка наша того, улетела наша девочка...

- Как это - улетела? Куда?

- Ну, как улетают? На вертолете, конечно. В Баграм. Они ее увидели - и давай клянчить. Подари да подари! Я ни в какую, - лицо, мол, грудь эскадры нашей! Напоили, сволочи, а я, ты знаешь, когда на грудь приму, такой отзывчивый становлюсь. Да и не помню, если честно, как отдал... Зато она теперь нас представлять будет за пределами!

Сжав зубы, чтобы не сказать товарищу майору плохое слово, борттехник повернулся и вышел.

- Да не расстраивайся ты так! - крикнул майор ему в спину. - Ты себе сто таких нарисуешь!

- Я и не расстраиваюсь, - сказал борттехник, уже закрыв за собой дверь. - Я только одного не пойму...

И тут он грязно и длинно выругался.

Вышел на улицу, покурил на скамейке у двери, глубоко и часто затягиваясь, встал и медленно пошел в сторону столовой. Но, сделав несколько шагов, остановился и повернул назад. Войдя в свою комнату, он открыл трехногую тумбочку и достал сокровище, привезенное им вчера с юго-восточных гор.

Там, недалеко от Кандагара, в кишлаке, прячущемся в тени гранатовых рощ, борттехник остановился у маленького придорожного дукана. Это был просто тряпичный навес, в тени которого сгрудились тазики с кусками каменной соли, чаем, пряностями, сушеными фруктами. Дуканщик, смуглый худой старик - штаны, рубаха, чалма и борода его были белы как облака над вершинами - выглядел на тысячу лет старше Хоттабыча. Он поднял слезящиеся глаза на человека в пятнистом комбинезоне с автоматом через плечо, раздвинул коричневые губы, показав длинные голубые и прозрачные, как лед, зубы, достал из воздуха большой гранат и протянул его борттехнику.

Такого граната - величиной с небольшой арбуз - борттехник никогда не встречал на знакомых с детства рынках Кавказа и Средней Азии. Старик держал в своей ладони (сама ладонь была из мореного лакированного дерева) вовсе не плод. Это был круглый сосуд, обтянутый сафьяном, когда-то крашенным кошенилью, отглаженным до глянца стеклом и по истечении веков потерявшим окрас и глянец. Но потертая древность кожи была гарантией того, что до самой горловины сосуд набит - зерно к зерну в розовой терпкой пене - крупными гранеными рубинами.

И борттехник за пять или десять афгани взял у старого джинна кожаный сосуд с кровью Диониса. Потом он летел над горами и думал, что скоро нарисует ее портрет по-настоящему - красками с натуры, и обязательно с этим гранатом.

...Достав плод из тумбочки, он расстегнул куртку комбинезона, опустил гранат за пазуху, положил на ладонь, вдетую в правый боковой карман, и застегнул куртку. Он шел на ужин, неся гранат у голого живота осторожно, как мину, и бормотал:

- Какое чудо, это кому?.. Вам, конечно!.. Хотите, я вас нарисую?..

В столовой было почти пусто, только пара истребителей-бомбардировщиков еще допивала чай в своем ряду. Две официантки убирали со столов. Наклонившись, прогнувшись и вытянувшись, как потягивающаяся кошка, она протирала длинный командирский стол, касаясь его грудью. Повернула голову, сдула прядь и сказала приветливо, не меняя позы:

- Садитесь за чистый, я сейчас принесу...

Она ушла. Он сел за столик и ждал, держа гранат на коленях. Сердце его билось все сильнее.

  

Похищение огня

Готовясь к неотвратимо грядущему дембелю, старшие лейтенанты поставили брагу. У них, на зависть другим комнатам был 40-литровый сварной куб, в котором очень хорошо шел процесс брожения. Технология была не раз опробована - вода, несколько банок вишневого джема, ложка дрожжей, резиновый шланг, отводящий газы в банку с водой. Получалась великолепная бордовая бражка, валившая с ног после двух кружек.

Близилось 3 июля - день приказа. Брага поспевала, тихо испуская крепчающие газы в банку и распространяя по комнате запах подкисшей вишни. И тут грянула очередная проверка комнат на предмет хранения спиртного и лекарств (даже анальгин в тумбочке был почему-то наказуем).

…Итак, проверяющие шли по коридору.

- По какому коридору? - испуганно спросил старший лейтенант Л.

- По нашему коридору! - прошипел старший лейтенант Ф., закрывая дверь. - Действуем по инструкции…

Они бросились к окну, аккуратно подняли светозащитную фольгу, открыли деревянные жалюзи, вытащили из-под стола куб с брагой, поставили его на подоконник, спрыгнули на улицу, сняли куб, поставили его под окном, забрались обратно в комнату и закрыли фольгу.

Постучавшись, вошли начштаба, замполит, доктор.

- Ну, здесь точно что-то есть, - сказал замполит, потянув носом. - Вон как воняет.

- Это джем прокис, - сказал борттехник Ф. - В такой жаре даже мозги прокисают. Между прочим, мы уже давно требуем заменить кондиционер. Доктор, как вы можете выпускать нас в полеты, зная, что у нас нет элементарных условий для полноценного отдыха - сами посмотрите, какая температура в комнате…

- Ладно, ладно, - поморщился начштаба, - не надо спекулировать на временных трудностях. Где спирт, брага?

- Ищите, - сказал старший лейтенант Ф. и сел на кровать.

Тщательные поиски с заглядыванием под кровати и прощупыванием подушек ничего не дали. Комиссия удалилась, пообещав поймать в следующий раз. Когда шаги в коридоре стихли, старшие лейтенанты бросились к окну. Подняли фольгу, открыли жалюзи, выглянули…

Куба с брагой не было.

- Не понял, - сказал борттехник Ф., спрыгивая на улицу и оглядываясь.

- Вон они, - показал борттехник Л. - Уходят, сволочи!

Борттехник Ф. посмотрел по указанному направлению и увидел двух солдат, бегом тащивших тяжелый куб. Они держали путь в сторону батальона обеспечения.

Двое злых борттехников легко догнали тяжелогруженых солдат.

- Стой, стрелять буду! - скомандовал борттехник Ф.

Солдаты остановились, поставили куб на землю, обернулись, вытирая пот рукавами.

- Ну, что, бригада - два гада, - сказал борттехник Ф. - А теперь назад с такой же скоростью. И что вы за люди, а? Лишь бы взять, что плохо лежит.

- Мы же не знали, что это ваше, товарищ старший лейтенант! - виновато сказал солдат. - Идем, видим - бак. Взяли, понесли. Честное слово, товарищ старший лейтенант, чисто машинально!


Дембельская ночь

3 июля 1987 года у старших лейтенантов-борттехников истекли два года службы. В Союзе вышел приказ на увольнение двухгодичников призыва 1985 года. Но здесь этот приказ не работал - их не могли отпустить, пока не прибудет замена. Тем не менее, вечером этого знаменательного дня в комнате отмечали формальное окончание срока службы. Нажарили консервированной картошки, открыли тушенки, добыли у "двадцатьчетвертых” спирта, да и своя бражка поспела. Ели, пили, веселились.

В час ночи открылась дверь, и в комнату заглянул майор Г. с защитным шлемом и автоматом в руках.

- Празднуем? - сказал он. - Дело, конечно, нужное, но старшему лейтенанту Ф. через пять минут - колеса в небе. Пойдем с тобой "люстры” вешать, дембель!

Это означало, что где-то идет ночной бой, и нашим нужна подсветка. Предстояло лететь в место работы и сбрасывать САБы - световые авиабомбы на парашютах.

- Ну вот, блядь, приплыли! - растерянно сказал старший лейтенант Ф. - Абсурд какой-то. Я, гражданский человек (притом пьяный!), почему-то должен садиться в вертолет и лететь ночью, развешивать над боем "люстры”! Надеюсь, это не дембельский аккорд моей судьбы вообще?

И он ушел, попросив все не доедать и не допивать.

Почему-то летела пара из экипажей двух командиров звеньев - майора Божко и майора Г. - конечно же, не слетанных между собой. Майоры пошушукались, договорились о наборе высоты, о скорости и дистанции, и разошлись по машинам. Взлетели, пошли в набор по спирали над аэродромом.

Ночной полет в Афганистане отличается от идентичного в Союзе выключенными бортовыми огнями - никаких тебе АНО, концевых огней, проблесковых маяков - только один строевой огонек, невидимый с земли - желтая капелька на хвостовой балке, чтобы идущий правее и выше ведомый видел, где находится его ведущий.

Спиралью требовалось набрать три тысячи над аэродромом, и, уже по выходе из охраняемой зоны, продолжать набор по прямой. Машины карабкались вверх в полной темноте - правда, вверху были звезды, а внизу в черноте кое-где моргали красные звездочки костров, но это не облегчало слепой полет.

В наборе по спирали ведомый идет ниже ведущего метров на триста, и ведущий наблюдает его строевой огонек, контролируя опасное сближение. Когда высота уже достигла двух тысяч, ведущий сказал:

- 532-й, что-то я вас не наблюдаю. Высоту доложите.

- Две сто, 851-й.

- Странно. Давай-ка мигнем друг другу, определимся. На счет "три”. Раз, два, три…

Обе машины на мгновение включили проблесковые маяки - и каждый экипаж увидел красный всплеск прямо по курсу! Вертолеты шли навстречу друг другу и до столкновения оставались какие-то секунды. С одновременным матом командиры согнули ручки и развели машины в стороны.

- Давай уже отход по заданию, - сказал ведущий. - Доберем по пути. Пристраивайся выше…

И они пошли к месту работы.

Борттехник, представляя последствия несостоявшегося столкновения, ощущал, как маленькое сжавшееся сердце теряется в черных просторах его грудной клетки. Ноги его были мокры и холодны. Если мы вернемся, - говорил борттехник кому-то, - то я в тебя поверю. Я же понимаю, что ты специально отправил меня в день приказа - чтобы я поверил в твое чувство юмора. Уже верю. Теперь тебе нужно доставить нас назад, чтобы не потерять неофита…

Добрались до места работы, связались с землей, скорректировали курс, высоту, зашли на боевой, один за другим кинули по одной бомбе. Внизу вспыхнули два синих солнца, повисли на парашютах, заливая землю мертвенным светом.

Пара пошла по кругу, дожидаясь, когда бомбы погаснут, чтобы сбросить оставшиеся.

- Вот теперь жди, пока прогорят, - сказал майор Г. - Сейчас выйдем из зоны засветки неба, и начнут по нам хуярить - мы такие выпуклые и яркие будем, - как луна! Правый, посмотри-ка, где мы бороздим - может нам в другую сторону закрутить?

- Щас, только фонарик достану, - сказал правак, копаясь в портфеле.

- Какой, нахуй, фонарик, сдурел, что ли?

Правак посмотрел в блистер на бледную землю, нагнулся к карте, расстеленной на коленях, чиркнул спичкой. Огонек вспыхнул в темной кабине как факел.

- Да что ты, блядь тупая, делаешь?! - заорал командир. - Ослепил совсем! Теперь зайчики в глазах!

- А как, по-твоему, я с картой сверюсь? - рассвирепел правак. - Я тебе кошка, что ли?

И в этот напряженный момент командир пукнул.

Борттехник понял это по запаху, вдруг пошедшему волной от кресла командира.

Обиженный правак демонстративно замахал сложенной картой.

Вдруг в наушниках раздался голос ведущего:

- 532-й, чувствуешь, чем пахнет?

- Чем? - испуганно спросил майор Г.

Борттехник и правак расхохотались.

Они хохотали так, как никогда не хохотали. Они давились и кашляли.

- Чем-чем! Жареным, вот чем, - сказал ведущий. - Наблюдаю, - со склона по нам работают. А у нас даже нурсов нет. Держись подальше от горы.

- Понял, - сказал майор Г., и, - уже по внутренней связи: - Ну хули ржете, кони? Обосрались от страха и ржут теперь.

- Это не мы! - выдавили борттехник с праваком, извиваясь от смеха.

- А кто, я что ли? - сказал бессовестный майор Г.

- Наверное, это ведущий! - сказал борттехник, и теперь заржали все трое.

Так, со смехом, и зашли на боевой. Кинули две оставшиеся бомбы, развернулись и пошли домой…


Взаимозачет

На следующий день после обеда старшие лейтенанты Ф. и М. лежали на своих кроватях и размышляли о своем нынешнем статусе. Раз приказ вышел - они уже гражданские люди. Но пока нет замены, они должны воевать. Старший лейтенант Ф. склонялся ко второму варианту. Борттехник М. думал иначе.

- Они не имеют права держать нас здесь! А если нас убьют? С них же спросят - на каком основании у вас воевали невоенные люди? Кто, спросят, послал их на смерть не дрожащей рукой?

В это время в коридоре раздались быстрые шаги, потом царапанье по стене возле двери, и голос инженера прокричал:

- А ну открывайте! - он постучал кулаком в стену. - Я знаю, вы там! - Ну, какого хуя закрылись! Ф., М.! - он уже начал пинать в фанерную стену ногами.

Старший лейтенант Ф. подошел к двери, открыл ее и увидел инженера, который, вбежав с солнца в темный коридор, сослепу промахнулся мимо двери и сейчас бился в стенку. Увидев, что дверь открылась, он метнулся в комнату.

- А ну, давайте на стоянку, борта мыть, - командарм приезжает!

Борттехник Ф., вздохнув, сунул ноги в сандалеты. Борттехник М., не вставая с кровати, поднял голову с подушки и высоким дрожащим голосом отчеканил:

- Я никуда не пойду! Хватит, отслужил свое!

- Кончай хуйней маяться, Феликс! - сказал инженер. - Отрывай задницу и бегом на стоянку!

И тут старший лейтенант М. произнес свои главные, увенчавшие собой эти два года армии, слова, о которых спустя двадцать лет почему-то забыл. Он сказал громко и внятно:

- Да пошел ты нахуй, товарищ майор!

Товарищ майор открыл рот, хотел что-то сказать, но передумал и, повернувшись, выбежал из комнаты.

- А что он мне сделает? - сказал борттехник М., успокаивая сам себя. - Я уже в запасе…

Прошло два месяца. Замены все не было, и дембеля-борттехники летали как обычно. И по налету подошло время второго профилактория. Старший лейтенант Ф. сказал старшему лейтенанту М.:

- А не поехать ли нам в Дурмень, чтобы в Ташкенте наведаться в штаб 40-й армии и узнать про замену. Вдруг про нас вообще забыли?

И друзья пошли к инженеру эскадрильи отпрашиваться.

Выслушав старшего лейтенанта Ф., майор Иванов сказал:

- Ты поезжай. А ты, Феликс, естественно, пошел нахуй!


Суперлента

Однажды летчики попросили у командира эскадрильи устроить им стрельбу из носового пулемета на полигоне. На боевом вылете пулеметом полностью владеет борттехник, тогда как командир жмет на кнопку пуска нурсов. Борттехники встревожились, но делать нечего - нужно выполнять приказ. А встревожиться было от чего - именно борттехник заряжал пулеметные ленты, и это не было простым делом. Зарядная машинка - мясорубка по виду: подкладывай в пасть патроны, да крути ручку. Только следи, чтобы патрон не перекосило - не заметишь, надавишь на ручку, может и шарахнуть. Да и мозоли на руках были обеспечены - тем более что заряжать ленты приходилось после каждого вылета. На борту держали не менее четырех коробок с лентами по 250 патронов. Борттехник Ф. любил, чтобы на его борту было восемь цинков - он ставил их рядком под скамейку. Они грели душу.

Перспектива полигона расстроила борттехника Ф. Он даже вначале нагло отказал подошедшему капитану Трудову:

- Даже и не мечтайте! У меня ствол греется, уже плеваться стал, никакой кучности. Сами же в бою станете жертвой убитого вами оружия. Да и руки мои не железные - после ваших забав ленты заряжать!

Трудов пообещал после стрельбы зарядить столько, сколько истратит. Борттехник Ф. согласился, но на вдвое большее количество - за амортизацию пулемета, как он объяснил. На том и договорились.

- Может, тебе еще и борт помыть? - съязвил напоследок обиженный капитан.

На полигоне борттехник установил пулемет на упор, переключил электроспуск на ручку управления. Капитан Трудов с правым по кличке Милый, веселясь, отстреляли 500 патронов. Они бы могли и больше, но борттехник устал от дурацких танцев машины (прицеливание закрепленного пулемета производилось поворотами самого вертолета) и отключил командира от стрельбы, обосновав это тем, что пулемет перегрелся, и вообще, не нужно изматывать и злить боевое оружие бессмысленной стрельбой.

На стоянке капитан Трудов сказал Милому:

- Останешься и зарядишь 1000 патронов. Я обещал, а слово офицера, сам знаешь…

- Нахера мне такие стрельбы, - расстроился Милый. - Он обещал, а я крути!

Борттехник зажал струбцину машинки и открыл три цинка патронов - простые, бронебойные, трассирующие. Потом достал со створок пустую ленту на 1000 патронов, которую он собрал из четырех стандартных. Эти стандартные кончались всегда неожиданно и в самый неподходящий момент, поэтому борттехник решил создать суперленту.

Милый, пыхтя, крутил ручку, борттехник контролировал перекос патронов и расправлял свивающуюся черную змею. Зарядка прошла удачно. Милый, штурманские руки которого привыкли держать только карандаш да линейку, простонал, разглядывая свежие мозоли:

- Лучше бы я из автомата через блистерок - милое дело…

Борттехник покурил, любуясь на чудо-ленту, и начал ее укладку. В обычную коробку она не лезла - борттехник взял большой пустой цинк и аккуратными зигзагами уложил в него свою любимицу. Поднять этот цинк он не рискнул, чтобы не надорваться, и переместил его в кабину волоком. После долгих усилий, пользуясь коленом как домкратом, перенес цинк через автопилот, и попытался опустить его под станину пулемета. Но этот огромный цинк никак не входил на предназначенное ему место. И ничего поделать было нельзя - мешало переплетение труб станины. Разочарованный борттехник, обливаясь потом, перетащил цинк через автопилот и, грохоча по ребристому полу, поволок его к кормовому пулемету. Но даже там, на относительном просторе, он кое-как приладил цинк так, чтобы лента могла свободно подаваться в замковую часть пулемета. "Как-нибудь и отсюда постреляю” - подумал он, утешаясь тем, что хвост теперь надежно прикрыт.

Утром летели в Турагунди. На 101-й площадке взяли на борт пьяного пехотного капитана (может, он был танкистом, артиллеристом, или из какого другого рода войск, но все нелетчики - кроме моряков - были для летчиков пехотой).

- Возьмите, мужики! - попросил смиренно капитан. - Все, баста, моей войне конец - заменился! Уже третий день пью - а оказии до Турагундей нет! Болтаюсь как говно в проруби - хоть опять воюй. А это вам, чтобы до своей замены дослужить…- и он протянул командиру бутыль спирта.

Конечно, его взяли.

Прилетели, сели на площадку возле дороги, справа от которой за сопкой виднелись пограничные вышки Советского Союза. Выключили двигатели, наступила отдохновенная тишина.

- Что-то порохом пахнет, - потянул ноздрями командир.

Борттехник открыл дверь в грузовую кабину и ахнул. В салоне плавали сизые пласты порохового дыма просвеченные лучами из открытого кормового люка. Дым ел глаза, резал горло, дышать было нечем. Приглядевшись, борттехник увидел, что на полу, среди черных колец пулеметной ленты, валяется пассажир. Он пробовал встать, но поскальзывался на звенящем ковре из тысячи гильз и снова падал.

- Ты что сделал, козел?! - сказал борттехник, еще не осознавая масштабов случившегося.

Капитан повернулся на бок, поднял голову:

- А, мужики! Ну, спасибо вам, такой классный пулемет! - я всю дорогу из него херачил! Не смотри на меня зверем - прощался я, понимаешь?! С этой долбаной страной, с этой войной прощался - чтобы помнили суки!

Он был еще пьянее, чем полчаса назад. Борттехник выволок его за шиворот и спустил по стремянке. Капитан схватил вылетевший следом чемодан и побежал по дороге, не оглядываясь.

Он бежал на Родину.

Экипаж проводил его недобрыми взглядами, - теперь борт №10 на промежутке Герат-Турагунди зарекомендовал себя как беспредельщик.

- Надеюсь, этот долбоеб просто так стрелял, не прицельно, - вздохнул командир.

Назад пара летела окольным путем, по большому радиусу огибая обстрелянный капитаном маршрут.

…А свою суперленту борттехник Ф. больше не заряжал. Не было уже того восторга.


Предсказания

1. Про армию

- А знаешь, Фрол, - сказал старший лейтенант Бахарев, обнимая борттехника Ф. за плечи. - Оставайся-ка ты в армии. Ты уже понял, какая веселая служба у нас - что тебе на гражданке делать? На завод идти?

- Да года через три армии-то не будет, - сказал лейтенант Ф., не задумываясь. - Или сократят ее раз в пять. Перестройка там…


2. Про партию

Лейтенант Л., узнав, что на войне легко вступить в партию, засуетился. Начал собирать характеристики и учить Устав и материалы последнего Пленума ЦК.

- Зачем тебе это? - спросил его лейтенант Ф. - Хочешь умереть коммунистом?

- Типун тебе на язык! Быстрее вырасту, может, директором завода стану. Будучи членом партии, легче бороться за переустройство общества…

- Да через три года и партии-то не будет, - сказал лейтенант Ф.

- Ты еще скажи, Союза не будет! - загоготал лейтенант Л.

Но это было слишком сильное предположение даже для пессимиста Ф.


Старший товарищ

Утро 20 августа 1987 года. Вчера День авиации плавно перешел в ее ночь. Построение проходит не в штабном дворике, как обычно, а на большом плацу. Все - с тяжелого похмелья, кое-кто просто пьян, поскольку праздновал до утра. Перед строем - командир эскадрильи и незнакомый полковник - судя по нашитым на новенький комбинезон погонам - из Ташкента или из Москвы. Вчера вечером на праздничных танцах в клубном ангаре этот полковник, переодетый в штатское, пытался пригласить на танец одну из госпитальных женщин. Два уже прилично выпивших старших лейтенанта, заметив бледного штатского, доходчиво, с помощью мата объяснили ему, что здесь - не его территория.

Теперь была прямо противоположная ситуация.

- Вчера, - сказал полковник, - двое молодых людей вели себя, мягко говоря, как скоты. Я думаю, сегодня у них хватит смелости, чтобы выйти сюда, и извиниться перед товарищами за то, что они опозорили звание советского офицера.

Помявшись, лейтенанты вышли. Отдав честь начальству, они повернулись к строю, и все увидели их испуганно-благочестивые лица.

- Еще вчера, - продолжал полковник, - я хотел отправить их авианаводчиками на Саланг. Но имею ли я право так запросто решать судьбу молодых летчиков, членов коллектива? Ведь именно коллектив должен воспитывать, помогать становлению характера, поддерживать, указывать на ошибки. И главную роль в воспитательном процессе играют старшие товарищи. Кто командир звена у этих офицеров?

Командиром звена был майор Божко. Сейчас он стоял во втором ряду строя, рядом с борттехником Ф.

- Я! - сказал он, стукнул впередистоящего по плечу и вышел из строя. Отдал честь, развернулся через правое плечо и попытался замереть по стойке смирно. Но это ему никак не удавалось - он все время переступал ногами, находясь в процессе перманентного падения. Все увидели, что майор очень устал, - говоря языком протокола, он находился в состоянии сильнейшего алкогольного опьянения.

- Та-ак! - сказал полковник, подходя к майору сзади и заглядывая сбоку в его обиженное лицо. - Вот, значит, они какие, эти старшие товарищи! Вы сами строй найдете, или вас проводить, товарищ майор?


Снайпер

Майор Божко, еще в Магдагачах, будучи капитаном, говорил молодым борттехникам, что летчик может летать, если он может сидеть. То же самое он повторил однажды, явившись на вылет в нетрезвом состоянии.

- Не ссы, Хлор, - сказал он, поднимаясь в кабину. - Сейчас ты увидишь то, чего никогда еще не видел.

- Имеете в виду мою смерть, товарищ майор? - холодно спросил борттехник Ф.

- Ой, да ладно тебе, - пробормотал командир, регулируя высоту кресла под свой малый рост.

- А что "ладно”? - злобно сказал борттехник. - Рэмбо вон еще за ручку может схватиться, а я, извините, пассажир, - мне за что прикажете хвататься - за яйца?

- Вот давай слетаем, а потом уже и пизди, - сказал примирительно командир, шмыгая красным носом.

- Если оно будет, это "потом”, - проворчал борттехник, но на запуск все-таки нажал.

Майор вел машину хотя и чересчур резво, но уверенно, огибая рельеф местности - радиовысотомер, поставленный на высоту в пять метров ни разу не пикнул (предупреждение, что вертолет опустился ниже выставленной отметки). Летели мимо разрушенного кишлака. На всякий случай борттехник послал в дувал пулеметную очередь, отломил от глиняного забора кусок. Божко оживился.

- А вот смотри, что умеет старый пьяный летчик, - сказал он.

Машина вошла в разворот. Даже не делая горку, и еще не выйдя из крена, командир, со словами "видишь вон ту форточку?”, выпустил по кишлаку одну ракету.

До указанной "форточки” - отверстия в стене, в которое с трудом пролезла бы голова, - было больше ста метров. Пущенный майором эрэс вошел точно в отверстие и канул. Через секунду домик вспучило от внутреннего взрыва, он провалился внутрь, выбросив струи черного дыма.

- Ну, Степаныч, ты снайпер! - восторженно сказал Рэмбо.

- Я, конечно, снайпер, - важно сказал командир. - Но не настолько же! Учтите, товарищи старшие авиалейтенанты, - так стрелять может только пьяный летчик!

  

Так писал Заратустра  

В июле 1987 года в небе Афганистана пропал самолет. Ан-26 советнической эскадрильи шел из Кабула в Зарандж. Он совершил промежуточную посадку в Шинданде, взлетел, занял определенный ему эшелон, доложился на траверзе Кандагара и больше на связь не выходил.

На поиски самолета шиндандская эскадрилья выделила две пары Ми-8. Они пошли по направлению к иранской границе на расстоянии нескольких километров друг от друга, словно волоча натянутую между ними невидимую сеть. По пути через пустыню в сеть попадали остовы сгоревших, искореженных машин - их переваривала пустыня, всасывало песчаное море, - но останков летательных аппаратов искатели не встретили.

На подлете к Заранджу им сообщили, что по неточным данным самолет перелетел границу и сел в Иране. Измена, захват борта, штурманская ошибка - неизвестно. Приказ поисковым вертолетам - разойтись вдоль границы на запад и на восток, по возможности выяснить, где самолет ушел на ту сторону. Пара, ведущим которой был борт №10, пошла на запад и уже через двадцать минут полета наткнулась на небольшой, в десяток дворов, кишлак.

Ведущий сел, ведомый барражировал неподалеку. Контрразведчики - их и наш - и взвод автоматчиков пошли навстречу местным жителям, которые все высыпали посмотреть на вертолеты и разжиться керосином. Борттехник Ф., увидев, что к вертолету бегут дети с ведрами, закрыл собой дверь и отрицательно махал руками. Он не мог дать им и стакана топлива - его осталось только на обратный путь, и то всего лишь до Фарахруда.

- Командор, карасин, командор, карасин! - кричали мальчишки, окружив борттехника. Он отрывал цепкие руки от своих штанов, отталкивал гремучие ведра, поглядывая, не возвращаются ли разведчики, но они все еще беседовали со взрослыми у ближнего дувала. И вдруг, как на картине Иванова, одинокая узкая фигурка возникла на равнине и, медленным шагом приблизившись к орущему мальчишескому кругу, остановилась неподалеку. Девочка в лиловых шароварах, в зеленом просторном платье, в красной шапочке-тюбетейке, из-под которой торчали косички, стояла чуть опустив голову, и, взмахивая черными ресницами, стреляла в борттехника черными глазами. Ее накрашенные губы горели на смуглом личике, как роза в сумеречном саду. В руках она держала белый эмалированный бидончик с нарисованной козочкой, словно пришла за молоком.

Глядя на нее, борттехник забыл, что они сейчас - на самой границе Ирана и Афганистана, что керосин ей нужен для керосиновой лампы, потому что здесь нет и никогда не было электричества, что у него за спиной - машина времени, а эта девочка с мотком ожерелий на тонкой шее старше его на несколько веков. Он с сожалением прижал руки к груди и развел их, показывая, что рад бы, да... Потом поднял палец, раздвинул мальчишек, вспрыгнул в салон, взял из сумки с гранатами три пачки леденцов "Бонко", спрыгнул, подбежал и протянул ей. Она взяла одной рукой, прижала к груди, глядя вниз и в сторону.

- Не приставай к их девушкам! - крикнул командир из кабины. - Нас камнями побьют! Давай к запуску, наши идут...

И они улетели.

По пути домой особист рассказал, что местные видели самолет. Он пролетел низко, в сторону иранского города Заболь - тридцать километров от границы. Явно шел на посадку, не горел, не дымил, оба двигателя работали...

Когда прилетели домой, узнали, что самолет ушел в Иран в результате навигационной ошибки - штурман блуданул (и он же, единственный из экипажа погиб при штурме самолета иранским спецназом). Ведутся переговоры по возвращению самолета и экипажа…




 

Категория: Бортжурнал N 57-22-10 (избранное). Фролов Игорь Александрович |

Просмотров: 12
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:

"Сохраните только память о нас, и мы ничего не потеряем, уйдя из жизни…”







Поиск

Форма входа

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Copyright MyCorp © 2018 |