Четверг, 15.11.2018, 19:31 





Главная » Статьи » Вторжение (избранное). Давид Гай. Владимир Снегирев

Диалог авторов
 


Диалог авторов

Д. Г.: Все, о чем мы с тобой рассказали в этой главе, требует осмысления. Нас могут упрекнуть: зачем ворошить грязное белье, выпячивать негативные стороны пребывания ОКСВ в Афганистане?

В. С.: Мы бы и рады не выпячивать, однако стремление прикоснуться к правде требует писать о том, что было. А это было: и воровство, и мародерство, и пьянство, и наркомания, и преступления. Было не в виде одиночных случаев, а сопровождало повседневную жизнь. И никуда от этого не уйти.

Д. Г. Итак, как же все это стало возможным? Одна точка зрения такова: пришли в Афганистан хорошие, честные, чистые мальчики, но не по своей воле — по приказу, они свято верили в исполняемый ими интернациональный долг. А затем столкнулись с ужасами войны, жестокостью и коварством противника. Оборотная сторона, изнанка войны не имела ничего общего с тем, что рисовалось в мальчишеском воображении — и оказались солдаты втянутыми в грязные, неподобающие советским воинам отношения…

В. С.: Ты знаешь, необъяснимая, на первый взгляд, жестокость наших парней тоже в ряде случаев мотивировалась теми же причинами, что и 45 лет назад. Ну, представь себе: на глазах 20-летних солдат от рук местных «духов» (или оппозиционеров — как их ни назови) гибнут товарищи, сослуживцы. Порой не просто гибнут от пуль, а умирают в страшных мучениях — после пыток, которые настолько изощренны и бесчеловечны, что и описать-то их невозможно. Вот и туманился разум, гнев побеждал все человеческое — мстить, мстить! Причем тут уж не разбирали, кто «дух», а кто мирный, отыгрывались, бывало, на афганцах, подвернувшихся под горячую руку. А поскольку случалось это не раз и не два, люди зверели, теряли человеческий облик и одновременно как бы формировали для себя некую временную «афганскую» мораль, позволявшую убивать («все они здесь — «духи»), воровать («все так делают») и т. п.

Однако, как я думаю, это только часть правды. Может быть, и не самая главная. Хочу еще раз подчеркнуть: многие солдаты и офицеры приезжали в Афганистан уже будучи запрограммированными на воровство, мародерство, на пренебрежительное отношение к местному населению. Они выросли в обществе тотального дефицита и двойной морали, в семьях, где не считалось зазорным украсть с завода, фабрики, со стройки, где нормой были пьянство и мордобой, где выходцев из наших южных республик называли «чурками» (какой там, к черту, интернационализм!)…

Прервем на некоторое время наш диалог и предоставим слово человеку, владеющему обширной информацией по интересующему нас вопросу.

Виктор Александрович Яськин, член Верховного суда СССР, генерал-майор юстиции. С 1984 по 1989 годы был председателем военного трибунала ТуркВО. «Пять лет без одного месяца», — уточняет он. Через него прошли сотни и сотни уголовных дел участников афганской войны.

Виктор Александрович подчеркнуто внимателен, следит за каждым своим словом, тщательно обдумывает ответы, что вызывает паузы в разговоре. Блуждающая улыбка не гасит, а скорее подчеркивает его напряженность и даже некоторую скованность. Обсуждаемая тема и впрямь нелегка, болезненна, оттого и не открыт, не распахнут генерал-майор юстиции, всячески контролирует себя, как бы чего лишнего не сказать. А может, нам так кажется?..

— Не надо думать, что трибунал Туркестанского военного округа занимался исключительно «афганцами». Дел, связанных с их преступлениями, прошло за эти годы меньше половины…

Можно ли говорить о намеренной жестокости наших солдат в Афганистане? Я бы не стал утверждать это. Мы и здесь, в Союзе, порой сталкиваемся с непонятным, немотивированным поведением военнослужащих. Что же говорить о войне, тем более такой, как афганская, снимающей ограничители, тормоза…

Интересно другое. В рейдах, на операциях ребята помогали друг другу, защищали, старались оберечь, то есть выказывали истинно человеческие качества, вдвойне ценимые в военных условиях. И эти же парни в промежутках между боями нередко проявляли так называемые неуставные отношения. Я неоднократно бывал в Афганистане, встречался с солдатами, говорил с ними по душам, но для меня эта коллизия так и осталась необъяснимой. Не пролили свет и подсудимые, с которыми также доводилось обсуждать эту тему.

— «Дедовщина» в Афганистане была все-таки особого рода. Представьте, сегодня один солдат, допустим, избил другого, а завтра им вместе идти в рейд. И у обоих автоматы…

— Понял вашу мысль. Так вот через военный трибунал при мне не прошло ни одного дела, когда бы обиженный с помощью оружия отомстил бы обидчику.

— Неужели не было ни одного такого случая?

— Ну (Яськин делает паузу), во всяком случае, я не помню…

— Доводилось ли вам, Виктор Александрович, выносить «расстрельные» приговоры?

— Таких приговоров, если опять-таки мне не изменяет память, было два. Один касался офицера К. Вместе со своим сослуживцем Л. он совершил тягчайшее преступление, убив нескольких мирных афганцев. Я председательствовал по этому делу и хорошо помню весь процесс. К. вел себя достойно (если это слово применимо в своем исконном значении), не молил о пощаде, вину полностью признал, чего не скажешь о его заместителе Л., пытавшемся открутиться, обмануть трибунал.

Несмотря на вынесение столь сурового приговора, внутри себя я, не буду лукавить, испытывал к К. жалость. Убежден: если бы он служил не в Афганистане, ничего подобного с ним не произошло бы. Хотя, понимаю, это ни в коей мере не может служить ему оправданием.

К., однако, не расстреляли, высшая мера наказания была заменена ему 15 годами лишения свободы.

А вот другой случай. За измену Родине был расстрелян некто Демиденко. Он самовольно покинул расположение части, ушел к моджахедам, воевал против нас с оружием в руках, запятнал себя кровью советских солдат. Демиденко принял ислам, сменил свое имя и даже женился на дочери муллы.

В кассационной жалобе он писал, что его нельзя судить за измену Родине, ибо он принял мусульманство. Но трибунал посчитал иначе…

За аналогичное преступление судили еще одного нашего военнослужащего. Тот тоже ушел в банду, но активных действий против нас не вел. Мы, естественно, учли это обстоятельство.

— Отказывались ли наши военнослужащие вести боевые действия в ДРА по политическим мотивам?

— Мне такие факты неизвестны.

— Виктор Александрович, если как на духу, проходили через вас дела, заставлявшие содрогнуться, ужаснуться?

В ответ тяжелое молчание. Тень ложится на лицо собеседника.

— Не хочется вспоминать… И вы меня не мытарьте, ладно?

Зато об оправдательных приговорах Яськин рассказывает с куда большим удовольствием.

— На дальнем посту (пост, в «афганском» понятии, типа заставы) по чьей-то вине взорвалась граната в спальном помещении. Погиб солдат. Подозрение пало на рядового Эвояна. Началось следствие. В какой-то момент он даже признался в совершенном преступлении. Тем не менее у трибунала возникли сомнения. Сопоставляли факты и так, и этак — сомнения все более усиливались. Вернули дело на доследование. Его снова прислали в трибунал. Проанализировав все обстоятельства, мы вынесли оправдательный приговор. Военная коллегия Верховного суда согласилась с ним.

Оправдан был и полковник Г., обвинявшийся в злоупотреблении служебным положением. В чем это выражалось? У полковника болел желудок, он отправил с попутным транспортом в Союз прапорщика, который привез ему необходимые продукты. Подчеркиваю, не специально гонял машину, а использовал попутку. Согласно некоторым показаниям, в части изымалось спиртное и полковник его присваивал. Провели опрос свидетелей — выяснилось, что изъятое спиртное по приказу Г. уничтожалось. Вот так сыпался «компромат» на полковника…

Признали невменяемым и не осудили офицера-вертолетчика, застрелившего в военном городке нашего гражданского специалиста. Экспертиза проводилась в Институте имени Сербского, не доверять ей у нас не было оснований.

Ужесточение наказания, как известно, не дает эффекта. Люди этого не боятся. Рассматривая уголовные преступления воинов-«афганцев», мы намеренно не стремились «мотать» им сроки, как говорится, на полную катушку.

Очень широко практиковалась отсрочка исполнения приговоров. В Афганистане эта мера применялась в два раза чаще, чем в целом по Союзу. Мы давали возможность искупить свою вину тем, кто поварился в военном котле. Думаю, это было правильно и гуманно…

Виктор Александрович сказал все, что хотел, на его полную откровенность рассчитывать не приходилось. Но упорно не шло из головы услышанное как-то от работника военной прокуратуры. Он стал свидетелем, как осужденный в сердцах бросил на суде:

— Вот вы накажете меня за преступление против мирного населения. А вертолетчики? А артиллеристы? А другие? Они ведь, бывало, целые кишлаки стирали с лица земли. Кто их за это осудит?!

И впрямь — кто? Кто, кроме собственной совести, если она осталась…

Д. Г.: По данным Генерального прокурора СССР, за 10 лет среди наших осужденных военнослужащих 12,6 процента — за хулиганство, 12,4 процента — за кражи личного имущества, 11,9 — за грабеж, 11,8 — за изнасилование, 8,5 — за кражи государственного имущества, 8,4 — за умышленные убийства, 7,3 — за нарушение правил безопасности движения, 5,8 — за умышленные тяжкие телесные повреждения и т. д. Измена Родине — один человек, массовые беспорядки — один человек, уклонение от выполнения воинской службы в военное время — двое.

А сколько не было осуждено… Не поймали с поличным, не узнали о совершенных преступлениях или сознательно покрыли их… Так что в реальности картина куда более страшная.

Из приговора: «24 октября 1984 года старшие лейтенанты К. и Л. пьянствовали на опорном пункте. Увидев два движущихся через пустыню автомобиля, К. приказал их остановить. Во время досмотра он, требуя сказать, где находятся деньги, бил афганского гражданина… и угрожал ему ножом отрезать бороду…

К. решил убить потерпевших, о чем сообщил своему замполиту Л. Офицеры, сев за управление, повели машины афганцев в пустыню, но вскоре застряли в песках.

К. нанес еще несколько ударов кулаками и ногами, затем приказал афганцам сесть в наш бронетранспортер.

Когда афганцев отвезли в скрытое место, старший лейтенант К. нанес афганскому гражданину множество ударов ножом, затем приказал рядовому К. добить — и тот застрелил потерпевшего.

После этого К. распорядился расстрелять остальных афганцев…»

Из показаний в суде замполита роты Л.: «Досмотр машин афганцев превратился в разбой. Солдаты стали искать не только оружие, но и деньги… Сержант Д. принес мне найденные 700 афгани… Вышел командир роты старший лейтенант К. и сказал, что остальных афганцев надо тоже убрать.

Я подошел к афганцам и стволом автомата показал в сторону арыка. Трое афганцев туда сошли, и я произвел в них три автоматные очереди…»

Из приговора: «Будучи недоволен тем, что афганский солдат, присоединившийся к роте, уклонялся от участия в боевых действиях К. убил его выстрелом в затылок. После чего открыто завладел 4,5 тысячи афгани, часами «Сейко»… В ходе следствия часы, подаренные К. майору Макарову, выданы майором и приобщены к делу».

Военный трибунал приговорил К. к расстрелу, Л. — к 15 годам лишения свободы. Президиум Верховного Совета СССР помиловал К., заменив ему расстрел 15 годами. Сделано это было в ответ на многочисленные просьбы сослуживцев и близких офицера о помиловании.

В. С.: Ты не хуже меня знаешь, что наказания за подобные преступления понесли далеко не все их совершившие. Большинство вышли из воды сухими.

Д. Г.: Допустим, наши воины имели особые счеты с «духами» и наоборот. Кровь рождала кровь, жестокость — жестокость. Такова гибельная логика войны. Но как трактовать иные факты, когда кровь и жестокость становились следствием взаимоотношений между нашими военнослужащими?

«Скажите, какое право имело государство посылать нас в Афганистан, на основании какого закона? — взывал из колонии бывший майор С. (публикация журнала «Комсомольская жизнь», № 10, 1989 г.) — Выходит, что мы — жертвы политической ошибки. Где же справедливость?»

Корреспондент решил ознакомиться с приговором по делу майора С. И вот что открылось.

Из приговора: «Пьяный майор С. приказал водителю отвезти его в другую часть для того, чтобы погулять… Взял с собой три бутылки водки, пистолет, пулемет…

Однако водитель, рядовой Артиков, понимая, что поездка на одиночной машине по этому участку пути опасна для жизни, отказывался выполнить приказание майора, в связи с чем С. угрожал Артикову пистолетом.

После того как они выехали, Артиков, не желая беспричинно рисковать собой и жизнью своего начальника, заявил, что дальше не поедет. С. вновь… направил на него пистолет… Воспользовавшись появлением возле машины солдата царандоя, Артиков выскочил из машины и встал рядом с афганцем, надеясь на его защиту.

Из машины грянул выстрел, афганский солдат упал. Артиков начал убегать. После второго выстрела он сразу почувствовал сильную боль в ноге, упал и притворился убитым. Со стороны машины прозвучал третий выстрел (майор С. добил упавшего афганца). После этого С. подошел к лежавшему Артикову, перевернул его на спину, забрал из рук ключ зажигания и уехал».

Из другого приговора: «В мае 1984 года К., будучи пьяным, избил рядового В. В июле избил караульных за то, что от них исходил запах спиртного… Заставил караульных встать на колени и нанес удары в грудь и в живот…

В октябре пьяный капитан К. избил рядового Д. за то, что тот не смог отремонтировать электродвигатель…

В феврале 1985 года Кжелая поглумиться над сержантом Ковалевским, вызвал его в свою комнату и стал отрабатывать на нем удары руками и ногами… После того как находившийся в комнате старший лейтенант Б. выпроводил сержанта из комнаты, капитан К. снова позвал его обратно и ударил ногой в пах…»

Что было дальше? Дальше пьяный капитан К. решил «повоспитывать» младшего сержанта Кузенова. Поставив его к стенке, начал стрелять в него, демонстрируя отменную выучку — пули шли чуть выше головы. Кроме одной, сразившей младшего сержанта наповал.

Думаю над этими фактами и спрашиваю себя: при чем здесь Афганистан? Разве мало примеров издевательств над солдатами в нашей мирной армейской действительности? Разве трибуналы не осуждают и по сию пору за «проявление неуставных отношений»? Напротив, в Афганистане таких «проявлений» по идее должно было быть много меньше, ведь люди воевали, жили по-соседству со смертью, шли в бой. До «дедовщины» ли тут?

В. С.: Судя по некоторым публикациям военной печати, в Афганистане «неуставных отношений» и не было. В этих публикациях умиленно расписывалось, как старослужащие заботились в горах о молодняке, чуть ли не заслоняли собою новобранцев от пуль и осколков.

Были такие случаи. И помогали, и от огня прикрывали. Но если честно, то куда чаще встречались факты иного рода: издевательств, надругательств, откровенного садизма.

Я поначалу тоже поверил сказочке о солдатском братстве в Афганистане, но эти иллюзии развеялись быстро. Однажды знакомая медсестра рассказала о том, как, делая прививки молодым солдатам, она обратила внимание, что поголовно у всех ягодицы в синяках. Оказалось, накануне «деды» им «присягу» устраивали: зверски лупили по задницам пряжками ремней. Вот так встречал Афган молодое пополнение. Единичный факт? Частное явление? Ничего подобного, так было повсеместно.

А взять рассказы тех, кто ушел из расположения частей и затем оказался в плену. За редким исключением причина ухода была все той же: не выдерживали издевательств, унижений со стороны своих же «товарищей по оружию». Предпочитали бежать куда глаза глядят (вплоть до «духов»), чем терпеть этот ад.

Я одно время регулярно знакомился с журналом происшествий в политотделе 40-й армии. Настоящая книга ужасов. Какие только ЧП не происходили в гарнизонах, частях и подразделениях, разбросанных по всему Афганистану. У меня тогда сложилось твердое убеждение: значительная часть наших потерь — это так называемые «небоевые» потери, то есть гибель людей в результате халатности, пьянства, ссор, мести… Да, да, не раз доведенные до отчаяния солдаты направляли оружие против обидчиков. Или же квитались с ними, всадив пулю «под шумок» во время боя.

В этом отношении наша 40-я армия, наверное, не знала себе равных.

Д. Г.: Ты говоришь, что читал сообщения о подобных случаях в политотделе армии. Ну и как же реагировали на них политработники? И вообще, как совместить это: разгул преступности, правонарушений и наличие множества политработников?

В. С.: Возможно, самым поразительным как раз и являлось то благодушие, с которым воспринимались сводки о чрезвычайных происшествиях. Я бывал в политотделе армии много раз, при всяких начальниках и хорошо помню, что потревожить там чинную благопристойную атмосферу не могло ничто, разве только приезд высокого руководства из Москвы. Армию разлагали воровство, пьянство, наркомания, мародерство. Военный трибунал выносил свои приговоры, не зная отдыха. А политработники? Нет, не могу сказать, что они вообще ничего не делали, некоторые даже жаловались на огромную загруженность, и я видел, что они не лгут. Чем же были так заняты люди, призванные денно и нощно заботиться о нравственном здоровье армии? Они… писали. Не разгибая спины, изводя тонны бумаги. Писали политдонесения. Замполиты рот докладывали по форме (а «форм» разных было много) полковому начальству, те — дивизионному, отсюда рапорты и донесения шли в политотдел армии, а уж политотделу и вовсе нельзя было позавидовать, потому что ему следовало отчитываться перед политорганами ТуркВО — раз, сухопутных войск — два, Ставки южного направления — три и Главпуром — четыре. Легко ли?..

Они там — я это без всяких шуток говорю — и впрямь света белого не видели, а писали, писали, писали. До людей ли им было? Политработа — вот в таком бумажно-казенном виде — велась сама по себе, а армия жила сама по себе. Одно с другим не соприкасалось…

Д. Г.: Но вернемся к теме нашей главы. Мы с тобой пришли к одинаковому выводу: неправедная война с ее вседозволенностью стала лишь катализатором для людей с деформированной нравственностью. Один офицер покупал в Кабуле опиум и героин и продавал за бешеные деньги в Союзе. Другой офицер, подполковник, торговал в Афганистане автомобильной резиной. Третий — дизельным топливом. И так далее, и тому подобное. Заметьте — речь идет не о солдатах — об офицерах, наставниках, воспитателях.

Да, сама война духовно покалечила многих. Однако не всех. И не все грехи ОКСВ можно на нее списать. Большинство прибыло в Афганистан уже моральными калеками. Война помогла им развернуться.

И вот теперь все бывшие преступники амнистированы. Так решил Верховный Совет СССР в ноябре 1989 года после упорных дебатов. Понимаю, что руководствовался он высокогуманной целью — создать условия для возвращения советских военнопленных. Андрей Дмитриевич Сахаров говорил тогда: «Реально их возвращение возможно только при полной амнистии… Это важно, чтобы люди не боялись вернуться». Речь шла о 312 военнослужащих, пропавших без вести в Афганистане, а точнее, о тех из них, о которых было известно, что томятся в плену у моджахедов. Амнистировали же всех поголовно: и пленных, и убийц, и насильников…

Д. Г.: Хочу в этой связи процитировать фрагмент репортажа, опубликованного в «Московских новостях»:

«Их встречали цветами, улыбками, слезами радости на глазах. Играл духовой оркестр, вспыхивали блицы фоторепортеров, тянулись руки с журналистскими диктофонами. А затем грохнули стальные решетчатые двери, и оркестр, оставшийся по другую их сторону, умолк. Оркестр заключенных.

Я пожалел, что согласился на эту организованную Союзом журналистов встречу с четырьмя освобождаемыми по амнистии участниками афганской войны. Ничего нельзя здесь изменить, а ощущение осталось тягостное. И еще я пожалел, что здесь не было народных депутатов СССР. Тех, кто так активно проголосовал за амнистию всем осужденным за совершенные на территории Афганистана преступления.

Четверка амнистированных с улыбками на лицах и цветами в руках покидала «зону». За что они оказались в колонии усиленного режима? Один продал афганцам пятнадцать тонн бензина. Другой заминировал кабину своего автомобиля — погиб сослуживец. Третий покалечил более молодого и слабого солдата, отказавшегося исполнять роль слуги. Ну, а четвертый… Четвертый с двумя товарищами вломился в афганский дом. Они убили девять его жителей, оставив в живых лишь молодую женщину с ребенком, и занялись грабежом. Обшарив дом и забрав все ценности, они изнасиловали молодую мать и расстреляли ее из автоматов вместе с ребенком. Два подонка из этой тройки были приговорены военным трибуналом к смертной казни, и приговор привели в исполнение. А этому, которого на моих глазах освобождали из колонии, расстрел заменили пятнадцатью годами лишения свободы. Сейчас он уверенным, твердым голосом отвечал интервьюирующей его журналистке:

— Это Афган во всем виноват. Там мы научились курить наркотики и стрелять.

— И в детей? — спросила журналистка.

— Да, бывало, — ответил он.

И спокойно отвернулся, пошел к выходу.

Из колонии в Житомире освободили четверых. Из других мест заключения выйдут остальные, кого амнистия застала в «зоне». За колючей проволокой колонии остаются те, кто совершил преступления после того, как прошел афганскую войну и возвратился на Родину, кто совершил преступления на родной земле. Их амнистия не коснулась, даже если их преступления куда менее тяжкие. Закон есть закон. Каким бы мы его ни считали, он принят, он действует, он обязателен к исполнению. Так зачем я пишу об этом? Да просто затем, чтобы напомнить: это не последний принимаемый нашими законодателями закон. Может быть, не последний и об амнистии. У нас уже был опыт всепрощения оптом. До сих пор многие с ужасом вспоминают последствия амнистии 1953 года.

Но ведь даже священник отпускает грехи кающимся, каждому — отдельно».


Советы шлют советников

Итак, тема этой главы — советники. Кто же они были, что входило в круг их обязанностей?

Скажем сразу: во-первых, их было очень много. Ну, просто безумно много. Наш офицер стоял за спиной каждого афганского офицера — от комбата и выше. Гигантские штаты советников существовали при МВД и госбезопасности (точных цифр узнать не удалось, но речь может идти о сотнях человек по той и другой линии). Советники были во всех министерствах и ведомствах, на предприятиях, в транспортных компаниях, банках, конторах, учебных заведениях. Они подсказывали, что надо сообщить по радио, чему посвящать традиционную пятничную молитву, как играть в футбол и какие спектакли ставить в театрах.

К 1982 году большинство квартир в двух современных микрорайонах Кабула (четырех- и пятиэтажные панельные «коробки», построенные по советским проектам) занимали наши соотечественники — с женами и детьми школьного возраста. Посольская школа работала в три смены, но все равно классы были переполнены. Днем толпы праздных советнических жен шатались по дуканам, которые мгновенно расплодились в микрорайонах, вели нескончаемые торговые переговоры с лавочниками, пуская в ход не только свое красноречие, но и такие веские аргументы, как чеки «Внешпосылторга», советские рубли и мелкие подарки.

В старом микрорайоне находилась знаменитая «парванистка» — убогий рынок по продаже поношенной одежды, неведомо какими путями поступавшей сюда с Запада. На деревьях и на заборах были развешаны джинсы, куртки, кофточки, платья…

Видно, их посылали афганцам капиталистические филантропы в надежде прикрыть наготу здешних нищих. Но ничего подобного не происходило. Тряпье почему-то оказывалось на «парванистке», где за него энергично брались жены советских советников. Каждый день приходилось видеть удручающую картину: наши весьма неплохо одетые и совсем не бедные женщины с увлечением копошатся в пыльном тряпье, а выбрав подходящую вещь, долго торгуются с ободранным, одетым в лохмотья и галоши продавцом.

Как-то раз в посольстве спохватились и одним высоким чином был издан приказ, запрещающий советским гражданам посещать «парванистку» под страхом немедленной отправки на Родину. Даже пустили слух о том, что в одной из квартир близлежащего блока посажен специальный человек, которому поручено через окно фотографировать всех наших женщин, проявляющих нездоровый интерес к барахолке. И что вы думаете: вскоре среди покупательниц можно было увидеть супругу того самого чина, издавшего грозный приказ, а рядом с ней — жен других руководителей посольства.

Победить «парванистку» оказалось невозможным.

Все советники по ведомственному признаку относились к так называемым «контрактам». Если, придя в посольский магазин, вы хотели купить масло, тушенку, сахар или спиртное, продавец неизменно спрашивал: «Какой контракт? Фамилия?» Смотрел списки и отпускал продукты по строго лимитированной норме.

В Кабуле все годы войны можно было прожить довольно сносно. Зарплаты советников вполне хватало, чтобы покупать продукты в дуканах (а ассортимент там всегда был куда богаче, чем в московских магазинах). Из Союза регулярно прилетали самолеты, а с ними — свежая почта, посылки. В посольском клубе и в доме культуры «старого» микрорайона регулярно демонстрировались советские фильмы. И хотя существовал комендантский час и большая часть города оставалась недоступной для пеших прогулок, а по ночам стреляли, все равно наши специалисты чувствовали себя здесь в относительной безопасности. У каждого было личное оружие — пистолеты, а кое-кто таскал в кейсах даже «лимонки». Улицы усиленно патрулировались. Каждый дом в микрорайонах круглосуточно охранялся нарядом царандоя.

Иную жизнь вели советские специалисты и советники в большинстве афганских провинций. Вот уж кому досталось — тем более если они не отсиживались на виллах и за броней, а пытались честно отрабатывать свой хлеб.

В. Снегирев: Попав впервые в Герат и несколько дней проработав рядом с молодежным советником Геной Кулаженко, я понял, почем фунт лиха. Вот короткая запись из дневника, передающая одно из впечатлений тех дней: «Все время, когда ты вне каменных стен, кажется, что тебе целят прямо в затылок. Выстрелы звучат здесь круглые сутки. К вечеру от этого устаешь неимоверно».

По Герату советским специалистам было разрешено передвигаться только на бронесредствах. Но разве напасешься бэтээров? А ждать оказии некогда. Да и не мог Гена — даже ради собственной безопасности — то и дело прятаться за броней: что бы тогда подумали о нем те, кого он вполне искренне называл своими братьями, — молодые ребята из ДОМА, у чьих домов не стояли броневики?

Провинциальный комитет выпросил в ХАДе трофейную легковушку неизвестной модели, дряхлую, с прикрученным проволокой бампером и незакрывающимися дверями. Меня в этой машине больше всего поразили дыры от пуль в стеклах и на спинках сидений: «В стеклах свежие, — пояснил Гена. — Обстреляли нас в старом городе почти в упор».

Ездили на этой машине так: уполномоченный ЦК ДОМА по гератской зоне Халиль — за рулем, секретарь комитета Кадыр с автоматом следил за левой стороной, Гена — тоже с автоматом — за правой, а переводчик контролировал тыл. Надо ли говорить, что автоматы не выпускали из рук…

Не уберегся-таки отчаянный парень Гена Кулаженко. Но об этом я расскажу чуть ниже.

И броня часто не спасала советников: при подрывах люди, находившиеся внутри бэтээров, обычно гибли или получали тяжелые увечья, да и гранатометами моджахеды насквозь жгли наши броневики. Там же, в Герате, я встретил Валерия Басалаева, с которым когда-то учился в суворовском училище. Мы расстались еще детьми: я спрыгнул с военной колесницы, избрав сугубо гражданскую стезю, а он остался при погонах и теперь стал подполковником, тянул лямку советника при особом отделе афганской дивизии.

Два года он промучился в этом чертовом городе, до замены оставалось всего несколько дней. Как бывало в таких случаях, на рожон не лез, судьбу не испытывал, сидел тихо, дожидаясь заветного часа, когда приедет сменщик. И вот в один из самых последних дней возвращался Басалаев из дивизии в городок советников и прямо на главной улице средь бела дня их бэтээр обстреляли. Водитель-афганец с испугу так резко крутанул руль, что бронетранспортер упал в глубокий кювет и…

…И все. Когда соберутся бывшие «кадеты» из Оренбургского суворовского училища на свой традиционный сбор, среди них уже не будет сибиряка Валерия Басалаева. Никогда не будет.

Угнетали бытовые трудности: отсутствие электроэнергии, воды, привычных продуктов. Приходилось нашим советникам и специалистам, работающим в глубинке, месяцами жить без газет, без телевидения. Далеко не всегда удавалось поселиться в доме с кондиционером. Во многих местах пищу готовили сами — из того, чем удавалось разжиться на местном базаре или в ближайшей воинской части.

Несколько слов о спиртном. Пили в Афгане часто, и водка там воспринималась совсем по-другому, чем дома. Когда говорят, что она снимала стресс, то к этому надо относиться без всякой иронии. Действительно, снимала. Ведь страшно-то было почти все время. А поскольку официально в Афганистане существовал «полусухой» закон (в посольском магазине полагалась одна бутылка в месяц на человека, а в армейских «Березках» спиртное вообще не продавалось), то алкоголь скоро стал предметом спекуляции.

Нашим гератским ребятам в этом смысле повезло. Близость к Кушке (каких-нибудь сто километров) снижала для них остроту проблемы. Всегда можно было послать гонцов, и если они не нарывались на засаду, часов через шесть накрывался стол.

Хуже было тем, кто жил в Кандагаре или в таких медвежьих углах, как Фарах, Асадабад, Лашкаргах… Самые изобретательные гнали самогон, другие покупали водку или «кишмишовку» у местных торговцев (в дуканах можно было купить все, что пользовалось спросом у советского человека). Прибегали также к услугам спекулянтов из среды наших военнослужащих. В основном, это были летчики транспортной авиации, часто летавшие в Союз. За бутылку водки спекулянты просили от 25 до 40 чеков или эквивалент в афгани. В праздник цена поллитровки, случалось, подскакивала и до пятидесяти чеков.

Вот еще один малоизученный афганский феномен: со спиртным повсюду были проблемы, однако же это не мешало иным «контрактам» спиваться напрочь. Однажды два допившихся до чертиков советника (один по вопросам спорта) устроили в «старом» микрорайоне, в доме, где жили, форменную перестрелку, в ходе которой пролилась кровь.

Один из нас, приехав в Джелалабад, в первый же вечер попал за стол, где веселилась местная «головка»: военное начальство и офицеры госбезопасности. Подполковник Виталий К., похожий на батьку Махно, каким его изображали в фильмах эпохи соцреализма, при попытке журналиста покинуть затянувшееся застолье кликнул ординарца, а когда тот вошел, приказал ему заплетающимся языком: «Видишь этого корреспондента? Он не хочет с нами пить. Выведи его за дверь и расстреляй».

Солдат растерянно хлопал глазами. Тогда «батька Махно» просто взревел: «Иначе я тебя самого расстреляю!»

Корреспондент помог бедному парню: встал из-за стола и вышел вместе с ним прочь. «Не обращайте внимания, — виновато произнес солдат. — Утром товарищ подполковник все забудет».

Но хватит о водке. Далеко не все были таковы, как этот бесноватый советник. Расскажем сейчас о тех, кто жил по соседству с ним, наших специалистах, в основном из Узбекистана и Закавказья, — агрономах, гидротехниках, механиках, проектировщиках, строителях, агрохимиках, которые помогали обслуживать знаменитый Джелалабадский ирригационный комплекс (ДИК).

Построенный в тяжелейших почвенно-климатических условиях с помощью Советского Союза, комплекс был, возможно, самым важным народнохозяйственным объектом страны. Судите сами. Его обслуживанием занимались около 6 тысяч рабочих и служащих. А объекты какие! Плотина и магистральный 70-километровый канал, гидроэлектро- и насосная станции, ремонтно-технический и деревообрабатывающие заводы, консервная фабрика, полигон ЖБИ, автобаза и, наконец, то, ради чего все это было построено, — четыре крупных государственных фермы, которые специализировались на выращивании цитрусовых, маслин, овощей, производстве молока, мяса.

Считалось, что как сельскохозяйственный комплекс ДИК не имел себе равных в развивающихся странах Азии, Африки, Латинской Америки. Это действительно было чудо, цветущий оазис посреди камней и истрескавшейся под беспощадным солнцем почвы. Его возвели наши специалисты, и они же продолжали помогать афганцам поддерживать комплекс в образцовом состоянии.

Легко сказать — поддерживать. Кругом-то полыхала война. Джелалабад, расположенный неподалеку от пакистанской границы (меньше часа езды на машине по отличному шоссе), постоянно находился в центре боев. Около Самархеля были расквартированы две наших бригады. Между Самархелем и городом, как раз в районе госферм, находился военный аэродром — лакомый кусок для моджахедов. Да и сами фермы стали объектом их постоянных нападений. Проселочные дороги между садами и поселками минировались, поэтому утром наши специалисты отправлялись на работу одним путем, а вечером возвращались другим. Им постоянно угрожали. Не проходило дня и без потерь в афганском персонале: то обходчика убьют, то агронома уволокут с собой, то трактор вместе с механизатором сожгут…

Наши специалисты — а было их семьдесят восемь — так собирались на работу: автомат на плечо, подсумок с запасным магазином и гранатами на пояс. Между тем люди там в основном работали пожилые, семейные, и профессии у них сугубо мирные. И ехали не воевать — пахать, сеять…

Большинство наших советников жили в тяжелейших условиях, делили с афганцами тяготы их быта, ежедневно, а то и ежечасно подвергались смертельной опасности. Самыми уязвимыми были, конечно же, военные, особенно в невысоких чинах — майоры, подполковники, находившиеся непосредственно в боевых порядках афганских вооруженных сил.

В. Снегирев: Как-то я присутствовал при проведении масштабной войсковой операции в провинции Нангархар. Предстояло разгромить крупный отряд мятежников, окопавшихся, как считалось, на склонах гряды гор, неподалеку от пакистанской границы. Расположившись рядом с нашими генералами на командном пункте, я наблюдал за ходом операции.

Вначале все шло как по писаному. Ровно в назначенное время начался артналет. Размещенные рядом с нами гаубицы и реактивные установки «Град» обрушили на предполагаемые позиции моджахедов сотни снарядов. Потом за дело взялись «грачи». Встав над горой в круг, они завертели на наших глазах поистине адскую карусель: пролетая над указанным районом, один за другим самолеты сваливались в пике, а чуть погодя над склонами вырастали огромные грибы взрывов. И так много раз. Ума не приложу, что живого могло там остаться? Генералы довольно потирали руки: ну, теперь не уйдут, голубчики.

Далее предстоял «коронный номер» программы: крупный вертолетный десант. Зрелище и вправду было хоть куда: несколько десятков вертолетов Ми-8 пошли к горам, причем в целях маскировки и внезапности не «по небу», а по каким-то оврагам, буеракам, ложбинам, прижимаясь к земле. Высадив в предгорье десант, состоящий из советских и афганских мотострелковых подразделений (где-то около тысячи человек), вертолеты благополучно вернулись обратно.

Теперь предстояло самое главное — довершить разгром силами десанта, захватить трофеи и пленных.

На командном пункте напряжение достигло апогея: ждали сообщений из атакующих цепей. И вдруг, как гром среди ясного неба, оттуда приходит депеша: афганский батальон отступает. Что случилось? Противник насел? Большие потери? Нет. Оказывается, близился вечер, в горах стало холодать, и афганцы сочли за лучшее повернуть назад.

И вот тут случилось неожиданное, во всяком случае для меня. Руководивший операцией генерал-лейтенант молниеносно отдал приказ: «Открыть заградительный огонь!» И вновь рявкнули возле нас тупорылые гаубицы, послав снаряды теперь чуть ли не по своим. По радио афганскому батальону было сообщено: в случае отступления он напорется на этот огонь. Почти тут же с горы пришла весть: «Афганский батальон опять перешел в наступление».

Вдруг меня осенило: мать честная, да я ведь сегодня утром в этом батальоне чай пил у двух наших советников. А сейчас они там, на горе, с афганцами, в пиковой ситуации, матом нас, небось, кроют.

Я обратился с мучившим меня вопросом к генерал-лейтенанту, но он только рукой махнул — зло и горько. И промолчал.

Эх, война…

Пусть и обвинят меня в предвзятости, но все равно буду стоять на своем: из всех советников в Афганистане лучшими были попавшие сюда от комсомола. Что значит «лучшими»? Хочу сказать, что они и дело делали, и вели себя, за редким исключением, достойно. Немаловажное обстоятельство: все эти ребята были добровольцами. Более того — с годами желающим «отведать Афганистан» приходилось участвовать в самом настоящем конкурсном отборе. Конкурс был жестоким. А желающих находилось много: заявления. поступали и от первых секретарей обкомов, и от работников ЦК, и от рядовых членов комсомола.

Почему хотели попасть в Афганистан? Возможно, кто-то сейчас криво ухмыльнется: «Что, дескать, за вопрос? Ехали потому, что деньги там платили бешеные».

Да, в последние годы войны советники действительно получали куда больше, чем наши министры. Но ведь и рисковали они не так, как министры. И гибли, и инвалидами становились. Нет, деньги — это не объяснение.

Сам я в марте 81-го приехал в Кабул, абсолютно не представляя размеров своего будущего жалования. То же самое мне говорили те двенадцать первых комсомольских советников, что прибыли сюда годом раньше. Зарплата для большинства не была главным. Тогда что же?

Думается, я имею право — на основании собственного опыта, личных впечатлений, долгих откровенных разговоров со своими друзьями — утверждать: чаще всего ехали потому, что невмоготу было им, энергичным, молодым, жаждущим самостоятельности, невмоготу было им годами выполнять рутинную работу, погрязать вместе со всеми во лжи, лицемерии, фанфаронстве, трубить о несуществующих успехах, славить мудрого генсека и родной Ленинский комсомол. Убегали от застоя, надеясь в Афганистане подышать свежим воздухом, ехали навстречу настоящей мужской работе. Ехали, начитавшись газет, с чистосердечным желанием помочь афганскому народу, поддержать демократическую революцию…

А теперь расскажем о трех трагических судьбах людей, работавших по афганским «контрактам».




 

Категория: Вторжение (избранное). Давид Гай. Владимир Снегирев |

Просмотров: 17
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:

"Сохраните только память о нас, и мы ничего не потеряем, уйдя из жизни…”







Поиск

Форма входа

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Copyright MyCorp © 2018 |