Четверг, 15.11.2018, 19:51 





Главная » Статьи » Вторжение (избранное). Давид Гай. Владимир Снегирев

Он вернулся
 


Он вернулся

Руслан Аушев был тяжело ранен 16 октября 1986 года в районе перевала Саланг. Автоматная пуля прошила его тело навылет, по пути задев оболочку легкого и повредив печень…

… Пуля тупо уколола спину, когда он, пригнувшись, бежал от танка к укрытию. Останавливаться было нельзя, он как раз находился на самом опасном, простреливаемом со всех сторон участке дороги; следовало бежать, и он бежал, зная уже, что ранен и, похоже, тяжело.

Добежав до бэтээра, упал под левым бортом, рядом с радистом, который держал связь между подразделениями. Надо было руководить боем. Обернулся, глянул туда, где был всего минуту назад.

Обе машины продолжали гореть одним гигантским костром — пламя с гулом взметывалось метров на двадцать. Горели не только цистерны, чадно пылала резина, летели искры от головешек кузовов, даже металл, казалось, горел тоже.

Танк медленно сдавал назад от этого чудовищного костра, а ствол его пушки тянулся, целился прямо в ревущее пламя.

Стрельба усилилась. Автоматные и пулеметные очереди, умноженные горным эхом, метались между скал, сливаясь в один, почти непрерывный грохот.

— Передай разведчикам, чтобы пробивались к нам сверху, — сказал он радисту.

Хотел сказать по обыкновению быстро и громко, но не получилось. Пришлось останавливаться, чтобы собрать силы, едва ли не после каждого слова.

Радист послушно кивнул и склонился к микрофону. «Ничего не заметил», — понял Руслан. Он подумал об этом с некоторой досадой, потому что уже знал: долго ему не продержаться, надо было, чтобы кто-то помог, а для этого требовалось сказать о ранении. Как сказать? Кому? Идет бой, и все ждут от него четких и верных команд. Надеются на его опыт. Знают о его хладнокровии. Да что там говорить, для многих важен просто сам факт его присутствия здесь, рядом с ними.

Танк почти в упор выстрелил по горящим машинам. К небу взвился и почти тотчас опал столб клубящегося пламени. Лязгнув гусеницами, танк пошел на остатки наливников — прямо в тот адов огонь и скрылся в нем. Руслан сел, прислонившись к теплой резине колеса. Откинул голову. Дышать становилось все труднее. Ловил воздух широко открытым ртом. «Танк прорвался сквозь этот проклятый костер, — понял он. — Значит, и боевые машины должны пройти. Дело сделано».

Кто-то из офицеров вопросительно склонился над ним. Надо сказать. Теперь можно. Только бы хватило сил, чтобы сказать…

— Кажется, меня зацепило, — с расстановкой произнес он, сам удивляясь тому, насколько непослушными стали губы и чужим — голос.

Через нижний люк его втащили в бэтээр. Сняли куртку. Стали перевязывать. Ну, теперь все. Осталось только одно: передать кому-то командование…

— За меня остается майор Паперник, — прохрипел, с трудом выдавил из себя слова.

Бэтээр в несколько приемов развернулся на узкой горной дороге и помчался вниз…

… Во время выступления в одном столичном учреждении Руслана спросили: что крепче всего запало ему в душу, когда служил в ДРА? Помедлив, он достал из кармана конверт. Вынул оттуда исписанные прыгающими, почти печатными буквами листки со штемпелем полевой почты.

— Зачитаю вам письмо, которое получил от Саши Лиза, лейтенанта из моего батальона.

Глухим, прерывающимся от волнения голосом, часто откашливаясь, стал читать. Письмо писалось на госпитальной кровати человеком, который едва пришел в себя после тяжелой операции:

«Хочу рассказать вам, Руслан Султанович, о людях, которые первыми пришли мне на помощь, когда меня ранило. Я лежал на открытом месте, передвигаться самостоятельно не мог, и бандиты просто издевались надо мной. Они так стреляли, чтобы пули ложились в 10–15 см от меня. И тут приполз рядовой Мамедов из взвода обеспечения. Я ему приказал оставить меня, а самому уйти в укрытие, находившееся метрах в двенадцати. Он не послушался. Вслед за ним приполз рядовой Кочиев, и вдвоем они стали тащить меня к укрытию. Когда до него оставалось метра три и душманы поняли, что мы можем уйти, они перенесли огонь прямо на нас. И тогда Мамедов лег на меня, закрыв меня своим телом. Одна пуля пробила его руку и уже на излете застряла у меня в бедре. Они меня спасли от верной гибели.

Очень скучаю по нашему батальону, так мне хочется обратно… Если бы сейчас все заново начать, то я бы, не задумываясь, пошел той же дорогой — так и передайте всем нашим ребятам».

Уже одних только этих слов было достаточно, чтобы комок у него встал в горле. Ведь речь-то шла о ребятах из родного батальона, каждый из них был близкий человек — и лейтенант Лиз, и Мамедов с Кочиевым — рядовые. Но это было не все. Теперь, после этих щемящих слов, написанных нетвердой рукой тяжелораненого лейтенанта, Руслану предстояло сказать о нем следующее: 23-летнему Саше Лизу высоко ампутировали ногу.

— Письмо своему комбату, вот это письмо, — Аушев покажет залу конверт без марки, — было первым, которое Саша написал после операции. А вторым стал рапорт министру обороны с просьбой оставить его в кадрах армии…

Отряды Ахмад Шаха Масуда рано утром 16 октября скрытно вышли к перевалу Саланг и заняли позиции на высотах вдоль шоссе. Рядом с ними окапывались операторы западных телевизионных компаний: это для их съемок готовилось предстоящее уничтожение колонны афганских машин, которая транспортировала в Кабул топливо.

Под покровом ночи несколько сотен моджахедов просочились к Салангу, а после полудня 16 октября нанесли удар по длинной, растянувшейся километра на два, колонне наливников. Подбитый гранатометным залпом, сразу вспыхнул сопровождавший колонну бронетранспортер. Загорелись машины с установленными в их кузовах цистернами. Водители выпрыгивали из объятых пламенем кабин и попадали под смертельный град пуль, летевших с разных сторон. По камням текли ручьи бензина, смешанного с кровью.

Да, было что снимать кинооператорам.

… Руслан только что спустился с перевала в Чарикарскую долину. Его небольшой отряд стоял у моста через быструю реку, откуда начинается серпантин горной дороги к Салангу. Он увидел столбы черного дыма, которые поднимались над горами, услышал уханье гранатометов. В следующую минуту его командирский бэтээр, шесть других боевых машин и два танка рванулись к залитым ярким солнечным светом горам.

Километра через три они встретили несколько вырвавшихся из засады машин, вид их был жалок. За поворотом дороги увидели пылавший бэтээр.

Руслан сразу отметил про себя, что огонь здесь такой плотности, под какой он ни разу за все годы не попадал. Главную опасность представляли бившие сверху гранатометы. Приказал подавить их командиру одного танка, а второму велел следовать вместе с ним вверх.

Ему казалось непонятным, отчего так мало машин вышло из зоны обстрела. Все остальные уничтожены? Это было невероятным, его афганский опыт противился такой мрачной догадке. Всегда большая часть машин прорывается, какой бы страшной ни была засада. Что же произошло?

Все объяснилось за следующим изгибом дороги, которая лепилась между скалами и пропастью. Трассу намертво перегородили две горевшие машины — оставалось только догадываться, как они встали поперек шоссе обе сразу, борт в борт, будто нарочно создав огненную баррикаду, которую ни пробить, ни объехать. Значит, остальные наливники там, выше, за этим костром, понял Руслан. Сгрудились, наверное, в кучу, а с гор бьют сейчас по ним, беззащитным, и водители ничего сделать не могут — ни себя спасти, ни машины. Надо было прорываться туда, любой ценой прорываться.

Руслан уперся обеими руками о броню, легко вытолкнул свое тело из люка. Спрыгнул на землю.

Пули, рикошетом отскакивая от камней, со стоном ввинчивались в воздух.

Космы черного дыма ветром несло на него.

Танк почти вплотную подошел к неожиданной преграде. Руслан подбежал к танку, поднял с земли камень, дважды стукнул им по броне. Из командирского люка по пояс высунулся старший лейтенант Кислица, его перепачканное гарью лицо было возбуждено, шлем сбился на затылок.

— Сбрось их в пропасть. Сможешь? — показал Руслан на чадящие машины.

Вместо ответа тот рывком захлопнул люк, и почти сразу танк дернулся, пополз прямо на огненную стену. Но, повозившись с минуту у наливников, отступил опять на прежнее место. Старший лейтенант вылез из-под брони — теперь лицо казалось виноватым.

— Жарко очень. Не выдерживает механик-водитель, — прокричал он.

— Надо, брат. Надо! Попробуй «рогом» и пушкой. Давай еще раз!

Кислица понял, о чем идет речь. «Рогом» в просторечии называют выступающую вперед часть танкового минного трала. Сам трал накануне был разрушен взрывом мощного фугаса. А «рог» остался. Если им да еще орудийным стволом попытаться столкнуть с дороги наливники?

Танк вновь почти наполовину влез в огненный вал. «Ну, давай же, давай!» — мысленно подталкивал его Руслан. Он опять, как и в первый раз, отбежал назад к своему бэтээру и из-под его левого борта следил за танком.

Нет, «рог» и ствол свободно протыкали полусгоревшие машины. Потом танк стал пятиться назад, и Руслан увидел, что на нем вспыхнули ящики с инструментом, брезент. Надо было спасать сам танк.

А время шло, и бой не прекращался ни на секунду.

Он помог танкистам загасить огонь. Оставалось последнее средство. Радикальное.

— Ну что, старлей, давай прямой наводкой.

Побежал от танка к укрытию. И почти сразу почувствовал тупой укол в спину…

Но еще надо было руководить боем. Добежать до своих. Отдать самые важные приказы. Надо было держаться. Он держался…


Реквием

Тот, кто побывал летом 1988 года на концерте «Счет 705» в московском спорткомплексе «Олимпийский», наверняка не забудет «Реквием» Валерия Буркова, посвященный погибшим в Афганистане. В едином порыве поднялся и замер 16-тысячный зал, слушая музыку…

В штабе армии старшего лейтенанта Буркова спросили, кем бы он хотел служить. Валерий попросился в авианаводчики…

Место пребывания группы боевого управления, куда входил Бурков, — Кандагар. Но там он бывал редко — мотался по всему Афганистану, участвовал в операциях и рейдах вместе с батальонами и полками. Толком он вначале не знал, что такое авианаводчик.

Начал спрашивать. От него отбояривались такими словами: «Посмотришь — поймешь. Главное, в бою ориентируйся на старослужащих солдат, как они делают, так и ты». И еще. «Когда тихо, особо вперед не суйся, когда стреляют — не высовывайся». Вот и вся наука. Потом Бурков убедился: все советы верны, кроме «не высовывайся». Как раз авианаводчик и должен, обязан «высовываться».

В Кандагаре на постановке задачи стали определять, кто куда пойдет. Бурков рванулся идти с десантниками. Его остановили — больно прыток. Для начала направили в мотострелковый батальон.

Поздно вечером возвращался Бурков в расположение группы боевого управления и услышал какой-то шум. Его предупредили: «Иди в обход, там ДШБ гуляет». И впрямь гулял (естественно, с водочкой) десантно-штурмовой батальон. Потом Валерий не раз сталкивался с этим — перед операцией ребята «употребляли». Такова была «традиция».

Незадолго до выхода «на боевые» разговорился Валерий в одной палатке с солдатами. Поинтересовался их мнением относительно войны. Сержант, спокойный такой, рассудительный, ответил за всех: «Мы понимаем — надо, и мы воюем…»

— За три дня, предшествовавших операции, я вывел следующие закономерности, — вспоминает Бурков. Во-первых, никто мне ничем не поможет, придется до всего доходить своим умом. Во-вторых, обстановка здесь достаточно вольная, не то что в Союзе, и по части дисциплинки, и по другой части. И в-третьих, ребята томятся отдыхом, многие хотят скорее уйти на операцию, в рейд.

И вот первая, самая, пожалуй, памятная Валерию операция. Пока залез в бэтээр, с непривычки набил кучу шишек. По натуре дотошный, начал интересоваться: а этот рычажок зачем, а этот для чего? Колонна двинулась. Ощущение у Валерия было как перед прыжком с парашютом: знаешь, что риск есть, оттого и внутреннее волнение.

Бурков постоянно слушал эфир. Где-то впереди начался обстрел. Появились первые раненые, убитые. Пули застучали и по броне его бэтээра — как горсть гороха…

Преодолев опасный участок «зеленки», вышли в спокойное место, поели и расположились на ночлег. Первый день закончился.

На утро вышли к кишлаку, который должны были прочесать. Эфир был спокойный, обстрелов не было, подрыв на мине всего один.

По мере подхода к кишлаку перед Валерием поочередно открывались река, дамба, по ту сторону горный хребет, а перед ним тянулись кишлаки. Появились «вертушки», в эфире стал работать наш авианаводчик. У Валерия уши топориком — пробовал понять, как коллега это делает. А радиостанция неудобная, тяжелая — 23 с половиной кэгэ.

Пересекли дамбу, замкнули кишлак кольцом. Мотострелки начали прочесывание. Вскоре вывели из кишлака группу мужчин. Те показали: в кишлаке ночевали две банды, но, узнав о приходе «шурави», ушли: одна — на север, другая — на юг.

И в этот второй день операции практического дела у Валерия не было. В кишлаке он угостил детишек сахаром. Те боялись брать, тогда он надкусил и проглотил кусочек. Дети взяли. Там же он узнал: из-за неверного наведения Ми-24 один неуправляемый реактивный снаряд попал в дом, несколько жителей погибли, были раненые. На него это подействовало удручающе. Понял, насколько важна работа авианаводчика. Пока не убедишься, где кто, где свои, где «духи», а где мирные жители, ни в коем случае не наводи. Даже если тебе приказывают (этому правилу Бурков следовал затем неукоснительно).

По натуре аналитик, Бурков как бы заново пережил этот спокойный, внешне ничем не примечательный день. Наблюдательный глаз его из череды незначащих событий вытянул, точно штопор пробку, два. Прочесывая кишлак, солдаты в одном доме разворошили сено в поисках оружия. Ничего не нашли, а сено так и оставили разворошенным. Они же угостили Валерия арахисом и подарили ему симпатичную штучку типа брелочка с пилочкой для ногтей и маленькими ножничками… Тогда он не придал этому значения, а вечером, поразмыслив, пришел к выводу: ребята, по-русски говоря, стырили это в кишлаке у афганцев. И только ли одни эти мелочи?

Кому-то покажется: нашел о чем думать старлей, нам бы его заботы. Но ведь истекал второй день операции, а всего этих афганских дней у Буркова пока было пять или шесть, то есть совсем мало, оттого-то удивило, поразило его сделанное открытие — подразделения наши могут делать в кишлаках все, что им заблагорассудится. И воровать, мародерствовать в том числе, начиная с мелочей вроде невинного брелочка, а кончая… Об этом Бурков мог только догадываться.

— С тех пор ни разу ни от кого ничего не брал и сам лично рук не замарал, — говорит Валерий. — Но я был очевидным исключением…

Все началось для него в третий день. Батальон вернулся в ту самую «зеленку», где его обстреляли в начале пути. Две роты десантировались на близкие горушки, а мотострелки должны были прочесать «зеленку». Бурков попросился в одну из рот, комбат не отпустил.

Едва первые взводы вошли в «зеленку», поднялась сильная стрельба. Связь с пехотой была выведена прямо на бэтээр Буркова, громкоговорящая. Через динамик Валерий слышал взволнованные голоса: «Мужики, нас зажали, головы поднять не дают, выручайте…» Бурков тут же вызвал пару вертолетов. Наведение было крайне сложным и даже рискованным: он не видел реальной картины боя, а, судя по всему, «духи» и наши находились совсем рядом. Ориентировался исключительно по карте. Навел Ми-24, весь напрягся, сплошной комок нервов: только бы не по своим… После первого удара передали по рации: «Отлично навел, молодец»… Чуть отлегло… Мысленно сказал «спасибо» комэску. Видать, опытный парень…

Благодаря вертолетчикам и авианаводчику бойцам удалось выйти из «зеленки». Двадцать пять убитых, сорок восемь раненых. Большие потери. И всего-то за два часа боя.

Генерал, руководитель операции, только-только прибывший из Союза, требовал, чтобы на следующий день десантно-штурмовая бригада вновь пошла прочесывать «зеленку». Комбриг, собаку съевший на таких операциях, отговаривал его: «Будет много крови». Но генерал был неумолим. Бурков случайно стал свидетелем этого разговора на повышенных тонах и сделал умозаключение (анализ и еще раз анализ): как, оказывается, легко распоряжаться чужими жизнями.

Но это произошло в самом конце дня. А пока… Пока последовал приказ: всех снова в «зеленку». Даже водителей бэтээров спешили. И, естественно, сразу попали под обстрел. Две «вертушки» продолжали летать над «зеленкой» и слушали наводку Буркова. Теперь он уже наблюдал обстановку собственными глазами.

В один из моментов его едва не подстрелили. Спасаясь от пуль, пришлось искупаться в арыке, а ведь шла зима. Прошел таким образом Валерий и крещение ледяной купелью.

Испытал он и удар НУРСов с наведенных им на цель «двадцатьчетверок». В шестидесяти метрах от него поднялся столб пыли и огня. Попадание было исключительно метким. А если бы вертолетчики чуть смазали или его наводка оказалась не совсем точной? Об этом не хотелось думать.

Д. Гай: Мы беседуем в квартире подполковника Буркова в Крылатском…

— Изменился ли ваш взгляд на ту войну? — спрашиваю я его.

— В целом нет, не изменился. Будучи в Афганистане я говорил: «Если бы на мою Родину пришли такие «интернационалисты», я бы взял автомат и ушел в лес». Передаю дословно. Примеров мародерства и даже убийств ни в чем не повинных мирных людей было предостаточно.

Вот только один эпизод. Однажды батальон ДШБ подошел к кишлаку. Появились старики. Начались переговоры. Договорились, что батальон беспрепятственно пройдет через кишлак, то есть обойдется без его прочесывания и стрельбы. И вот когда хвост колонны выходил из кишлака, откуда-то вдруг раздался выстрел. Комбат немедленно дал команду развернуться и из всех стволов ударить по кишлаку. Что от него осталось, можете себе представить.

Когда я обронил в разговоре с бойцами, что так поступать не следовало, те напали на меня: «Почему вы их защищаете? Они же первыми выстрелили». «Да, первыми, — согласился я, — но на свинство разве обязательно отвечать свинством? У нас должны быть чистые руки и чистая совесть». Ребята не приняли мою аргументацию. Я их понимаю: «духи» убили многих их товарищей. И все-таки остаюсь при своем мнении: мы должны были вести себя в Афганистане иначе.

Другой пример. Как известно, афганцы часто хранят деньги в чалмах. Молодой «летеха», лейтенант, значит, заходит с автоматом в дом. Сидят два старика. «Летеха» сдергивает у них с головы чалмы и находит пятьсот афгашек. Копейки в общем. Старики возмутились. Тогда офицер дает команду солдату: «Отведи их в сушильню и кончай». Тот так и сделал. В этот момент к дому подходят бойцы афганских правительственных войск. Слышат выстрелы. В чем дело? Бегут в сушильню и видят нашего солдата и трупы стариков. В итоге афганский батальон едва не взбунтовался, его вынуждены были вывести из боевых действий. «Мы все равно убьем тех ваших двоих», — пообещали афганские бойцы.

Вот тогда я и сказал ту фразу: «Если бы ко мне пришли такие «интернационалисты», я бы взял автомат»…

Однажды мой приятель «особист» Игорь предоставил мне возможность «подопрашивать с пристрастием» пленного афганца, притом чистого душмана. Пока мы ехали к хадовцам, державшим того «духа», у меня начался мандраж. Трясло всего. А как увидел, что творили хадовцы, а они, надо сказать, звери были, сел на бэтээр и поехал назад. Есть же какой-то предел, порог, который человек не имеет права перейти.

Был у меня эпизод, когда комбат хотел расстрелять одного афганца. Приняли его за «духа», якобы прятавшегося в дупле. Начал комбат его допрашивать. Молодой парень, ничего не знает — ни где бандиты, ни где оружие. Потом выяснилось — вовсе и не в дупле он сидел, а просто встречал наш батальон.

Тогда комбат говорит бойцу одному, Андрюхе:

— А ну, врежь ему как следует.

Андрюха врезал. И враз изменились глаза у афганца: доверчивые, наивные, вмиг стали злыми.

Комбат говорит: «Андрюха, кончай его». Ну, повел его Андрюха в сушильню. Одна-две минуты, выстрела нет. Возвращает его комбат: «Ладно, передадим его комбригу».

Двое суток мотался он с нами. С ним бойцы наши подружились. Видно было, что он обычный крестьянин, а никакой не «дух». К слову сказать, я спросил потом Андрея: почему он не расстрелял того парня? То ли «покрасоваться» захотел Андрей, то ли правду сказал: «Я зарезать его хотел. Убивать — убивал, а резать еще не приходилось…»

Так вот, спустя двое суток комбат передумал передавать афганца комбригу. Подозвал Андрея и что-то зашептал ему на ухо. Я смекнул, подошел к комбату (а человек он был трусливый и неумный, с непомерным самомнением) и говорю: «Слушай, комбат, я тебе не дам расстрелять этого парня». «А я тебя и спрашивать не буду, кто ты такой?» — вызверился он на меня. «Я для тебя никто, и ты для меня никто, а расстреливать не дам». А афганец улыбается, не подозревает, какая беда рядом ходит.

В общем, отпустили парня. Мечта у меня встретиться с ним теперь. Кишлак-то я хорошо помню. Интересно, как сложилась его судьба?..

Разговор заходит об опыте ведения войны.

— У нас там было три типа операций: армейская, частная и реализация. В них соответственно участвовали дивизия или бригада и батальон. Сначала я был авианаводчиком, потом стал начальником группы боевого управления. Ходил при командире дивизии, бригады. Выделялся нам обычно полк авиации, иногда несколько эскадрилий.

Те же американцы усовершенствовали опыт Второй мировой войны — ведь уже тогда появились авианаводчики. А мы, как водится, похерили его. И пока в Афгане петух жареный не клюнул, мы не обращали внимания на эту военную специальность. Авианаводчиками у нас кто ходил? Командиры полков. Одно это уже показывает степень ответственности. Человек должен соображать и в пехоте, и в авиации, быть и тактиком, и оперативным работником и управленцем. С земли надо полностью сделать схему атаки летчика, идущего по вызову.

Я стремился нарабатывать собственный опыт, систематизировать, обобщать опыт коллег. Как наводить самолеты и вертолеты, какие факторы учитывать, что считать наиболее важным? Ошибки тут должны быть исключены. А на практике… На практике родимые СУ-17 однажды так грохнули по нашему батальону… Четыре трупа, восемь раненых. Я тогда отматерил старшего авиационного начальника, который летал и сверху руководил воздушным боем. Ведь едва «Сухие» прилетели, я спросил его по рации: «По каким целям будете работать?» А он мне: «Не твое дело, мы все знаем…» То есть как не мое, когда они рядом со мной будут бомбить? Вот и результат…

Казалось бы, поставлена последняя точка в нашем повествовании о Буркове, но что-то не дает покоя, властно требует вернуться к факту его биографии, который нами не развернут, упомянут как бы между прочим, без нажима, хотя заслуживает быть особо отмеченным. Человек потерял ноги и смог вернуться в армию. Исключительный случай? Но таких «исключений» за годы афганской войны набралось несколько. Достаточно вспомнить и вовсе поразительную историю другого Валерия — Радчикова.

…В июле 1982 года старший лейтенант Радчиков был тяжело ранен. Госпиталь, ампутация того, что раньше называлось ногами, полная безысходность. Сколько молодых здоровых парней оказывались в такой ситуации и не находили из нее выхода… То есть некоторые находили, покончив с собой. Другие же становились безнадежными инвалидами со всеми вытекающими…

И Радчиков страдал — долго и тяжко, и он рыдал в подушку, и его посещали черные мысли.

В один прекрасный день (именно прекрасный) он попросил у врачей гантели. Так началось его выздоровление, физическое и душевное. А дальше… Дальше последовали события одно другого чудней и невероятней. Если облечь их в форму художественного произведения, скажем, рассказа или повести, то автор рискует быть обвиненным в «лакировке действительности», в не знающей удержу фантазии, отдающей дурным вкусом. Ну, кто, скажите на милость, поверит, что безногий старлей спустя год после ранения по собственной инициативе сумеет нелегально вернуться в Афганистан, в свою часть, в свою роту, будет, передвигаясь на протезах, принимать участие в боевых рейдах и операциях, за одну из которых его представят к званию Героя Советского Союза? Изобрази такое в рассказе — наверняка упрекнут автора: «Напридумывал бог знает чего»… Однако это чистая правда.

На этом чудеса не заканчиваются, они только начинаются. Радчикова, оказывается, искали по всему Союзу — пропал офицер, а он тем временем воевал в Афганистане. Наградные документы «засветили» Валерия. Так вот он где?! Обманным путем его отправили из Кабула в Москву. И начались его хождения по инстанциям. Где солдатской хитростью, где бесшабашной прямотой, где нажимом и даже скандалом, где обходными маневрами утверждал Радчиков свое святое право продолжать воевать, ибо без армии, вне армии, он себя не мыслил. И сколько же туполобых чинуш в мундирах повстречал он на этом пути… Как заведенные, они твердили: не в их компетенции отправить его обратно в часть, на что Радчиков однажды в сердцах бросил: а в чьей компетенции было лишать его ног?

Как ни удивительно, старлей вышел победителем в борьбе с военными чиновниками и снова оказался в своей части. За год стал капитаном, майором, был представлен к ордену Красной Звезды (геройскую Звезду он так и не получил). И вот здесь произошло то, что едва не добило прошедшего такие муки Радчикова. На представлении к ордену кто-то наложил резолюцию: «Отказать за мародерство». Это выглядело настолько диким, что Валерий не поверил. Однако все обстояло именно так. Что же вменили ему в вину? Оказывается, уезжая в Москву учиться в военную академию, он на прощальном ужине угощал офицеров жареным мясом теленка. Откуда мог взять теленка офицер, долгие месяцы по какому-то нелепому стечению обстоятельств вообще не получавший зарплаты? Естественно, «экспроприировать» у местного населения. Такова была логика тех, кто сам этим постоянно занимался и никак не мог представить себе иного.

Огромное количество «ничейного» скота бродило по долинам, изувеченным войной. Именно такой теленок и попал на офицерский прощальный ужин. Но Радчиков был для многих как бельмо на глазу, вот и пришлось ему держать ответ за несчастную скотинку.

Он потребовал суда над собой. Гласного и публичного. Если виноват — пусть накажут со всей суровостью, если прав — пусть принесут извинения. Дело, естественно, замяли.

…Вот уж воистину — характеры и обстоятельства…


Перебежчики

В афганской войне причудливо сплелись многие нити — так, что и не распутать. Соединилось, казалось, несоединимое, сошлось прямо противоположное. И в мирной-то действительности мы порой диву даемся: как же то или иное может сочетаться? А уж на войне и подавно.

Вот почему вслед за подлинными историями мужественных людей расскажем о такой в сущности немногочисленной категории участников войны, как перебежчики.

Из дневника В. Снегирева: 30 января 1986 года. Майор-«особист» одной из наших частей на северо-западе Афганистана предложил:

— Хотите встретиться с перебежчиком? Год провоевал против нас в банде.

— А где он?

— Да вот тут рядом, в камере, дожидается отправки в Союз.

Перебежчик оказался крупным круглолицым парнем по имени Алексей. Родом он был с юга, рос без отца, успел поработать в шахте проходчиком. Говорил грамотно, обдумывал каждую фразу, явно стараясь отвечать так, чтобы не навредить себе и не сказать больше, чем уже сказал следователю. Выпуклые глаза на поросшем рыжей щетиной лице смотрели уверенно, в движениях не было ни суеты, ни подобострастия.

Я записал его рассказ.

В армии с первых же дней у него не заладилось: попал в немилость к «старикам», стали они его бить, он пробовал сдачи давать, они в ответ… Почему так вышло? Объясняет: считал себя умнее других, а там требовалось «пахать» на старослужащих, к этому не привык. Трудно сказать, чем бы все это кончилось, но тут вмешалось начальство, и перевели Алексея в соседнюю часть, в строительную роту, определив отвечать за горюче-смазочные материалы. Здесь он быстро смекнул, что к чему, и стал продавать солярку афганцам. «А что? — прямо глядя мне в глаза, сказал он. — Так многие делают. Главное — не попасться». Быстро обзавелся постоянными клиентами. Они ему говорили: «Если служить будет трудно — мы тебе поможем. Отправим в хорошее место».

Неожиданно в части назначают проверку. А у него не достает одной тонны ГСМ — той самой, что ушла «налево». Испугался. Попытался выйти за пределы гарнизона. Задержали. 7 октября 1984 года Алексея перевели из гарнизонной «губы» в камеру временно задержанных. Ночью, вынося парашу, обманул конвойного и совершил побег. Ушел в горы, а наткнувшись на первый же кишлак, сразу заявил: «Хочу воевать с советскими».

Лол Мухаммад, главарь крупного вооруженного формирования, повез его в Иран — показать начальству, которое, однако, велело вернуть перебежчика обратно, обучить языку и использовать в боевых операциях. Алексей просился в Пакистан: дескать, из него получится хороший инструктор, но вместо этого попал на базу моджахедов под Адрасканом, где был подвергнут тщательной обработке. Сначала в течение нескольких дней его опрашивали, вытягивая все, что касается дислокации наших частей, их боеспособности. Затем долго промывали мозги антисоветскими разговорами. Взяли подписку. Теперь по правилам вербовки предстояло «закрепление на крови».

Ему велели захватить штабную машину с документами и совершить несколько диверсионных актов. Не знаю, что он натворил на самом деле, следователю Алексей сквозь зубы признал только то, что из гранатомета он подбил санитарную машину. После этого ему вручили автомат и стали доверять почти как своему.

Все окрестные кишлаки целиком находились под контролем оппозиционных отрядов, рассказал перебежчик. На крышах их домов стояли крупнокалиберные пулеметы, по улицам свободно разъезжали «тойоты», ходили вооруженные люди. Главарь заранее знал о готовящихся против него войсковых операциях, у него везде были свои люди, и даже в ХАДе он держал агентов.

Иногда появлялся мулла по имени Сарвар — этот все твердил про аллаха, заставлял наизусть учить Коран. А что не по нему — сразу палкой по голове. Пять раз в день Алексей, принявший ислам, вместе со всеми совершал намаз.

По вечерам слушали передачи Би-би-си на персидском языке, в них много говорилось о ситуации в Афганистане. С перебежчиком, который скоро стал сносно говорить на фарси, откровенничали: вот уйдут ваши войска, тогда сразу вырежем всех партийцев. Но никаких иллюзий относительно будущего не питали: война, по их мнению, будет продолжаться еще долго — сражаться станут друг с другом за сферы влияния. Ругали своих руководителей в Пакистане: «дескать, заелись, понастроили себе виллы, хапнули денежек».

Я спросил Алексея, о чем еще говорили при нем моджахеды?

Он с готовностью стал перечислять: «О советских часто заходил разговор — они верят в то, что у наших солдат нет ни отца, ни матери, а детей при рождении государство сразу забирает себе на воспитание. Хвастались, что вскоре захватят Герат и что для разминирования дорог и подходов к городу прибыли из Ирана специально обученные саперы. Давали мне полистать груды журналов, газет, книг на темы борьбы с «советскими оккупантами» — этому «оружию» они придают особое значение, гораздо большее, чем Кабул».

Однажды в кишлак наведался очень важный гость по имени Гелайни. По всему было видно, что эта птица высокого полета: ему отвели отдельный дом, устланный коврами, приставили охрану. Моджахеды обращались к нему с особым почтением: «Пир саиб», а телохранители ни на мгновение не выпускали его из виду.

Гелайни приехал специально, чтобы поговорить с Алексеем. Несколько дней подряд он, словно прощупывая перебежчика, задавал ему множество самых различных вопросов, а затем, видимо, убедившись, что парень годится для серьезного дела, открыл цель своего визита. Он хотел, чтобы Алексей возглавил ударное террористическое формирование. «У нас, — сказал гость, — ты сам видишь, что воюют плохо. Нет настоящей военной организованности. К тому же многие думают не столько о джихаде, сколько о том, как набить собственный карман. Ты же хорошо знаком с порядками у советских, знаешь их слабые места. Дадим тебе неиспорченную, дисциплинированную молодежь, современное оружие, средства связи…»

Вроде бы Алексей согласился. Во всяком случае, он сказал мне, что подписал какую-то бумагу, которую Гелайни достал из своего «дипломата».

«Как с тобой обращались?» — спросил я перебежчика. «Нормально, — пожал он плечами. — Только один мулла Сарвар не доверял мне, заставлял до изнеможения учить Коран, а чуть что — бил палкой по голове».

В мае 1985 года наша контрразведка сумела найти подходы к отряду Лол Мухаммада. Через завербованного афганца Алексею было передано письмо с предложением вернуться к своим, явиться с повинной. Долгое время он не отвечал. Попытку установить с ним связь повторили. Осенью от ответил: «Я сын своей Родины и всегда помнил об этом. Знаю методы подрывной работы моджахедов и могу быть вам полезен». Короче, затеял игру с контрразведчиками, поторговаться решил. Тогда ему направили ультиматум: «Или выходишь из банды, или будешь уничтожен».

И установили срок.

Алексей понял, что это не пустая угроза. Агенты контрразведки были рядом и могли в любой момент прикончить его. И он решил сдаться.

Теперь его ждал военный трибунал.

Разные причины толкали солдат на бегство из частей. Кто-то не выдерживал «дедовщины». Кто-то не хотел умирать неизвестно за что. Кто-то стремился удрать «за кордон», пожить на Западе и использовал для этого любую возможность. За редкими исключениями побуждали к дезертирству не полические разногласия с нашей системой, а условия, которые солдаты считали непереносимыми.

И вели они себя у моджахедов по-разному. Одни (и таких было, как нам кажется, большинство) тяготились обстановкой, стремились под любыми предлогами вырваться в Европу или в США. Если они и принимали ислам, то вынужденно, под давлением. И от боевых действий против своих бывших товарищей увиливали, как могли, либо выполняли пассивные роли.

Но находились и такие, кто воевал против подразделений 40-й армии осознанно и активно. Один из них — Демиденко — был пойман. О нем речь в другой главе.

Эти трое солдат добровольно перешли на сторону моджахедов. Лучше, чтобы их фамилии остались неизвестными широкому кругу читателей. Верховный Совет СССР своим памятным решением снял с них вину. Так стоит ли ворошить прошлое… Назовем их по именам: Игорь, Сергей, Владислав.

Что же побудило их покинуть свои части и перейти на сторону афганских повстанцев? Как они это осуществляли? Они сами рассказали об этом западной радиожурналистке весной 1984-го.

Игорь: Как у нас созрело желание бежать? Мы обсуждали, друг с другом говорили. Дело в том, что протестовать — это только себе вредить. Если кому-то говорить, что тебе не нравится, как тут обращаются с афганским народом, это или ты в тюрьму попадешь в конечном счете, или с ума сойдешь…

Мы с моим другом Олегом сначала не хотели идти к моджахедам, хотели уйти в Пакистан и оттуда уже уехать куда-нибудь — в Англию или в Америку, или в Германию.

Взяли мы два автомата, пистолеты, много боеприпасов, продуктов на несколько дней, все свои вещи. Мы в Пакистан шли и не знали, что пакистанская граница очень близко от нас, от Кандагара.

Нам сказали, что надо идти вдоль реки Вот. Встретив двоих парней, спросили, в какую нам сторону. Они говорят: мы вас можем проводить туда, в Пакистан, нам тоже туда нужно. Так и было. Ну, я уже немножко мог с ними общаться, несколько слов знал, ну буквально жестами, рисунками объяснили. Они нас привели в одну деревню, уже к вечеру это было. Мы очень устали, трое суток вот так шли и шатались, шли в основном ночью, потому что днем нас искали вертолетами.

Вот они нас в эту деревню вечерком привели, мы там отдохнули, покушали, как раз был у афганцев рамазан, они в этот праздник — он идет у них месяц — не кушают днем ничего, только ночью. Мы как раз пришли, дождались вечера, они нас покормили. Вот, отдохнули немного, часа полтора. Они знали, что мы русские солдаты, но мы-то еще не могли объясняться с ними, переводчика тогда еще не было. И повел нас один старик, они нам дали провожатого, и он нас повел.

Шли мы еще около трех суток, буквально два дня где-то ехали на верблюдах. Буквально ночью шли, днем очень мало ехали, в основном, спали где придется — у кочевников там. Очень сильно измучились. Представьте себе: жара, градусов под пятьдесят, воды почти нет, и на этих верблюдах — вот так все кости потом трещали. Потом нас переодели, одежду нам дали более или менее афганскую. Приехали сюда, и уже с тех пор здесь — восемь месяцев.

Сергей: Вначале желания бежать у меня, как такового, можно сказать, не было. Были мысли, что со мной будет, если я перейду на сторону моджахедов. Ведь офицеры нам говорили, что они убивают всех русских, попавших в их руки. Но с другой стороны, я не мог больше терпеть издевательств и избиений со стороны старослужащих. Вот эта сторона и победила, и я решил уйти из части. Сдав свой пост на контрольно-техническом пункте, я решил не возвращаться в палатку. Было темно. Я еще раз взвесил все «за» и «против» и решил уйти. Я пошел по дороге к ближайшей горе. Благополучно выбравшись за пределы части, часа через два добрался до намеченной цели и решил здесь переночевать, чтобы утром выбрать себе дальнейшую дорогу. Утром я увидел вдалеке небольшую деревушку и решил пойти к ней, но, пройдя несколько метров, я встретил двух моджахедов, которые тут меня сразу накормили и переодели в афганскую одежду. Мы с ними поднялись через гору, где была расположена другая деревушка. Здесь меня встретили приветливо. Опять хорошо накормили и уложили спать. В этой деревушке я пробыл четыре дня. На пятый день меня повели в другую деревню, где было пять моджахедов, которые очень хорошо отнеслись ко мне, вопреки всем моим ожиданиям. Я увидел, что это обыкновенные люди, которые борются за свободу своей родной земли. Вот так я впервые столкнулся с партизанами, которых советские офицеры всячески оклеветали.

Владислав: Как-то раз ко мне пришел один афганец и спросил, не украду ли я для него амуницию и оружие. Я отказался, но подумал, что он мне еще пригодится, и не заложил его. А потом началась вся эта история с едой. Партизаны отрезали дорогу, которая соединяла нас с Кабулом. Начались перебои с продовольствием. В столовой давали кашу, кишевшую насекомыми, и отвратительное пюре из гнилой червивой картошки. Я предложил ребятам отказаться от еды. В тот день никто не ел. Тогда меня вызвали в особый отдел. Офицер угрожал мне. Я возненавидел наших командиров. Они-то ели приличную еду.

Я помогал афганцам оружием и боеприпасами. Затем все-таки меня разоблачили. Я не выдержал нервной перегрузки и бежал. Меня поймали через два дня. Уже в то время у меня появилось твердое решение: бежать при любом удобном случае. Меня поймали и посадили в бригадную тюрьму. Там меня сильно избивали и издевались. Я просидел месяц в камере-одиночке, размером два на один метр. Особисты хотели добить меня. За все это время я съел всего две буханки черного хлеба и выпил шестьдесят кружек воды. После такой диеты сильно похудел. В камере было темно, днем очень жарко и душно от испарения воды, которую мне лили постоянно с густо разбавленной хлоркой. Хлорка разъедала глаза. Все тело зудело от вшей. Когда я побывал во всем этом дерьме, когда я пережил этот кошмар ночных атак, когда я видел, что ели офицеры и чем кормили нас, пережил страх смерти, отвращение к приказам, которые нам отдают, к бессмысленным жестоким убийствам, к бомбардировкам деревень… Как еще после этого верить, что СССР самая прекрасная, самая справедливая, самая великая страна в мире.

Я вспомнил, как в мае 1983 года я был направлен на пост, охранявший определенный участок дороги Кабул — Джелалабад. Еще совсем не привыкший к посту, я выполнял работы на двух боевых машинах. Эти два танка были выведены из строя в одной из карательных поездок. Поломки были небольшими, и я быстро справился с ними за день. У меня в запасе еще были вечер и утро, ночью я, как и все, стоял на посту. Вечером и утром мог выспаться и ехать обратно в бригаду. Я искупался, переоделся и приготовился к ужину. Времени до ужина было еще много, и я слонялся по посту из стороны в сторону.

Вдруг из-за холма я услышал мат. Ругань была настолько громко слышна, что все вокруг остановили работу и смотрели на бугор, где два солдата гнали связанного человека. Лицо человека было опухшим, со свежими ссадинами, рот кровоточил. Подогнав человека к танкам, они поставили пленного афганца на колени. «Ну, что с ним будем делать?» Подошли два прапорщика. Они были очень пьяны, казалось, что один поддерживал другого, чтобы не упасть. Длинный солдат доложил пьяному командиру о пленном. Прапорщик смотрел на афганца и при этом ехидно улыбаясь произнес: «Эта скотина недостойна тюрьмы, мы как солдаты должны его расстрелять». «Нет, — промычал второй, — такую суку надо повесить ка солнце вниз башкой, чтобы до него медленно доходило, с кем он собрался воевать. У, душа поганая». «Что здесь происходит?» — спросил подошедший лейтенант. «Душмана вот отловили», — отчеканил длинный солдат. Афганец сидел на коленях и вытирал связанными руками кровь с разбитого лица. «Ничего, мы еще с тобой рассчитаемся. Расстрелять!» — скомандовал офицер. Те же два солдата схватили человека под руки и поволокли его к боевой машине пехоты. «Тащи автомат», — приказал лейтенант. Афганец понял, в чем дело, и стал говорить что-то на своем. Его никто не слушал. Все вокруг стояли и наблюдали, что же будет дальше. «А ну, ребята, подняли-ка его к пушечке поближе». Офицер сел в башню. Солдаты вдели связанные руки афганца в дуло пушки. Последовала команда: «Заряжай!» Щелкнул клин-затвор пушки. «Отойдите в стороны! — кричал офицер. — Разойдитесь!» Вновь команда: «Выстрел!» Раздался оглушительный грохот пушки. Столб дыма и пыли навис над постом. Вокруг стояла гробовая тишина.

Конечно, верить этим исповедям на все сто процентов нельзя. Говорили корреспонденту то, что от них хотели услышать на Западе. И все же, все же… Были ведь — и гнилое мясо с червями, и зверства, и карательные операции…

Ни одна большая война не обходится без переходов на сторону противника. Неправедная война тем более должна быть щедра на такое. Но что-то мешает нам полностью согласиться с таким выводом. Что? Может быть, свидетельства о другой неправедной войне, которую американцы вели во Вьетнаме? Почему же там бравые янки, проклинаемые и на своей родине, и всем остальным миром, не поворачивали оружие против своих?

Оставим вопрос открытым, а вывод пусть каждый составит сам.

…В своей книге мы намеренно не касаемся темы военнопленных. Об этом в последнее время сказано и написано достаточно, эта страница перестала быть «неизвестной». Однако считаем необходимым привести эпизод — возможно, самый трагический и одновременно исполненный высокого смысла — из жизни наших воинов, не по своей воле оказавшихся «по ту сторону линии фронта» и сохранивших верность присяге.

В мае 1985 года в печать начали просачиваться сведения о восстании группы советских и афганских военнопленных в пакистанском центре моджахедов Бадабера. Никто толком ничего не знал, и тем не менее скупые строчки сообщений приобрели характер подлинной сенсации. Что же произошло там?

Предоставим слово военному журналисту А. Олийнику, посвятившему несколько лет упорного труда раскрытию этой тайны.

«Вечером… когда весь состав центра следом за муллой, вознося руки к небесам, шептал: «Аллах акбар», внезапно вспыхнула стрельба. Частые автоматные очереди, глухие выстрелы «буров» доносились из того угла территории крепости, где находились тюремные подземные камеры и склады с оружием и боеприпасами. Сквозь разрывы гранат и трескотню захлебывающихся очередей оттуда доносились выкрики и команды на русском языке и дари. Восстание.

Вся крепость Бадабера, ее окрестности всполошились. В казармах моджахедов объявили боевую тревогу — в панике забегали питомцы учебного центра вместе со своими наставниками.

Совершить бесшумно побег не удалось. По одним данным, это произошло из-за того, что при разоружении кого-то из охранников тот успел произвести выстрел и этим поднял тревогу. По другим сведениям, в ходе восстания произошло предательство. Не выдержали нервы у одного из советских пленных по кличке Мухаммад Ислам. Назначенный сторожить запертых в камере обезоруженных придушенных охранников, он освободил одного из них, и вместе они сумели выйти незамеченными из тюремного двора.

Взбешенные «воины ислама» устремляются к воротам тюрьмы для усмирения «шурави». Свинцовый град спаренной зенитнопулеметной установки преграждает путь. Узникам ясно: план массового побега на захваченных машинах потерпел крах. Они, вероятно, решают прибегнуть к последнему своему праву — дать последний бой в крепости. Умереть свободными.

Из пешаварской штаб-квартиры ИОА, едва стало известно о вооруженном восстании, в крепость срочно прибывает Раббани со свитой. По его команде комендант лагеря вступает в переговоры с восставшими, предлагает прекратить сопротивление, «пока не поздно» сложить оружие взамен на гарантию сохранить жизнь и предоставить возможность уехать в любую страну Запада.

Пленные отвергают ультиматум, требуют приглашения в Бадаберу представителей советского или афганского посольств, находящихся в Пакистане, и выдачи предателя.

В ответ — гремит огонь. Моджахеды второй раз бросаются на штурм крепостных стен. И снова их встречают прицельные очереди автоматов и пулеметов. Заняв круговую оборону на сторожевых башнях, крышах зданий, советские и часть афганских пленных яростно сопротивляются, отражают одну атаку за другой….

Рано утром Раббани лично обращается по мегафону к непокорным «шурави». Используя все свое ораторское искусство, пытается доказать бессмысленность их дальнейшего сопротивления, призывает аллаха в свидетели, что все они будут прощены — господь милостив.

Но и пленные хорошо знают цену словам кровавого амира. В качестве гаранта они требуют теперь приглашения представителей ООН или Международного Красного Креста. Раббани обещает подумать, хотя прекрасно сознает: выполнить требование восставших — значит обнародовать факт, что в Пакистане, объявившем себя нейтральным, тайно содержатся советские и афганские военнопленные, что является грубейшим нарушением элементарных норм международного права.

Отрядам моджахедов и пакистанским войскам отдается приказ — любым способом покончить с непреклонными «шурави». Тяжелая артиллерия бьет прямой наводкой по огневым позициям и складам с боеприпасами. С воздуха на крепость пикирует звено пакистанских вертолетов…

Неизвестно, сколько бы длилась эта схватка горстки обреченных людей с превосходящими в десятки, сотни раз силами. Наверняка до последнего патрона, до последнего человека — пощады от своих палачей они не ждали…

Внезапно в разгар боя мощный взрыв потряс крепостные стены. Один за другим стали взлетать на воздух арсеналы — прямое попадание снаряда, а скорее всего авиабомбы, вызвало детонацию находившихся на складах ракет. По свидетельству одного из беженцев Бадаберы сорокапятилетнего пуштуна Абдуль Басира, взрывы были столь мощные, что осколки снарядов и ракет пробивали глиняные крыши домов беженцев в радиусе до километра.

Когда осели над крепостью густая пыль и дым, моджахеды ворвались на территорию разрушенной тюрьмы. Они искали непокорных русских. Но почти все сражавшиеся узники погибли от взрывов складов. Из-под дымящихся обломков раздавались лишь стоны нескольких раненых. Озверевшие душманы стащили их в один угол и… подорвали гранатами».

Кто же поднял восстание в лагере Бадабера, предпочтя смерть плену? До сей поры мы не можем назвать подлинные фамилии 12 советских воинов. Не можем, потому что не знаем. Остается лишь предполагать, искать по приметам, описанным в газете «Красная звезда», и не более того. Необходима помощь пакистанских официальных лиц — без их участия все затраченные усилия не дадут желаемого результата.




 

Категория: Вторжение (избранное). Давид Гай. Владимир Снегирев |

Просмотров: 17
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:

"Сохраните только память о нас, и мы ничего не потеряем, уйдя из жизни…”







Поиск

Форма входа

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Copyright MyCorp © 2018 |