Четверг, 15.11.2018, 19:36 





Главная » Статьи » Вторжение (избранное). Давид Гай. Владимир Снегирев

Роковой день
 





        «классика утраченных иллюзий»




Вторжение (избранное).


Давид Гай. Владимир Снегирев


Не было у нашей 40-й армии той великой правоты, что вливала силы в изнуренную кровопролитными боями нашу армию в 41-м и вела к Берлину в 45-м. Не было, и в этом заключается печальная особенность афганской войны…


Роковой день

Занавес тайны удалось лишь чуть-чуть приподнять с помощью Ф. М. Факира. Когда-то он был не только министром внутренних дел в аминовском правительстве, но и весьма приближенным к «первому лицу» человеком…

Факир, к примеру, писал, что последние дни афганского руководителя были наполнены заботой о единстве партийных рядов... Он говорил: «Мы должны извлечь правильные уроки из прошлого. Необходимо учитывать народные традиции, применять их в политической работе, чтобы вернуть доверие людей, больше не отталкивать их от себя».

По словам Факира, Амин настаивал на скорейшем принятии конституции. Он был озабочен вспышками военных действий и много времени ежедневно уделял телефонным разговорам с командирами частей и соединений в провинциях. «Совершить революцию легче, чем удержать затем власть, — часто повторял он. — Нам это удастся только с помощью великого северного соседа».

В конце декабря агентура KAM стала сообщать ему о скоплении большого количества советских войск у афганских границ. Но он не верил во вторжение. Он считал, что сведения о предстоящем вторжении с провокационной целью подбрасывают в KAM спецслужбы империалистических государств. Однажды, писал нам Факир, мы заговорили об этом. Амин рассмеялся мне в лицо: «Вторжение? Советское руководство никогда не пойдет на такую явную глупость». Он привел целый ряд доводов, среди которых я запомнил следующие: в Советском Союзе хорошо знают об уроках трех неудачных попыток англичан покорить афганцев; там отдают себе отчет в том, что такое «джихад», когда весь народ поднимается против незваных пришельцев; остальной мир осудит СССР как колонизатора…


Ловушка… для себя

Снова вернемся в декабрь 1979 года. Вот-вот настанет тот роковой день, который на всех мировых календарях XX века можно будет закрасить черной краской. Но покуда мало кто догадывается об этом. Предстоящее военное вторжение в Афганистан держится в глубокой тайне. Даже некоторые высшие офицеры Генштаба до самых последних дней не будут посвящены в детали будущей крупномасштабной акции.

Еще не придуманы лукавые формулировки, призванные хоть как-то спасти лицо Кремля: «ограниченный воинский контингент», «миссия дружеской помощи», «интернациональный долг». Все это еще впереди, это почти на десятилетие прочно войдет в лексику наших политиков, журналистов, дипломатов.

А покуда… Страна живет в обычном парадно-бесцветном распорядке застойно-застольных годов. Газеты сообщают о том, что началось выдвижение кандидатов в депутаты Верховных Советов союзных республик, и, конечно же, «народ называл имена самых достойных». На советско-ангольских переговорах в Кремле стороны подтвердили совпадение их позиций по многим вопросам, в том числе по обеспечению прочного мира и безопасности народов. В Дели вышла в свет книга «Л. И. Брежнев. Страницы жизни». Продолжается строительство Байкало-Амурской магистрали, а Москва вовсю вела подготовку к Олимпийским играм. Были опубликованы итоги Всесоюзной переписи населения СССР. Нас насчитали 262 миллиона 436 тысяч человек.

И ничто, никакие примеры, не указывали на готовящееся вторжение советских войск на территорию соседнего суверенного дружественного государства. Разве что скупее становились вести ТАСС из Кабула. Но кто тогда замечал это…

Впрочем, нет, в печати промелькнуло одно сообщение, заставившее искушенных аналитиков обратить на себя внимание. 23 декабря «Правда» в заметке с характерным заголовком «Напрасные потуги» писала: «В последнее время западные, особенно американские средства массовой информации распространяют заведомо инспирированные слухи о некоем «вмешательстве» Советского Союза во внутренние дела Афганистана. Дело доходит до утверждения, что на афганскую территорию будто бы введены советские «боевые части». Все это, разумеется, чистейшей воды вымыслы».

До ввода войск остаются между тем считанные часы.

Воистину прав Леонид Андреев: «Ложь перед самим собой — это наиболее распространенная и самая низкая форма порабощения человека жизнью». Здесь лгали на государственном уровне, лгали народу, цинично и открыто, ничуть не стыдясь и не краснея.

А когда свершилось, многие невольно провели параллель, прямо-таки напрашивающуюся, бьющую в глаза, с печальной памяти майским «Заявлением ТАСС» 1941 года о провокационных слухах, специально распространяемых западными разведками по поводу подготовки Германии к нападению на Советский Союз.

Тогда пробовали защитить честь чужого мундира, не веря никому, кроме Гитлера. Теперь — своего. В равной мере обе попытки оказались неуклюже-топорными, примитивными, сработанными по нехитрому стереотипу.

Можно ли было избежать ввода войск в ДРА? Л. И. Брежнев в незамедлительно последовавшем интервью той же «Правде» говорил о «непростом решении» и об одной из причин его: не допустить превращения Афганистана в «империалистический военный плацдарм на южной границе нашей страны».

Попробуем разобраться в возникшей тогда ситуации, оценивая события и суждения в контексте времени. Того, а не нынешнего времени, когда все мы вдруг разом прозрели и поумнели…


Время «Ч»

Документ Генштаба:

«В течение последующих недель… в Туркестанском и Среднеазиатском военных округах было развернуто и доукомплектовано до полного штата около 100 соединений, частей и учреждений. Были развернуты управления 40-й армии и смешанного авиационного корпуса, четыре мотострелковые дивизии, десантноштурмовая бригада, отдельный мотострелковый полк, артиллерийская бригада, зенитная ракетная бригада, части связи, инженерных войск, тыловые части и учреждения. Для доукомплектования развертываемых войск было призвано из запаса более 50 тысяч офицеров, сержантов и солдат и подано из народного хозяйства около 8 тысяч автомобилей и другой техники. Для ТуркВО и СаВО это было самое крупное мобилизационное развертывание в послевоенный период».

Такие вот силы готовились к вступлению в Афганистан. Вошли же в декабре только три дивизии — две мотострелковые (из Термеза и Кушки) и воздушно-десантная, а также — десантноштурмовая бригада и два отдельных полка. (Забегая вперед, скажем, что в первой половине 1980 года эта группировка была усилена еще одной мотострелковой дивизией и двумя отдельными полками.)

Времени на подготовку отпускалось крайне мало. Поэтому все делалось в спешке. Многие призванные из запаса были из Средней Азии: кому-то показалось, что с мусульманами лучше воевать самим мусульманам. Да и с точки зрения скрытности действий так было лучше. Призванных называли «партизанами» (в марте 1980-го их отправили домой). Ощущалась острая нехватка офицеров, особенно технических специалистов. Не хватало самого элементарного: палаток, печек, дров; солдаты ночами зачастую грелись у костров. С «гражданки» брали любые мало-мальски годные машины, вплоть до самосвалов и такси, на которых не успевали закрасить шашечки.

Для перехода границы через Амударью был наведен понтонный мост. Намучился же с ним инженерный полк!.. Река вновь выказала свое своенравие, ее песчаные берега то и дело размывались течением. Вроде бы готовый принять боевую технику мост вдруг превращался в нечто неустойчивое и опасное — либо понтоны отходили от берега, либо садились на береговую мель. Выручили местные жители, научив военных инженеров укреплять берега с помощью камыша.

Различным было отношение к военной акции у тех, кто в ней принял участие. Отдельные военачальники выражали сомнение в ее оправданности. В армии ходила тогда фраза, брошенная в адрес одного такого «сомневающегося» главным идеологом Сусловым (об этом нам рассказали несколько тогдашних полковников, а ныне генералов): «Вы что думаете, мировые революции делаются в белых перчатках?»

Были и офицеры, не скрывавшие резко негативного отношения к вводу войск: «Неужели мы совершим такую глупость?» Но выполнять приказ им все равно пришлось.

Большинство же, если судить по внешней реакции, отнеслось к этому спокойно. Им казалось (и тогда не без основания), что это может предотвратить в Афганистане междоусобицы, гражданскую войну. Помимо всего прочего, срабатывал стереотип: ввели же войска в 68-м в Чехословакию, и — ничего; обошлось. Так будет и здесь…

…Вечерело. К урезу воды подошел авангардный батальон мотострелкового полка на боевых машинах пехоты. Пограничникам вручены списки убывающего личного состава. Открыта граница. Колонна вступила на понтонный мост. Одновременно границу пересекли самолеты военно-транспортной авиации с личным составом и боевой техникой воздушно-десантной дивизии и взяли курс на Кабул.

Заканчивался день 25 декабря 1979 года. В Москве в это время было 15 часов.

Так отложились те впечатления в памяти первого командарма 40-й Ю. В. Тухаринова…

Важная подробность. Утром в день ввода Тухаринов вылетел на вертолете в Кундуз, куда должна была прибыть наша мотострелковая дивизия. Встретил его там старший брат Амина Абдулла, отвечавший за северные провинции Афганистана. Встретил довольно сухо, не вышел из-за стола, не поздоровался за руку. Разговор шел сугубо конкретный: где размещать прибывающие советские подразделения.

Ни для него, ни для присутствовавшего при беседе начальника оперативного управления генштаба ДРА генерал-майора Бабаджана, ни, естественно, для Хафизуллы Амина и его окружения приход наших войск нисколько не был неожиданным. О нем знали, его ожидали.

Другой вопрос, что X. Амин не ожидал близящейся развязки, никак не предполагал, что жить ему оставалось считанные часы.

Описание дальнейших событий опирается на воспоминания офицера-политработника, ныне генерал-майора Леонида Ивановича Шершнева, в числе первых вступившего в ДРА.

… Под утро мы увидели первые признаки жизни на незнакомой афганской земле. Люди в чалмах и калошах. Грузовички с разрисованными бортиками. Разрозненные, далеко отстоящие друг от друга кишлаки с высокими глиняными дувалами. И нищета, буквально режущая глаз. Политработа началась сразу. Мы говорили воинам — уроженцам Средней Азии: «Смотрите и оценивайте плоды Советской власти. Как живут здесь и как живут в Узбекистане, Таджикистане, Туркмении…»

Нас встречали с любопытством, вполне дружелюбно, без всякой настороженности. В Ташкургане был устроен первый импровизированный митинг, собрались несколько тысяч афганцев. Ни трибуны, ни усилителей, мы старались говорить как можно громче, и тут же наши слова переводились на дари. Афганцы слушали с вниманием, одобрительно кивали. Мы поинтересовались мнением толпы. «Теперь будут мир и покой», — сказали несколько местных жителей.

Самое трудное было объяснить, по чьей просьбе мы вошли в Афганистан. Амина мы старались не упоминать. По многим признакам чувствовалось: его режиму остается жить недолго. Поэтому говорили: «Вошли по просьбе законного правительства ДРА».

А пока в Ташкургане знакомились с местным бытом.

— Есть ли у вас телевизоры? — спросил один из нас. И осекся, поняв всю странность вопроса. В городе нет электроэнергии, водопровода, канализации, а он про телевизор… Оказалось, телевизоры есть, штук 20–30, у богатых дуканщиков, работают они от электродвижков и принимают советские программы.

О тогдашнем отношении к советским воинам свидетельствует такой факт. От Ташкургана в направлении движения колонны шли две дороги, потом сходившиеся. На карте они показаны как хорошие, вполне доступные боевой технике. Дехкане же подсказали: одна дорога плохая, на ней танки, БТР и другие тяжелые машины завязнут. Командующий армией генерал-лейтенант Тухаринов облетел местность на вертолете и убедился в правоте крестьян.

В Баглане колонну встретили воины афганской пехотной дивизии, стоявшие там. Они выстроились шпалерами и аплодировали нам. Снова митинг, долгий, в пределах часа. Происходил он в расположении афганской дивизии. Наших солдат и офицеров обсыпали лепестками роз, под колеса и гусеничные траки бросали бумажные цветы.

Заночевала колонна за Багланом. Утром 27 декабря прилетел на вертолете первый заместитель министра обороны СССР С. Л. Соколов. Ему доложили о двух прошедших митингах, и он одобрил их проведение.

А тем временем наша передовая дивизия получила новый приказ: двигаться прямиком на Кабул. Двигаться с максимальной скоростью. Мы почувствовали: в Кабуле назревают или уже назрели события.

Нашу догадку полностью подтвердило услышанное спустя несколько часов по радиоприемнику «Обращение к народу» Бабрака Кармаля. (Потом я узнал — оно было заранее записано на пленку и зачитывалось с радиостанции, находившейся на нашей территории.) С Амином покончили. Никаких митингов больше не было. На полных оборотах мы стремительно шли в направлении Кабула.

Наиболее сложным оказался второй участок пути. Предстояло преодолеть высокогорный перевал Саланг. Дорога покрылась наледью, колесные машины на подъеме буксовали, гусеничные на спуске шли юзом… Тоннель протяженностью 2700 метров был сильно загазован — он ведь рассчитан на карбюраторные, а не на дизельные моторы, как у БМП, танков.

Дорога была спокойной, по колонне не стреляли. Лишь примерно километрах в шестидесяти от Кабула из засады были обстреляны наши солдаты, ремонтирующие машины. Четверых убили. Горькое чувство овладело нами при виде первых жертв. (Генерал Тухаринов в своих воспоминаниях указывает, что «первые погибшие, сразу 8 человек, появились часа через два после начала движения. Перевернулась одна из боевых машин, которая, уступая дорогу афганской машине, прижалась к обочине и упала с насыпи». — Авт.) Думали ли мы, что это лишь начало? Тогда же был захвачен афганец, который, судя по всему, стрелял в солдат.

Первый пленный. Куда его девать? Мне поручили доставить его в Кабул. Была ночь, горели костры, у огня грелись наши десантники. Кабул показался многоэтажным — обманчивое впечатление создали разбросанные на склонах горы светившиеся домишки хазарейцев. Здесь тоже никто не знал, что делать с пленным. Пришлось везти его назад в предместье Кабула, которое окрестили «Теплым станом» по аналогии с Москвой. Там уже расположилась колонна, совершившая переход из Термеза…


Судьба Бабрака Кармаля

Бабрак Кармаль: Став первым руководителем страны, восемьдесят процентов своей энергии я тратил на борьбу с советскими официальными лицами. Я требовал уважительного отношения к себе. Посол Табеев порой разговаривал со мной в неподобающем тоне, очень часто он не советовал, а приказывал. Я ему возражал: «Вы должны согласно международной практике общаться со мной через МИД. Что вы себе позволяете?..»

А чего стоили ваши советники при Политбюро ЦК НДПА! Они развалили дело у нас, потом, вернувшись в Союз, продолжали добивать свою собственную партию. Ваши советники были везде. Ни одного назначения на сколь-нибудь заметную должность в Кабуле и в провинциях нельзя было сделать без их согласия.

А сейчас генерал Варенников во всем обвиняет меня. Он утверждает, что именно Бабрак Кармаль проявил напор, втягивая Советскую Армию в войну. Вешает мне ярлык демагога и фракционера. Ложь! Да я шагу не мог ступить без ваших советников! Они диктовали, что надо делать, — и в партии, и в государстве, и в армии.

— Позвольте один вопрос. В вашей резиденции только внешняя охрана (за пределами забора) состояла из афганских гвардейцев. На территории дворцового комплекса были советские десантники, а сами помещения находились под контролем специальной охраны КГБ. Вас, руководителя суверенного государства, это не смущало?

— Я много раз возмущался по этому поводу. Я десять раз подавал в отставку. Беда в том, что я не являлся руководителем, как вы говорите, «суверенного государства». Это было оккупированное государство. Реально правили в нем вы.

В. Снегирев: Мне довелось не раз встречаться и подолгу разговаривать с Б. Кармалем. Я воспринимал его как человека интеллигентного, мягкого, чуточку неуверенного в себе. Иногда было у меня и такое ощущение, будто ему неуютно в роли главного руководителя, словно он надел костюм с чужого плеча. Хотя внешне это почти никак не проявлялось. Тут дело скорее в интуитивном восприятии.

Наша первая встреча связана с обстоятельством, воспоминание о котором до сих пор бросает меня в дрожь. Было так.

26 апреля 1981 года Бабрак Кармаль пригласил к себе на беседу группу молодежных советников и приехавшего на празднование годовщины Апрельской революции секретаря ЦК комсомола Виктора Мишина. К назначенному часу мы собрались на первом этаже резиденции во дворце Арк. Затем в сопровождении знакомого мне охранника из 9-го управления КГБ стали подниматься по широкой лестнице. И вдруг я с ужасом вспомнил, что вопреки инструкции забыл сдать на хранение свой пистолет. Он у меня остался па своем обычном месте, засунутым сзади за брючный ремень. Пиджак хорошо маскировал пистолет, и только на ощупь можно было обнаружить его.

Ну и дела! Я мигом взмок. До порога зала, где нас встретит глава государства, всего несколько шагов, а тут вооруженный гость. Слава богу, охранник до этого встречался мне в посольстве, мы даже здоровались. Ну, а если другие охранники засекут, незнакомые? Ведь на месте пристрелить могут. Ребята они крутые, и инструкции у них соответствующие…

В Кабуле еще раза три-четыре мне приходилось разговаривать с Б. Кармалем, и каждый раз это происходило за толстыми крепостными стенами его резиденции. В те годы он очень редко покидал хорошо охраняемый дворец Арк и всегда вблизи него находились советские телохранители.

Мы увиделись вновь спустя несколько лет в довольно неожиданном месте. Это был дачный поселок вблизи Москвы, где Кармаль жил после смещения в 1986-м со всех высших партийных и государственных постов.

— Салам алейкум, рафик Кармаль, — непроизвольно произнес я, увидев его гуляющим под кронами сосен.

Он с готовностью сделал шаг навстречу, мы пожали друг другу руки и по обычаю трижды обнялись. Кармаль был одет в костюм и легкий свитер. Несмотря на изменение его положения, он сохранил прежнюю горделивую осанку, подобающую первому лицу. Но в его манерах уже не сквозило то превосходство, которое способен себе позволить только очень значительный человек. Приглядевшись, можно было заметить в его глазах грусть.

Кармаль был не один: рядом прогуливался крупный молодой афганец, как потом выяснилось, муж его дочери, а чуть поодаль топтался человек с невыразительным лицом, профессиональная принадлежность которого выявилась, едва мы начали разговаривать: он придвинулся ближе и, вытянув шею, стал вслушиваться в каждое слово.

— Я не понял, рафик Кармаль, — сказал я, кивнув на любознательного субъекта. — Это он вас охраняет или вы у него под арестом?

— Сам не пойму, — печально улыбнулся бывший генсек. — Только он от меня ни на шаг.

— Ну, а если я приглашу своего старого знакомого к себе на дачу на чашку чая? — обратился я к «топтуну».

— Только со мной, — отрезал он и со скучающим видом отвернулся.

Бедный Бабрак Кармаль… У себя на родине он был заложником наших советников и генералов и даже в изгнании не может освободиться от назойливой опеки…


 «Пишите, что проситесь добровольно…»

— Знали вы тогда, зачем и почему вошли с оружием в Афганистан? — спрашивали мы у многих москвичей, кто в числе первых солдат оказался на территории суверенного соседнего государства. — И вообще, чем памятен лично вам ввод войск, что вы при этом ощущали?

Андрей Лагунов, рядовой: В 1979 году я окончил Московский радиотехнический техникум, защитил диплом — и в армию. Попал в мотострелковый полк. Еще в ноябре прошел слух — пойдем за границу. Слух, он и есть слух… Тем не менее полк доукомплектовали до полного состава, в начале декабря погрузили в эшелоны и отправили в Термез. Нам заменили обмундирование, оружие — вместо автоматов АК-47 выдали новенькие «Калашниковы», калибра 5,45 мм.

Недели три стояли. Ребята полагали: предстоят учения, маневры. Приехали в расположение части какие-то генералы. Нас построили. Один генерал что-то прокричал, толком мы и не разобрали. Вроде идем выполнять интернациональный долг в Афганистан.

Объявили готовность номер один. Пересекли Государственную границу. Я находился в составе зенитно-ракетной артиллерийской батареи. Были у нас зенитные четырехствольные установки, в них — локационные устройства, я выполнял функции старшего мастера счетно-решающего прибора. Шли до Кабула, не торопясь. Что происходит в Афганистане, почему мы здесь — ничего не знали. Никто нам не рассказывал, не объяснял.

Местное население не проявляло никакой враждебности. Пацаны мал-мала меньше подбегали к машинам, выкрикивали: «Шурави, шурави!», попрошайничали. Мы раздавали жителям кишлаков хлеб, консервы. Бросалась в глаза страшная бедность.

Николай Ковтун, младший сержант: Был я еще в учебке. Помню ротную шутку: «Пойдешь служить, куда Макар телят не ганивал»… Так и вышло.

Стал я механиком-водителем танка. Два месяца прослужил, участвовал в дивизионных учениях. В декабре стали формировать полк средних танков. Кто-то обмолвился: «На юг пойдем». «Скоро не ждите писем», — сообщил я домой. Никто ничего нам не объявлял — куда, зачем, по какому поводу.

На берегу Амударьи неделю стояли. Автоматы нам заменили, дали новые, с откидными прикладами, десантные, также гранаты, пулеметные кассеты. Велели закрасить все опознавательные знаки на машинах, экипировали нас в форму без лычек и погон.

Командир полка зачитал приказ: «Совершаем марш в Демократическую Республику Афганистан для выполнения интернационального долга». Приказ есть приказ. Никто не сомневался, что так надо. Подробностей, однако, никаких не знали. Опять же слух прошел: «Если мы не войдем первыми, войдут американцы. Во что бы то ни стало надо их опередить».

Илья Герасимато, младший сержант: Хочу отметить: настрой у нас был боевой. Я отслужил уже год, в Афганистан вошел в составе мотострелковой части. Хотя мы и не знали, какие политические цели преследует наше государство в Афганистане, но понимали, что от нас требуется. Мы выполняли солдатский долг, и этим все сказано.

Но вот не могу забыть… Перед самой отправкой в Афганистан собрал нас замполит и напутствовал: «Мы пройдем по Афганистану огнем и мечом». А комбат добавил: «На один выстрел отвечайте всеми стволами». Если правду писать, надо и о таких офицерах говорить.

Алексей Прилип, сержант: Служил я в пехотном полку командиром отделения разведки. Если откровенно, как на духу, то в суматохе и сумбуре войну я поначалу никак не воспринял. Провожали нас из города, где стояли, торжественно, с музыкой и плачем. Так и запомнилось — бравурная музыка и слезы женщин. Дивизия наша была доукомплектована, мы ее резко начали разворачивать. Куда, зачем? Никто ничего не знал. Погрузили в эшелоны, 7 суток до Ташкента — выгрузили на голую землю. Кто сумел захватить матрацы, кто их не взял или потерял. Переспали кое-как в палатках. Дивизия ушла через границу, а нас, разведчиков, отобрали 38 человек и отправили в Кушку. Посадили в бэтээры, более суток шли по афганской земле без сухпая — так мы сухой паек называли. Забыли выдать, что ли…

Игорь Грошенков, старший сержант: Призвался я в десантные войска. Здесь особая дисциплина, особая подготовка.

С июля стали «сажать» полк на повышенную боевую готовность. В ноябре особенно сильно стали гонять: всесторонняя физическая подготовка, стрельбы, приведение в отличное состояние БМД — боевых машин десанта. Еле ноги таскали, а мы ребята крепкие.

В начале декабря заменили оборудование. Отобрали тельняшки, дали другое нижнее белье. Десантные эмблемы стерли с техники, взамен — эмблемы летчиков.

Несколько раз объявляли боевую тревогу. Загружали в самолеты технику, садились сами. Потом давался отбой. Но иногда даже спали с автоматами. Напряжение ощущалось большое.

В один из дней полк вновь подняли по тревоге. Мы выдвинулись на аэродром. Бежим, а сами посмеиваемся: опять, наверное, отменят. Сколько раз уж так было. Помню, старушка на пути попалась: «Что, сынки, никак война началась?» Мы ей в ответ шутливо: «Не дрейфь, бабуся»… В общем, всерьез ситуацию не воспринимали.

Загрузили технику. Сели сами. Заработали двигатели. Взлетели. Да, это уже серьезно. Приземлились мы в Кабуле. Уже темно было, прохладно. Встретил нас человек в форме офицера афганской армии, прекрасно говоривший по-русски. Догадались — наш советник или кто он там… Он отдал распоряжение занять позицию на въезде в Кабул.

В первую ночь слышали стрельбу, взрывы. Бросилась в глаза страшная неразбериха. Никто из начальства, которое мы видели, ничего толком не знал. Приказы отдавались и тут же отменялись.

Спали мы первые ночи в ямах, над которыми растянули брезент. На дно стелили матрацы — вот и все. И постоянно слышали: «На несколько часов опередили американцев»… Тогда мы всему верили — информации извне не получали никакой.

Сергей Горбачев, сержант: Я осеннего призыва 1979-го. Тоже десантник, командир БМД. Базировался наш полк в Средней Азии. Решили из нас, новобранцев, создать новое подразделение: ДШБ (десантно-штурмовую бригаду). Цель— внезапный захват плацдарма противника с помощью вертолетов до подхода основных сил.

И декабря около трех часов сыграли тревогу. Нам ничего не объяснили. Полностью выдали новенькую амуницию. Накануне мы приняли присягу, получили оружие. Продержали нас на аэродроме целый день без еды. И только к ночи отправили обратно в казарму. Мы, признаться, обрадовались — тревога-то учебная.

На следующий день — в вертолеты. Куда-то летим. Опять без еды. Сели в Туркмении. Здесь уже вечером наконец-то получили сухпай.

На следующий день (извините, что так монотонно рассказываю) опять в вертолеты — и на границу. Пустыня, песок с глиной. Только здесь просочилось: идем, вернее, летим в Афганистан.

Ситуацию воспринимали по-детски, даже с радостью. Все нам, зеленым юнцам, было внове, интересно: и как лопатой насыпали патроны в рюкзаки, и как получали гранаты с «рогатками» — хитрыми такими штуками, оказалось, запалами.

В пустыне наконец начали интенсивно заниматься, обучаться военному ремеслу. Ушло на это недели две с половиной. Срок, сами понимаете, ерундовый. Однако и за эти дни намучились. Дело даже не в резко возросших физических нагрузках, а в том, что помыться было негде. Спали в одежде, на ветках саксаула, в палатках. Но настроение было хорошее — мальчишки играли в войну.

1 января в 6.00 подняли по тревоге. Полетели через границу в Герат. Там уже были наши войска. Оттуда — в Кандагар. Армада Ми-6 и Ми-8 приземлилась на окраине этого города, где мы оказались первыми советскими солдатами. Игры кончились. Начиналась настоящая война.

Валерий Сергеев, рядовой: В Кабул прилетели 27 декабря примерно в 16 часов. Аэродром, если мне не изменяет память, еще не охранялся нашими частями. А десантники продолжали прибывать. На нас, похоже, делалась основная ставка. Не обошлось без ЧП. При подлете к Кабулу потерпел аварию ИЛ-76, на борту которого находилось около семидесяти ребят. Говорили, все погибли…

Что я чувствовал тогда? Ничего особенного. Как военный, я был готов к выполнению задач, а душа ко всему этому не лежала.

Михаил Мусатов, сержант: Наша отдельная саперная рота входила в Афганистан через Памир, минуя перевалы. Если говорить об этой «необъявленной войне» как ее тогда еще не называли: был приказ, мы исполняли воинский долг. Не в оправдание говорю, ибо оправдываться нам не в чем. Мы ведь солдаты. Спрашивать надо с тех, кто нас посылал.

Когда входили, нас встречали одетые буквально в рубища жители кишлаков. У каждого в руках был китайский фонарик или какой-то другой предмет — для обмена. Такой, с позволения сказать, «обмен» начался между нами и афганцами буквально с первых дней.

Андрей Щербаков, рядовой: Не было ощущения, что идем на войну. В феврале 80-го подняли нас по тревоге. Спешка, суета, многие машины не завелись. Видимо, проверяли нашу боевую готовность.

Когда ехали в эшелоне в Термез, на остановке мой «Урал» (я водителем был) неожиданно упал на рельсы. Плохо закрепили, очевидно. Потаскали меня куда следует — не «враг ли народа»?

Наш автобатальон доставлял частям керосин, бензин, солярку. По несколько суток в пути. Возили горючее сначала из Термеза, потом из Хайратона, Пули-Хумри. У водителей своя жизнь, свой быт, довольно сложный. И все же поначалу не было такого напряжения, как у тех, кто на боевые операции ходил. Это потом «духи» стали дороги минировать, обстреливать автомашины.

Александр Рыбаков, сержант: Попал я в отдельный батальон материального обеспечения авиации. Стояли в Баграме. Загружали боеприпасы, складировали бомбы. С самого начала было ясно: авиация будет наносить «духам» большой урон. Но понимал я и другое: сверху не всегда видно, где «духи», а где мирные крестьяне. Особенно в кишлаках. Последующее подтвердило мое предположение.

Виктор Овсиенко, рядовой: У нас, десантников, многое было иначе, чем у остальных. Особые войска. В декабре 79-го в учебке вызвали меня и других к командиру: «Пишите, что проситесь в Афганистан добровольно». Попробуй откажись.

Так рассказывали нам о вступлении в Афганистан и другие московские парни, родившиеся в 1959–1960 годах и волей судеб оказавшиеся в первых рядах ограниченного контингента советских войск в Афганистане. Ограниченного контингента, ставшего армией под номером 40.

При всей разнице ощущений много схожего в их воспоминаниях, оценках того периода, отделенного от нас десятью годами. Большинству выдали новое оружие и обмундирование. Многие подразделения, в основном десантные, засекретили, даже форму и эмблемы изменили. Никому ничего не сообщали, не говорили — ноль информации. Были и неразбериха, и суета. И всем наигранно-горделиво твердили: «Вы молодцы, вы опередили американцев, стремившихся установить на отрогах Гиндукуша ракеты, нацеленные на СССР…»…


Могло ли все закончиться в феврале?

После присвоения советским войскам названия «Ограниченный контингент»… первоначальный пропагандистский смысл его исчез и стал восприниматься всеми, кто имел отношение к нашим войскам или взаимодействовал с ними, просто как официальное, открытое для печати и повседневного общения название. (Кстати, наши солдаты и офицеры обычно с большой иронией называли себя «ограниченным контингентом», часто добавляя при этом: «во всем ограниченный». Имелось в виду прежде всего снабжение войск всем необходимым. Но подробно об этом — ниже.)

Мы уже говорили: в самом начале появление наших солдат было воспринято большинством населения ДРА доброжелательно. Люди, очевидно, питали надежду на то, что наши войска помогут установить в стране мир и покой. Вместе с тем отдельные слои афганского общества к советским войскам отнеслись настороженно, были и враждебные проявления. Иногда советские машины на марше обстреливались.

10—И января 1980 года произошел первый (запишем для истории) крупный бой подразделений ОКСВ против поднявшего мятеж артполка 20-й афганской пехотной дивизии. Мятежники убили трех советских военных советников, захватили более десятка горных пушек со снарядами.

Командование вооруженных сил ДРА обратилось за помощью к 40-й армии. Для подавления мятежного артполка из Кундуза вышел мотострелковый батальон, усиленный артиллерийской батареей и взводом танков. Пришли на выручку и мотострелковая рота из Баглана, а также авиация. Вместе с подразделением народной армии наши двинулись в Нахрин, где стоял взбунтовавшийся артполк. Авиация и танки сделали свое дело, артполк был «кружен и утром следующего дня разоружен.

Опять же для истории. В первом бою на территории ДРА мы уничтожили около ста афганцев, а сами потеряли убитыми всего двоих плюс двое раненых. Обратим внимание на эту пропорцию. Во многих последующих боях такое соотношение потерь будет сохраняться…

Здесь уместно сказать, что, по имеющимся у авторов сведениям, в феврале 1980 года советским руководством обсуждался вопрос о возможном выводе наших войск из Афганистана. По некоторым данным, инициатором такого обсуждения был сам Л. И. Брежнев, посчитавший, что свержение Амина и оказание первой помощи новому афганскому правительству во главе с Б. Кармалем и являлось основной задачей ОКСВ. (Однако точного подтверждения такого взгляда генсека мы не смогли найти.)

Убежденными противниками вывода советских войск из Афганистана оказались Д. Ф. Устинов и Ю. В. Андропов. По их мнению, это означало бы уступку агрессивной политике Соединенных Штатов; укрепило бы позиции сторонников жесткого курса в отношении Советского Союза в США и в других странах Запада; нанесло бы ущерб престижу Советского Союза как государству, верному заключенным международным договорам; вызвало бы дальнейшую дестабилизацию обстановки в ДРА в связи со слабостью партийно-государственного аппарата и вооруженных сил, что в конечном итоге могло привести к потере Афганистана, а также к резкому росту мусульманского экстремизма вблизи границ Советского Союза.

С учетом всего этого Устинов и Андропов (а возможно, и Громыко) предложили вопрос о выводе советских войск рассмотреть позднее, по мере стабилизации политической обстановки в стране.

Это «позднее» растянулось на годы. «Мышеловка» захлопнулась. Начала литься кровь — советская и афганская, вернее, афганская и советская.

Напомним, что 21–23 февраля в Кабуле произошли массовые выступления под антиправительственными и антисоветскими лозунгами. Удалось ликвидировать беспорядки и установить контроль над городом. Советские подразделения усилили охрану всех мостов, что позволило не допустить слияния больших масс населения и способствовало нормализации обстановки.

В Москву немедленно полетели сообщения советского посольства и представителей КГБ, подкрепленные просьбами Б. Кармаля немедленно помочь в ликвидации отрядов оппозиции. Они крайне обеспокоили советское руководство. Командованию ОКСВ было приказано начать активные действия совместно с афганскими войсками по разгрому оппозиции. С марта такие действия были начаты операцией в пограничной с Пакистаном провинции Кунар. Мы оказались втянутыми в вооруженную междоусобицу.

Из документа: «После того, как стало ясно, что советские войска остаются в Афганистане на неопределенный срок, Министерством обороны СССР было принято решение осуществить замену всех призванных военнослужащих запаса кадровыми офицерами, сержантами и солдатами срочной службы. Такая замена была осуществлена: офицеров в феврале — ноябре 1980 года, сержантов и солдат — в феврале — марте. Всего было заменено 33,5 тысячи человек, в том числе офицеров — 2,2 тысячи, солдат и сержантов — 31,3 тысячи. Одновременно были заменены автомобили и другая техника, поставленные из народного хозяйства, на армейские образцы…»




 

Категория: Вторжение (избранное). Давид Гай. Владимир Снегирев |

Просмотров: 32
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:

"Сохраните только память о нас, и мы ничего не потеряем, уйдя из жизни…”







Поиск

Форма входа

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Copyright MyCorp © 2018 |