Четверг, 15.11.2018, 20:02 





Главная » Статьи » Вторжение (избранное). Давид Гай. Владимир Снегирев

Страшнее ранений
 


Страшнее ранений

Чем обусловлен такой подзаголовок? Что оказалось для наших воинов страшнее ранений? Разве что смерть. Речь же пойдет о другом — о повальных инфекционных заболеваниях.

Из материалов, обобщенных генерал-майором медицинской службы, главным инфекционистом Министерства обороны К- С. Ивановым:

…В Афганистане военно-медицинская служба впервые столкнулась с совершенно особой обстановкой, которая характеризовалась высокой эпидемической инфекционной заболеваемостью, вызываемой сразу несколькими, в том числе тропическими, инфекциями…

Наибольшее количество больных, лечившихся в инфекционных стационарах, зарегистрировано с 1984 по 1987 г. и составляло 31–34 процента от числа личного состава в год, а с учетом лечившихся в медпунктах… до двух третей (разрядка наша. — Авт.) личного состава ОКСВ.

Ведущее место занимал вирусный гепатит (40,6 — 51,2 % всех больных), шигелезы и другие острые кишечные инфекции (14,6 — 20,2 %), брюшной тиф и паратифы А и Б (9,6 — 26,9 %), малярия (2,7–5 %), амебиаз (3,3 — 11,1 %).

…Особенностями инфекционных заболеваний в условиях Афганистана являлось тяжелое и осложненное течение с высокой летальностью. Так, в 1983 г. в гарнизонах Кандагара и Кундуза тиф характеризовался тяжелым течением в 24,9 %, осложнениями — в 19,6 %. Летальность от брюшного тифа в 1982–1983 гг. составила 2–3,3 %».

Пусть не утомляют читателей скучные проценты. За ними — жизни людей, подавляющее большинство которых не достигло и двадцати лет.

То, чего удалось избежать в Великую Отечественную, в устрашающем виде предстало в ходе афганской войны. Почему? Ответов по сути два: чудовищная антисанитария, царившая в ДРА, и неистребимая наша беспечность в обустройстве войск.

Из справки о санитарно-эпидемиологическом состоянии ДРА:…Лишь 2,4 процента жителей Кабула имеют дома с канализацией. В кишлаках она напрочь отсутствует.

Реки, водохранилища, пруды, арыки, колодцы, родники, скважины используются для водопоя скота, стирки белья, орошения. Туда же совершаются физиологические оправления, сбрасываются нечистоты, отбросы…»

Добавим от себя: санитарно-эпидемиологической службы в Афганистане в период войны не было. Чем, по какой причине и в каких масштабах заболевало население, чаще всего оставалось загадкой. Но если организм афганца за многие века приспособился к местным условиям, то для наших воинов они оказались губительными. Заболевали солдаты и офицеры не только от употребления воды, но даже от пыли, содержавшей опасные микробы и бактерии. И ничего с этим поделать было нельзя. Хотя, если быть объективными…

Из доклада генерал-майора медицинской службы В. С. Перепелкина на медицинской конференции:

Коммунально-бытовое обустройство войск велось медленными темпами из-за отсутствия необходимых строительных материалов. Пробуренные в первые годы пребывания наших войск в Афганистане неглубоководные скважины подавали воду, не соответствующую ГОСТу по показателям микробной загрязненности. В то же время технических средств надежного обеззараживания не было. Не хватало и средств обеззараживания индивидуальных запасов воды — пантоцида, аквасента, пуритапса.

…Первые пять лет строили туалеты так называемого «поглощающего типа», что существенно осложняло санитарно-эпидемиологическое состояние военных городков.

…Пункты мытья котлов и кипячения чая нередко становились источниками массового заражения».

Так обстояло дело. Обе указанные выше причины, приведшие к массовым заболеваниям, «выстрелили» одновременно и попали, что называется, в «яблочко». Две трети 40-й армии, а это около 80 тысяч человек, в течение года получали тяжелую инфекцию и не одну. И сколь бы мы теперь не валили все на специфические (мягко сказать) афганские условия, сколь бы не превозносили (и заслуженно) медиков, не щадя себя, боровшихся с эпидемиями и болевших вместе с воинами, надо признать: вводя войска в ДРА, всерьез никто о такой опасности не думал…

А проблемы были.

Ю. Немытин, полковник медицинской службы, бывший начальник Центрального госпиталя в Кабуле, начмед 40-й армии:

Только в 1986 году на территории Афганистана была создана госпитальная база для лечения инфекционных больных. Насчитывала она 1670 коек. К четырем инфекционным госпиталям добавились такие же отделения в трех многопрофильных госпиталях. Эпидемии имели определенную цикличность, обычно развивались с июня по декабрь. Тогда число коек увеличивалось до 6 тысяч.

Была разработана система медицинской помощи инфекционным больным. Базировалась она на раннем их выявлении и своевременной изоляции. Только так можно было справиться с ростом эпидемий. К сожалению, профилактика всю войну оставалась самым слабым звеном системы помощи. Врачи должны были начинать работать в частях с шести утра. Выявил больного, изолировал и так далее. Увы, не получалось. Да и командиры в этом слабо участвовали. Конечно, у них были другие задачи, и все же… Даже с гепатитом, в желтушном состоянии, попадали к нам на третьи — пятые сутки.

Вот официальные данные. В 1982–1983 гг. 85–90 процентов заболевших поступали в лечебное учреждение только на 4— 12 сутки от начала болезни.

Естественно, смертность была достаточно высокой. Взять хотя бы амебные процессы в печени. Мы их не могли диагностировать четко и точно. Иногда просто не видели их. А люди умирали. Забили тревогу. К чести Центрального военно-медицинского управления, оно среагировало быстро. Мы получили из Москвы японский аппарат ультразвуковой диагностики. Поместили его в инфекционном госпитале в Кабуле. Я, как начмед армии, дал команду: всех «подозреваемых» пропустить через аппарат.

Правило существовало такое: после лечения воины (больные врачи в меньшей степени, некогда было) проходили реабилитацию в специальном центре в Баграме и отделениях при госпиталях. Началось это с 1986 года. А до этого инфекционных увозили в Союз для лечения и реабилитации. Прилетал большой борт, забирал 80—100 заболевших и вез их в Ташкент. Часть оставалась там, других доставляли в Ашхабад, Душанбе… В этом был определенный смысл — все-таки приводить таких больных в нормальное состояние лучше дома, в мирной обстановке, нежели в военной.

И вдруг все прекратилось. Нам заявили: «Из-за «афганцев» в Средней Азии началась малярия, которой раньше не было, стал процветать гепатит в тяжелых формах, появился амебиаз»… Состоялся большой совет медиков, нам предъявили большие претензии. В итоге эвакуации больных был поставлен заслон.

Наверное, так и происходило на самом деле — инфекция от «афганцев» шла дальше. Но они-то в чем виноваты? Да и врачей винить трудно — очень тяжелыми были условия армейского быта. Об этом раньше думать следовало, когда войска вводили…

Организовать на месте лечение и реабилитацию больных оказалось весьма непросто. Ну, представьте, на одну медсестру приходилось порой по 200 зараженных гепатитом. В модулях устраивали палаты, койки ставили в два яруса. Капельница — у нижнего больного, Прокапают ему, он лезет со своим бельем наверх, а его место занимает верхний. Так и лечили. И тем не менее смертность резко уменьшилась.

Опять же данные статистики. Общая летальность при инфекционных заболеваниях с 1985 по 1989 год снизилась в 16 раз. От вирусного гепатита — в 8 раз, амебиаза — в 5 раз. И однако далее не все, прошедшие лечение и реабилитацию в военно-полевых условиях, по-настоящему выздоровели. Чем они питались? Теми же консервами, о диетической пище можно было только мечтать. Всех их следует еще и еще раз проверить, совершенно здоровых среди них нет…

В. Московченко: Чтобы успешно бороться с инфекциями, надо было, помимо многого другого, иметь достаточный запас специальных лекарств. А их в первые годы войны не хватало. От всех болезней, включая амебиаз, лечили хиной, тинидазолом и даже трихополом. Как незабвенный Василий Иванович все лечил одной таблеткой, так и здесь.


Делали все, что могли

Из семи госпиталей, действовавших в период войны, ведущим считался Кабульский. Недаром именовался Центральным. Он решал две основные задачи: на его базе создавались «группы усиления», постоянно выезжавшие в районы боев и работавшие там, и проводилось специализированное лечение раненых, а их набиралось в год около 3 тысяч. Основным в госпитале было, естественно, хирургическое отделение. Начальники отделений наполовину комплектовались за счет преподавателей Военномедицинской академии в Ленинграде. Коллектив подобрался сильный и, что самое главное, дружный, смены состава не влияли на него — традиции сохранялись. Об этом говорили многие медики, с которыми нам приходилось встречаться.

Ю. Немытин: Я попал в Центральный госпиталь в июле 1985 года. Предшественник мой — Владимир Павлович Матвеев— немало сделал для его развития. Но и нам хватило работы. Госпиталь увеличился до 500 коек (в случае надобности могли развернуть и 600, и 700), сформировались отделения искусственной почки, ожоговой терапии. За три месяца построили терапевтический корпус на 150 коек, значительно расширили хирургическое отделение. Нам здорово помогали афганцы: арычная система, фонтаны — это их заслуга. Госпиталь хорошо смотрелся, не правда ли?

Как всякое лечебное учреждение, имел он и свою специфику. До 60 процентов раненых мы получали не первичных, а тех, кому помощь уже была оказана. Часто они нуждались в повторных операциях. Значительная часть их — с повреждением нижних конечностей, минно-взрывные травмы, осколочные и пулевые ранения в ноги. Поэтому основная тяжесть ложилась на хирургов-травматологов. В мою бытность удалось построить для них отдельную операционную и ввести второе травматологическое отделение.

Очень широко пользовались мы методом профессора Илизарова. Его аппараты полностью оправдали себя на раненых. Ощущалась ли нехватка медикаментов? Острого дефицита не чувствовали. Затруднения возникали, пожалуй, только с реактивами для лабораторных анализов. Имели широкий спектр антибиотиков, а это было главным.

До 24 операций иногда выполняли в сутки. Бывало, хирург и по пять, и по шесть раз на дню вставал к операционному столу. Блестящие мастера своего дела были у нас. На их счету многие сотни операций, и каких! К сожалению, ни один хирург не стал Героем Советского Союза. Представляли Ивана Даниловича Косачева, получил он орден Ленина. Владимир Анатольевич Артемьев, Борис Павлович Кудрявцев, Геннадий Андреевич Костюк, да сколько еще имен мог бы назвать. Спасли они сотни и сотни парней наших.

Тот же Костюк оперировал офицера, тому в ногу вошла разрывная пуля и повредила два магистральных сосуда. Он ему сохранил ногу.

Помню, мы оперировали с Виктором Павловичем Савенковым одновременно. Он — на черепе, я — на животе, по-другому было нельзя. И вытащили мальчишку. Толя его зовут, а вот откуда он, не помню.

Еще случай. Афганский подросток попал под обстрел и был ранен. Притом пулей со смещенным центром. Попав в любую часть тела, начинает такая пуля «циркулировать» и бог знает, где остановится. Разворотила она ему весь живот. Страшное дело. Оперировал я его в Баграме. Удалось спасти мальчишку ценой невероятных усилий.

Вообще, мы не делили раненых на своих и чужих, попадали к нам и афганцы. Особенно дети. И вот что любопытно. Кабульский госпиталь не раз подвергался обстрелам из пулеметов, минометов, реактивными снарядами. Однажды так жахнуло: треть модуля, где жил медперсонал, снесло, четырех медсестер тяжело ранило, стали они глубокими инвалидами. Фугасом повредило терапевтический корпус. Однако стоило нам начать лечить афганских детишек, как обстрелы тут же прекратились.

В мою бытность в госпитале подобрались люди что надо. Заканчивал хирург рабочий день и превращался в строителя. Брал выздоравливающих солдат, кто уже полностью оклемался и кому скоро выписываться, и шел строить новые помещения, модули. И никто не считал для себя это зазорным, никто не отказывался. Мы разобрали старые конюшни и за два месяца соорудили домики-модули для медсестер. Стали они жить не по восемь человек, как раньше, в два яруса, а по трое-четверо, в более или менее нормальных условиях, даже кухоньки появились.

Я вот думаю: что удалось медикам в Афганистане, а что нет? Удалось многое. Прежде всего, четко работала система вывоза раненых из районов боевых действий. Попавшие под обстрел в горах или в «зеленке», вывозились вертолетами сразу же в базовые госпитали, а не в медроты. В экстренных случаях оперировали и в полевых условиях, но именно в экстренных. Ведь афганская жара, пыль, антисанитария не больно-то способствовали развертыванию полевых госпиталей. Это не российские и белорусские леса… Если в годы Великой Отечественной хирургическая помощь раненым оказывалась через 12–18 часов, то в Афганистане — через 3–6 часов.

И в то же время не смогли мы четко организовать работу войскового звена. Что я имею в виду? Прибыл врач — и сразу же в полк, а следовало бы недельки две-три подержать его в Центральном госпитале, дать осмотреться, привыкнуть к обстановке, пусть бы и в хирургических операциях поучаствовал. А его сразу в пекло…

Сейчас много говорят об афганском синдроме. Он, безусловно, есть, избавление от него — огромная проблема для прошедших испытание Афганистаном. Наверное, синдромом следовало заняться еще во время войны. А в 40-й психиатров по пальцам можно было сосчитать: по одному в дивизиях и двое в Центральном госпитале. Хотя были попытки. Член Военного совета армии генерал-майор В. Г. Щербаков, выезжая в войска, всегда брал с собой главного психиатра 40-й армии Литвинцева.

Афганский синдром как массовое явление проявлялся не в военных условиях, а когда солдат или офицер возвращался домой. Но начинался он в рейдах, боевых операциях, в тяжелой афганской повседневности и был связан с физическим и психическим истощением.

…В горах, недалеко от Панджшера, на высоте трех с половиной километров, попал в окружение наш полк. Много раненых. В два часа ночи генерал Родионов поднял меня и дал приказ немедленно вылететь на место. Я собрал группу медиков, мы захватили с собой необходимые медицинские причиндалы и на личном самолете Родионова вылетели в означенное место. С нами оказалась медсестра, девушка лет девятнадцати, которая всего-то неделю назад прибыла в Кабул.

Вертолеты не могли пробиться в горы из-за низкой облачности. Только через десять часов после нашего прибытия «вертушки» с огромным риском доставили первых раненых. Мы принялись за них. К сожалению, вследствие большого переохлаждения пятеро ребят умерли. И вот все это увидела совсем зеленая девчонка, еще не адаптировавшаяся к обстановке. Увидела не лица — кровавое месиво, ампутированные конечности, вылезающие наружу кишки… И как следствие — шок, глубокий шок, от которого тяжело избавиться в условиях войны…


«Черные тюльпаны»

Была еще одна служба в 40-й армии, где могли работать только люди с нервами-канатами. Но и они порой не выдерживали.

Кто придумал это словосочетание — «черный тюльпан»? Теперь уже вряд ли можно установить. Прижилось, пошло гулять, леденя души отцов, матерей, жен, чьи близкие воевали в Афганистане.

«Черным тюльпаном» называли самолет, как правило, АН-12, доставлявший в Союз цинковые гробы с погибшими. Свозились они с четырех точек — Кабула, Кандагара, Кундуза и Шинданда. Требование Генштаба было жестким — хоронить погибших на Родине не позднее чем через семь дней после гибели. Но как вывезти трупы с места боев в нелетную погоду? Как опознать погибшего, если от него остались кровавые обрубки или клочья одежды? Как, как, как…

С самого начала в этом деле не было должной четкости. Может, потому, что не ожидали такого количества жертв? А может, потому, что учет, статистика, отчетность всегда у нас хромали, вызывали нарекания — и в мирные, и в военные дни… Но ведь «потолочные» сведения здесь не могли пройти — речь-то велась о живых, ставших мертвыми. Сия суровая материя требовала абсолютной достоверности и точности.

Еще в 1983 году начальник Генштаба Н. В. Огарков «потребовал навести строжайший порядок в учете личного состава и безвозвратных потерь». Основывался он на результатах проверки, осуществленной комиссией Генштаба.

Из документа: «…Основные учетные документы ведутся крайне небрежно… Большинство донесений не отражают фактические потери за истекшие сутки, в них включаются безвозвратные потери, имевшие место 5 и более суток с момента гибели (смерти) военнослужащих. На 44 военнослужащих, погибших (умерших) еще в 1980–1982 гг., именные списки до сих пор не представлены. 70 % погибших (умерших) в 1983 году отправлены к месту захоронения из Ташкента в срок от 7 до 10 и более суток.

В результате длительных сроков отправки тел погибших (умерших) к местам захоронения, плохой обработки трупов (не производится бальзамирование и охлаждение) на всех гробах делается надпись «Вскрытию не подлежит», а смотровое окно закрашивается. Это приводит к тому, что родственники погибших (умерших) лишены возможности удостовериться в личности, подлежащей захоронению.

В оперативных сводках показывается только количество убитых и раненых при проведении засад, плановых и внеплановых операций. Военнослужащие, погибшие от ран, полученных в бою, в результате катастроф, неосторожного обращения с оружием и других несчастных случаев, в сводки не включаются.

Донесения о военнослужащих, пропавших без вести и самовольно оставивших часть, как правило, представляются с опозданием от 5 суток до одного года. Имеются случаи, когда о некоторых военнослужащих, самовольно оставивших часть, докладывают как о без вести пропавших…»

Многое ли изменилось за последующие после проверки шесть лет? Трудно сказать. Конечно, документы стали оформляться строже, четче. Ввели должность фотографа, он делал снимки солдат и офицеров, окончивших свой путь в Афганистане. Снимки шли в архив и давались сопровождающим, летевшим вместе с гробом в Союз. А вот смотровое окно вообще ликвидировали. Близкие окончательно лишились возможности взглянуть в лицо сына, брата, мужа.

…Гробы доставлялись из Ташкента, где над их изготовлением трудилась целая мастерская. Пайку производили на месте, силами спецподразделений, куда входило от 8 до 12 солдат. Брали туда по желанию, в основном тех, кто мыслил поступать в медицинские вузы, и кого не отпугивали морги. Некоторые не выдерживали, просились обратно в части, некоторые начинали сходить с ума, и их немедленно заменяли.

Тяжело приходилось и сопровождающим, обязанным уложиться в десятидневный срок. Многажды оставались они в райцентрах один на один с тяжеленным гробом и кое-как на перекладных, по непролазной грязи или сквозь снежные заносы, добирались до глухих деревенек.

Сколько же душевных сил надо иметь, чтобы добровольно стать «гонцом горя», смотреть в глаза матери, вышептывающей: «За что?..» Впрочем, находились и «энтузиасты», с охотой бравшиеся за сопровождение печального груза. Их тоже можно было понять: десять суток в Союзе, среди мирных людей, не представляющих, что где-то идет настоящая кровопролитная война, выглядели подарком судьбы.


«Куда же мы без вас, девчонки?»

Из письма Нелли Цветковой, направленного Э. В. Анисимовой — одной из организаторов 1-го Всесоюзного слета медиков-«афганцев»:

«…Из Афгана я выходила 17 мая 1988 года с нашим Джелалабадским гарнизоном. Работала в медроте анестезисткой. Попросили быть и старшей сестрой. Веселенькая работа, как говорят, не для слабонервных. А представляете, до меня в этой должности работали Валя Кульбида — 3 года, Верочка Краснова — 2 года, Лена из Молдавии — 2 года. Героические девчонки!

Я пробыла в Афгане полгода, но, честное слово, хватило! Рвалась туда сама не знаю почему, думала, что там буду нужнее. Наверное, так и произошло. Как говорил наш анестезиолог, капитан м/с Селецкий Александр Олегович: «Куда же я без вас, девчонки?..»

Назывались мы — «вольнонаемные». Противное слово, будто нанимались мы в Афган бить мамонтов и получать за это большие деньги, почести, что там еще, не знаю… Только почему, когда у изуродованных тел последний удар пульса бил по голове, по сердцу, и ничего нельзя было сделать, когда ребята с культяпками просили потанцевать с ними, когда слепые 20-летние шептали: «Сестричка, как тебя зовут?» и целовали нам руки — в такие моменты вольнонаемные не думали, сколько им заплатят и какие шмотки они привезут домой, и какие льготы будут просить для себя. Даже медаль «От благодарного афганского народа» оказалась нам также не положена…

По возвращении меня мучила мысль, что я здесь, а они там, тянуло обратно. Военкомат отказал — идет вывод войск. Успокоилась, когда вывод закончился. Все, что касалось Афганистана, старалась не слушать, не видеть, не читать. Но это мне плохо удавалось. Часто мне снится Афган. И сейчас снится. Теперь я понимаю, что это были мои лучшие полгода жизни, трудные, но очень дорогие мне»…

В этих незатейливых словах многое из того, чем по сию пору болеют участницы афганской войны. А их было немало: врачей, медсестер, связисток, поварих, продавщиц и прочих, но больше всего медсестер. Хлебнули они лиха полной чашей, разделив с мужчинами все тяготы Афгана.

У войны не женское лицо. Как попадали в Афган девчонки? Почему стремились туда? По разным причинам. Многие из-за неустроенности, душевного неуютства, одиночества. Им казалось: там они обретут уверенность в себе, может, и личное счастье, как это принято называть. Других привлекал заработок — надоело прозябать в Союзе, еле укладываясь в нищенскую зарплату. Третьи… Их манило то, что выразила в своем письме Нелли Цветкова: «думала, что там буду нужнее».

Но и те, и другие, и третьи плохо представляли себе, что их ждет в незнакомой стране, с чем они там столкнутся. Беда это их, а не вина — вина тех, кто сознательно не давал прорываться ни словечку правды на газетные страницы, в радио-и телерепортажи.

Из материала В. Снегирева, подготовленного для «Комсомольской правды»:

«Лена и Лариса. Совсем девчонки. Лена — миниатюрная, скуластенькая, глаза раскосые, словами сыплет быстро, Лариса — белолицая, пухленькая, в разговоре и жестах строже, обстоятельнее, чем подруга. Лена окончила медучилище в Пензе, работала в Мурманске. Лариса приехала из Гродно, где была медсестрой на станции переливания крови.

— Зачем? — спрашиваю я. — Зачем вы попросились в Афганистан?

Обе с разным темпераментом приводят свои доводы, но смысл ответов примерно одинаков: «Захотелось испытать себя в трудном и важном деле».

Комната, в которой они живут, для двоих, пожалуй, тесновата, зато очень уютна. Лена хлопочет у плитки, где закипает кофе, Лариса накрывает на стол: изящные фарфоровые чашечки, сахар, печенье. На тумбочке у них клетка с попугаями Кларой и Глашей. Занавесочки. Зеркало. Девчонкам чуть больше двадцати. Они бегают на танцы, которые изредка здесь случаются, и читают друг другу стихи: Лена — Есенина, Лариса — Евтушенко.

Командование ограниченного контингента советских войск представило их — Лену Якович и Ларису Савкину — к высоким государственным наградам.

Вы должны знать про Лену, Ларису и их подруг. Про девчонок, которые в один прекрасный день, кто в Минске, кто в Ленинграде, пришли в военкомат и попросили направить их медсестрами в Демократическую Республику Афганистан. «Чтобы испытать себя в трудном и важном деле». Вы должны знать про то, что все они — эти Наташи, Лены, Зои, Ларисы — заслуживают громко сказанных добрых и высоких слов. Если уж трудно приходится солдатам и офицерам, то, представьте, каково же им, сверстницам беззаботных студенток…

Особенные испытания выпали на долю тех медсестер, которые оказались в авангарде наших частей… Зима 1979–1980 гг. выдалась особенно суровой: почти везде выпал снег, трещали морозы. Девчонки наравне со всеми жили в палатках, работали в палатках. «Утром, чтобы умыться, приходилось вначале пробить лед в бочке с водой», — рассказала мне киевлянка Лена Говорова, удостоенная медали «За боевые заслуги». Теперь-то быт не сравнишь, но, чего лукавить, трудностей все равно осталось достаточно.

…Лену и Ларису направили в командировку. На три дня. Вертолет доставил их в ущелье, где располагались советское воинское подразделение, а по соседству — часть ВС ДРА. Лена и Лариса в положенный срок определили группы крови у солдат и офицеров, набрали в окрестных горах по букету цветов и стали собираться обратно. Однако возвращение им пришлось отложить на три недели. Потому что неподалеку разгорелся бой, и наши воины поспешили на помощь афганскому гарнизону, осажденному крупной бандой. Потому что появились раненые, которым надо было оказывать первую неотложную помощь. Желание «испытать себя» у них неразрывно связывалось с потребностью разделить с другими людьми свою доброту, силу, стойкость.

Ведь верно, читатель, испытать себя хотят обычно люди сильные и честные. Трусу, приспособленцу, лгуну никогда не придет в голову подвергать себя испытанию. Испытать можно только то, что есть.

Три недели… Их обстреливали из минометов. Им приходилось остерегаться снайперов. Однажды мина взорвалась всего в пятнадцати метрах от них. «Даже испугаться не успели», — смеется Лена. Однажды очередь из крупнокалиберного пулемета срезала деревце рядом с ними. Они работали. Командование не раз предлагало медсестрам покинуть ущелье: «Спасибо, родные. Постараемся управиться и без вас». Двадцать минут вертолетом — и полная безопасность. Они остались.

Один факт: в экстренных случаях Лена и Лариса отдавали раненым свою кровь. «Прямое переливание» — такой термин употребила Лариса, рассказывая об этом.

Медсестры стали кровными сестрами тем ребятам.

Девчонки не помнят фамилий тех солдат, да и сами солдаты не знают их фамилий. Но мы с вами, читатель, должны помнить и знать: Лена Якович и Лариса Савкина».

Материал написан одним из авторов этой книги зимой 1983 года. Сейчас бы он, наверное, написал его по-другому, но тогда… Тогда и крупицу правды о боевых действиях донести до читателей не удавалось. В том виде, в каком вы сейчас его прочитали, материал тогда в газету не прошел. Подвергся он жестокой цензуре.

Вот он, аккуратненький прямоугольный штампик на полях первой машинописной странички. Проштемпелеван стандартный текст: «Против опубликования сведений военного характера с учетом замечаний возражений нет. Замечания сделаны на страницах 2 и 3… Военный цензор В. Жук. 1 февраля 1983 г.».

Что же вымарал бдительный страж газетных полос из материала? Какие военные тайны, разглашенные корреспондентом, вынужден был вычеркнуть каленым красным (цензоры работали только таким цветом) пером? «Авангард» он заменил на «состав». Выпало всякое упоминание о боях, которые вели наши воины. И о мине, взорвавшейся всего в пятнадцати метрах от девчонок, тоже вычеркнул. «Раненые превратились в больных (разве на войне могут быть раненые?). И даже фраза «Девчонки не помнят фамилий спасенных ими солдат»… ввела в сомнение цензора. Убрал он «спасенных ими». Кого, спрашивается, спасали? Раненых-то не имелось…

Раздосадованный корреспондент менее всего был склонен винить цензора — он лишь слепо выполнял установку «сверху». А кто их, эти установки, спускал подчиненным? Одним из таких начальников был в ту пору маршал С. Ф. Ахромеев.

К нему и обратился журналист с просьбой восстановить вычеркнутые места. И получил отказ — категоричный по форме, исключавший продолжение разговора. Дескать, нам в Генштабе виднее, что и как писать об афганской войне. Так в усеченном виде и был опубликован рассказ о медсестрах, неизвестно кого и где спасающих…

Элеонора Анисимова: Я работала в поликлинике «Интуриста». В начале 1980-го лечился у меня один молодой афганец. Я его спрашиваю: «Вы, наверное, скоро домой вернетесь?» А он отвечает: «Нет, не вернусь. Вы разве не знаете — у нас идет война». А я и вправду ничего тогда толком не знала, что там и как.

Уехала туда в 1984-м. Честно сказать, хотела спасти сына, который, будучи призванным в армию, мог оказаться на войне. А так я его как бы прикрывала. И еще одна причина имелась. Был у меня близкий человек. Не могла решить, связывать ли с ним свою жизнь. Потому и уехала, чтобы проверить себя, свои чувства. Скажете, слишком жестокая проверка? Может быть, не спорю. Но так уж я устроена. Он, помню, привез две путевки в дом отдыха, а я ему объявила: уезжаю в Афганистан. С ним плохо стало.

Переписывались все время, что я пробыла там, на войне. А вернулась — и все, как обрезало. Все стало раздражать в нем, особенно холеные руки. Я видела кровь, страдания, и от этого уже никуда не уйти. В мирную жизнь вписывалась с огромным трудом. Со многими друзьями порвала отношения, изменив свой взгляд на них. Всех и все мерила Афганистаном. Наверное, так нельзя, но ничего не могла с собой поделать…

Наш госпиталь в Шинданде был рассчитан на 350 коек, а принимали по 1200–1300 человек. Одну из комнат переделали в реабилитационное отделение для ребят, перенесших инфекционные заболевания. Гвозди, обои, многое другое доставала сама, как говорится, на личном обаянии. Солдат из этого отделения обычно брали в помощь по хозяйству: дрова наколоть, белье постирать… Я их жалела, на работу не брала. Разве в таких условиях должны были они долечиваться?

Звали меня в госпитале «бабулей». Сестры начинали стонать: «Кондиционеров нет», «кровати в два яруса», «по двадцать человек в комнате». А я им: «Вот я — бабуля, а не жалуюсь»… Так и пошло — «бабуля». А мне всего-то сорок два.

Переболела в Шинданде тифом. Антисанитария была ужасающая. В супе, в каше — мухи. Поначалу мы просили заменить еду, потом привыкли… Начмед госпиталя однажды насмешил: «Нам нужно сделать мухонепроницаемый туалет». Да как его сделать-то, мухонепроницаемый? Начмед всерьез, а нам смешно.

По семейным обстоятельствам мне пришлось ненадолго вернуться в Москву, наладить уход за больной матерью. Я сразу после тифа, родная мать меня не узнала. Ходила я, держась за стены, полуживая. Меня саму отправили в больницу. Приехал главный инфекционист города и с места в карьер:

— Какой тиф?! Там, в Афганистане, тифа нет.

Да что о нем говорить. Здесь, в Москве, никто ничего не знал или не хотел знать о войне. Когда меня укладывали в больницу, сестра, заполняя регистрационную карточку, спросила: «Где работаете?» Я ответила. Она ДРА поставила в кавычках, словно название организации. Тут дело не в элементарной неграмотности — в ином.

Алла Шашко: В 1982 году вызвали меня в райвоенкомат. «Поезжай в Афганистан, замуж там выйдешь, опять же льготы». Я тогда в Институте красоты работала. Беспечная была, легкомысленная. Почему, думаю, не поехать? Отец, он у меня военный, остудил мой пыл: «Там обстановка тяжелая». Мать, естественно, в слезы. А мне все нипочем.

Пришла снова в военкомат. Согласна, мол, оформляйте и улыбаюсь. «Смотрите, она еще улыбается, — говорит какой-то начальник. — Вот так бы нашим офицерам…»

Прилетела в Шинданд. Стояли там модули — домики такие, типа бараков. Жара под шестьдесят. Пустыня. Ни деревца. В комнате, где поселили, — ни умывальника, ни туалета. Удобства — снаружи. Ну, думаю, Алка, ехала ты за трудностями, вот и приехала.

Один модуль был гепатитный, другой — тифозный, третий — малярийный плюс хирургический и терапевтический. В гепатитный я поначалу входить боялась — на полу дохлые мыши валялись. На четырех инфекционных — один раненый. Такая вот статистика. Парни на глазах в дистрофиков превращались, по 15 килограммов теряли. Ходячие скелеты. Лежали на двухъярусных кроватях, места не хватало — клали в коридорах. Иногда по двое на койке. Думала часто: «Хоть бы одну солдатскую мать сюда привезти и показать ей, в каких условиях ее сын содержится…»

Медики делали все, что могли, но сами все переболели. Разве в наших силах было справиться с такими эпидемиями? Даже лекарств не хватало, имелись только самые элементарные. Потом, говорят, лучше стало, но я этого уже не застала. И однако повторю, что на первом Всесоюзном съезде медиков-интернационалистов сказала: «Афганистан дал нам возможность проверить свой профессионализм, человечность, милосердие, которые так необходимы в нашей повседневной работе».

Галина Баратыщева: Я находилась в Афганистане в 1985–1986 годах. Только присутствие воли помогло выстоять там. Все дело заключалось в нашем положении вольнонаемных. Сплошь и рядом нам сейчас твердят осуждающе: «Вы туда за деньгами поехали…» Не так это было, не так!

Не знаю, как другие, но я постоянно чувствовала в Афгане свою второстепенность, второсортность. Никому не навязываю свое мнение, однако остаюсь при нем. Нам часто грозили при самых незначительных конфликтах: «Отправим домой»… Ведь мы были бесправными «вольняшками».

Но как тепло становилось на душе, когда подходил ко мне парнишка раненый и говорил: «Галина Алексеевна, а вы на мою маму похожи»…

Любовь Григорьева: Почему-то труд в Заполярье или на Дальнем Востоке среди сограждан пользуется почетом, а вот работа в чужой стране, в тяжелейших условиях — нет.

Меня пригласили в военкомат и предложили поехать в ДРА. Посулили все блага, которые только можно придумать: и год стажа за два, и высокие заработки, и сохранение места работы, и многое другое. Естественно, призвали к моим патриотическим чувствам — ведь у меня у самой росли два сына.

И вот я в Ташкентской пересылке. Такого безобразного места я дотоле не видела: грязь, вонь, выбитые стекла, двери общежития не закрываются, белья нет. В любое время дня и ночи по комнатам шастают пьяные военнослужащие всех рангов, сквернословят. И на все это смотрят молоденькие солдаты. Только через четыре дня пришел самолет на Кабул, и это еще хорошо.

У меня было предписание на должность заведующей гинекологическим отделением в кабульском госпитале. Но это место оказалось занятым женой советника. А на три дня раньше меня приехала еще один врач-гинеколог Л. Корнюк. Мы страшно растерялись. Меня отправили в гарнизонную поликлинику, а Корнюк оставили в госпитале. Месяца три ее не подпускали к работе, а затем отправили в Кундуз, оформив врачом-инфекционистом, так как там не было ставки гинеколога.

Меня — тоже лишнюю — перевели в Баграм. Без всяких документов. В последнюю минуту всучили командировочное удостоверение, даже без подписи командира части.

И пошли командировки: Баграм, Кундуз, Пули-Хумри. Из Пули-Хумри вернулась «обогащенная» брюшным тифом. Более двух месяцев лечилась в госпитале.

Н. Чистякова: Я попала в ДРА из Ленинградской области. Мы были первыми. Своими руками вместе с военнослужащими построили первый госпиталь. Что остро помню?! Палатки, голую степь, как дул ветер-«афганец» и как было холодно, по ночам топили печки. «Не пойду принимать раненых, потому что мой рабочий день кончился», — такого никто никогда не слышал от наших медсестер.

Сдавали кровь безвозмездно, и не по 200 граммов, как в Союзе, а по 400. И никто не жаловался, не стонал. Я, во всяком случае, такого не помню. И у нас не было чувства второсортности. Не возникало ощущения, что военврач и врач гражданский, медсестры — разные люди. Работали-то мы за одним операционным столом.

М. Курбанов, бывший начальник одного из военных госпиталей: Когда мы разбивали свой госпиталь в начале 1980 года, то место, где он был расположен, жители называли «долиной смерти». Госпиталь не сумели обеспечить медсестрами. Два месяца мы, врачи, работали без них. Когда же нам прислали четырех медсестер из Кабула, мы воспряли духом. Эти по сути девочки были истинными подвижницами. Преклоняюсь перед ними.

А ведь гибли. Как Наташа Калинина из Клина, попавшая под обстрел. Как другая медсестра, скончавшаяся от тифа в Шиндандском госпитале.

Лариса Кондратенкова: Я была в реанимационном отделении санитаркой. Один солдат лежит с гепатитом, другой — с тифом, двое раненых. Такое вот соседство. И это уже 1983 год. Только на следующий год открыли свою реанимацию в инфекционных модулях. Чтобы меньше контактов было между здоровыми и больными людьми. И несмотря на это, все делалось чисто. Как правило, осложнения после операций были крайне редкими.

Алла Шашко: Восемьдесят третий год шел. Стали к нам менингитные больные поступать. Страшно смотреть на них было. Один парень укусил лаборантку, делавшую ему укол.

В ушах стоит рассказ менингитного солдата, как он пришел к санинструктору и пожаловался на дикую головную боль — это один из признаков менингита. А тот ему: «Не шлангуй» (не симулируй, значит). Солдат, сходя с ума от боли, заперся в одном из помещений, его достали, выломав дверь, но так и не поверили, что он тяжело болен.

Мы все без исключения переболели, кто чем. Сестер не хватало, вылезали из-под капельниц, делали больным процедуры и снова ложились под капельницы. Причем никакой реабилитации не проходили.

Любовь Сандукова: В феврале 1980-го приехали ь Афганистан первые медики из Союза. Из Киева, Ленинграда, Куйбышева. Вот кому досталось! Питание жуткое, первую зиму провели в палатках. Но сколько же ребят обязаны им жизнями…

В конце апреля восемьдесят первого я перелетела границу ДРА. На аэродроме в Кабуле никто не встречал. Дали бортовую открытую машину и повезли. Неподалеку от штаба 40-й армии увидела я палаточный городок. Это и была гарнизонная поликлиника, где я начала работать главной медсестрой.

Через несколько месяцев переехали мы в модуль. Общежитие, коридор метров сто, комнаты, жили в них медики, повара, продавцы, официантки. И все же лучше, нежели в палатках.

Нина Борисова: Я как раз из тех, из первых. Кто мало или ничего не знал о происходящем в Афганистане. Я, например, всерьез думала, брать ли с собой модные выходные платья и шляпку. Зато иллюзий и патриотизма было хоть отбавляй.

Билеты до Ташкента добывали сами. В гостиницу не смогли устроиться — мест не было. Как узнавали в городе, что мы летим в ДРА, за голову хватались. Они-то уже представляли, что это такое.

Я по специальности фельдшер-лаборант. А стала старшей сестрой в медпункте Кабульского аэродрома. Условия жизни? О них можно много рассказывать. Жили в землянках. Чем глубже зароемся, тем лучше. А сверху ставили палатки. Металлические кровати. Зимой бывало до минус тридцати, тут никакая печка не помогала — зуб на зуб не попадал.

Приехали мы кто в чем. Пообвыкли, осмотрелись и поняли — нужно экипироваться сообразно местным условиям. Одевались на барахолке. Брали форменное утильсырье. Афганцам оно бесплатно доставалось в виде помощи из развитых стран. А нам они одежду продавали.

Постоянно слышу: вы там деньгу зашибали. Чушь это. Получали мы 230 чеков в месяц. Из этих денег многое вынуждены были докупать: фрукты, зелень, соки — у нас ведь ничего не было. В среднем чеков 70 оставалось. У кого и больше — кто экономил на всем.

Лариса Кондратенкова: Без лука, чеснока, другой зелени в Афганистане круто приходилось. В тушенке да каше перловой, ее «дробь шесть» называли, витаминов сами понимаете… Авитаминоз у всех наблюдался. У меня десны кровоточили, как-то с хлебом два зуба проглотила.




 

Категория: Вторжение (избранное). Давид Гай. Владимир Снегирев |

Просмотров: 17
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:

"Сохраните только память о нас, и мы ничего не потеряем, уйдя из жизни…”







Поиск

Форма входа

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Copyright MyCorp © 2018 |