Четверг, 15.11.2018, 20:40 





Главная » Статьи » Вторжение (избранное). Давид Гай. Владимир Снегирев

Прости нас, Гена…
 


Прости нас, Гена…

Из дневника В. Снегирева:

6 июля 1981 года. Просыпаешься обычно не от пальбы, а за мгновение до ее начала. Какой-то сердечный толчок сразу будит тебя, приводит в состояние тревоги. Правая рука инстинктивно тянется к изголовью кровати, где с вечера оставлен автомат.

Прямо под окном отеля «Герат» затевается бой: сначала выстрелы редкие, неуверенные, потом вступает башенный крупнокалиберный пулемет бэтээра, потом кто-то из соседей поддает с балкона автоматного огня… Метрах в ста от подъезда стоит минометный расчет — эти тоже не упустят возможность ответить на обстрел по-своему. Редкая ночь проходит тихо.

Моя кровать расположена вровень с окном, страшновато, и при обстреле я привычно соскальзываю на пол. В это время на соседней кровати у стены просыпается фотокор ТАСС Надеждин. Ночь уже в клочья разорвана бешеной перестрелкой, снаружи кто-то кричит и матерится, а Георгий Борисович будто оглох. «Опять ты свои носки забыл постирать, — ворчливо выговаривает он мне. — В этом климате носки надо стирать каждый день». Георгий Борисович лежа закуривает сигарету и удовлетворенно обещает: «Я из тебя сделаю человека».

Мы уже не в первой поездке вместе, я ценю его дружбу — прежде всего потому, что он беспредельно смел и честен.

В Герате мы появились 3 июля. Надеждин целыми днями мотался по окрестностям, фиксируя на пленку все, что видел. У меня и у моего товарища из ЦК комсомола Николая Захарова была другая миссия: мы искали пропавшего неделю назад Гену Кулаженко.

Комсомольский работник из Витебска, он был направлен в Герат как советник при местном комитете демократической молодежной организации (ДОМА). Проработал здесь полгода. Я приезжал к нему в апреле и еще тогда понял, что Гене досталась трудная судьба: Герат, со всех сторон обложенный отрядами оппозиции, практически находился на осадном положении. Беспорядочная пальба начиналась сразу после обеда. Даже днем поездки рекомендовалось совершать только под прикрытием брони, а с наступлением сумерек в городе по существу безраздельно властвовали душманы. В Герате мы теряли людей почти ежедневно.

Геннадий Кулаженко вместе с небольшой группой других советских специалистов жил в отеле «Герат», построенном незадолго до революции при въезде в город со стороны аэропорта. Трехэтажный красивый отель соорудили специально для иностранных туристов, которые раньше во множестве приезжали сюда, привлекаемые историческими памятниками, знаменитой мечетью и искусными изделиями местных ремесленников. Теперь отель жил по законам военного времени: на балконах — брустверы из мешков с песком, у подъезда круглые сутки дежурит бэтээр, а вместо швейцара в ливрее — вооруженный солдат в пуленепробиваемом жилете.

Нам было известно, что утром 28 июня Геннадий, торопясь, взял в аэропорту такси и поехал в отель. До «Герата» оставалось чуть более километра, когда дорогу «тойоте» перерезала группа мятежников местного головореза Каюма…

Что случилось дальше? На этот счет существовали разные версии. ХАД, ссылаясь на свои источники, утверждал, что в ходе короткого боя Гена был тяжело ранен и затем скончался. От крестьян из окрестных кишлаков поступали слухи: будто бы он жив-здоров и находится в плену, отвергая настойчивые предложения Каюма о сотрудничестве.

Мы приехали из Кабула, чтобы вместе с хадовцами и ребятами из ДОМА проверить обе версии. Десятки людей включились в поиск. Спустя два дня, в лабиринте улиц старого города мы обнаружили изрешеченную пулями желтую «тойоту». Но водитель, боясь то ли жестких расспросов, то ли мести душманов, накануне ушел в Иран. Стали искать выходы на Каюма. Намечался контакт с его племянником, однако за несколько часов до встречи племянник был убит «в случайной перестрелке».

Тяжелые, душные дни и ночи… Я стараюсь подробно записывать для себя все, что происходит.

7 июля. Утром мы отправились в кишлак Навини. В ХАД подбросили данные о том, что на местном кладбище похоронен Гена. Но в кишлаке я нашел женщину, которая называла себя женой погребенного здесь четыре месяца назад старика. Все же решили проверить. Выставив вокруг кладбища охранение, стали копать.

Труп был старый, истлевший, череп по-стариковски голый.

Но зачем нас навели на эту могилу? Мы потратили два дня на ее поиски. Кажется, кто-то хочет выиграть время, поэтому намеренно дезинформирует нас. И снова поползли слухи о том, что Гена жив, что Каюм таскает его на веревке по кишлакам. Нас явно хотят сбить с толку, увести поиски в сторону.

Мы зашли в тупик. Более нет никакой информации о судьбе Г. К. Все версии проверены и — безрезультатно. Настроение отвратительное. Неужели мы сделали все, что могли?..

После обеда я лег подремать и в полусне вдруг вспомнил о том, что приглашен на проводы Бориса, руководителя группы советников, уезжавшего в отпуск. Идти не хотелось, но уж больно настойчиво звали ребята, и накануне я пообещал им непременно быть.

Около 17.00 постучал в дверь соседнего номера. За столом сидели человек десять, причем среди них два афганца — мне их с гордостью представили как надежных друзей. Водку эти двое пили наравне с нашими, хотя и было жарко, как в сауне. Публика выглядела возбужденной, мое появление встретили шумно. Но сам я отнюдь не разделял их веселья, сидел мрачный, с демонстративным недоверием поглядывал на афганцев.

Вскоре меня попросили сказать тост. Я пожелал Борису хорошо отдохнуть, а затем довольно долго говорил о Г. К. и о том, что мы обязательно должны его найти, живого или мертвого. При этом я со значением поглядывал на афганцев: вы тут хозяева, так помогите же… Они ерзали. За столом воцарилась неловкая тишина. Потом ответное слово взял один из афганцев — худой, рыжеусый, одетый в европейский костюм. Он выразил соболезнование по поводу гибели моего друга и пообещал свою помощь. Застолье продолжалось, хотя и не так шумно, как раньше. В разговоре мы то и дело возвращались к печальным обстоятельствам, перебирали имена бандитов, названия кишлаков. Вдруг — прошло уже часа полтора — другой афганец, одетый в длинную пуштунскую рубаху и шаровары, встрепенулся и сказал, что на фабрике, где он состоит инженером, работает дядя Каюма. Того самого главаря банды.

Я даже подскочил: «Как?!» «Да, — ответил он, — дядю и сегодня можно найти на фабрике — он как раз будет дежурить».

Вот это да! Мы уже столько дней ищем хоть какую-то возможность выйти на Каюма, на кого-то из его людей или родственников, попытаться провести переговоры, и у нас ничего не получается, а тут такая удача: дядя главаря преспокойно дежурит на фабрике.

Борис, чувствовавший себя отпускником, понял, что запахло жареным и ушел на балкон. Я ему: «Борис, надо действовать». А он: «Я уже в отпуске. За меня — Володя».

Этот Володя еще недавно был морским офицером и казался мне храбрым парнем. Собственно, он и привел меня сюда. Сейчас Володя сидел, насупившись. Думал. Я перебрался к нему поближе, толкнул локтем в бок: «Ну, давай, докажи, что ты мужчина». Он не отвечал, словно показывая, что и храбрым парням свойственно иногда размышлять, Застолье можно было считать законченным, началось совещание.

Афганец рассказал: да, действительно, на текстильной фабрике, где он работает инженером, числится дядя Каюма по прозвищу Гулям Кур. Дескать, по этой причине каюмовские бандиты и не нападают на рабочих фабрики, считая их в какой-то степени своими. Гулям, старый и вроде бы безобидный человек, но впрочем, кто его знает, что у него на самом деле за душой…

Сначала мы отработали вариант с арестом. Взять Гуляма, а Каюму направить письмо: Г. К- в обмен на родственника. Однако сразу возникли вопросы. Захочет ли Каюм выручать дядю? Кто арестует Гуляма? ХАД? Володя был категорически против: «Они его убьют сразу». Он предложил, чтобы Гуляма взяли активисты из отряда самообороны. Намеренно по-дилетантски, почти ласково. Ну, допустим, они его взяли. А где держать дядю? Городская тюрьма отпадала, она, как объяснил рыжеусый, не была надежным местом для такого специфического пленника. «Тогда ты сам выручай, — сказал Володя рыжеусому. — Сможешь разместить кадра?» «Смогу», — ответил тот не очень уверенно.

Я настаивал на том, что захват надо произвести сегодня. Обязательно сегодня! Нерасторопность уже много раз подводила нас. Люди Каюма все время делали свои ходы первыми. Мы отыгрывались. И не вполне удачно. Но за столом, напротив, раздавались голоса, мол, дело можно отложить на завтра, уже поздно и вот-вот стемнеет, а в темноте всякие отлучки из отеля запрещены. Тогда я решил прибегнуть к маленькому шантажу.

— Знаешь, Володя, тихо сказал я, — если ты не решишься, я пойду с этой информацией к соседям, а уж они, будь спокоен, не станут медлить. Соседями были «каскадовцы», их начальник жил через номер.

Мой расчет был безошибочен. Володя в упор уставился на меня.

— Ты подумай, я пока выйду покурить.

Я спокойно пошел в свою комнату, а через пять минут вернулся обратно уже готовый ехать на фабрику. Быстро темнело, и надо было спешить.

У меня созрел свой собственный план и — вот ведь удивительно — почти в том же направлении размышлял, оказывается, бывший моряк. Суть заключалась в следующем. Мы сейчас едем на фабрику тихо, без шума, без лишних людей. Находим дядю Каюма. На контакт с ним иду я и переводчик Фарук, больше никто. Я выдаю себя за брата Г. К., специально приехавшего из СССР, чтобы доставить домой тело погибшего. К властям якобы не обращаюсь, поиски веду сам и готов даже поторговаться с Каюмом. Я — родственник, и мне нужно только одно: найти и увезти на Родину останки погибшего. Где они захоронены, кто убийца — меня интересует только в той степени, чтобы найти Гену. Я должен убедить в этом Гуляма.

Возможно, наша идея была не самой лучшей и попахивала партизанщиной, но, так или иначе, этот вариант означал действие — то, чего нам не хватало в предыдущие дни.

Около восьми часов вечера мы выехали на фабрику: Володя, Фарук, инженер-афганец, два солдата (водитель и пулеметчик) и я. О своей поездке мы не стали сообщать никому, так как это наверняка вызвало бы возражения («Ехать на встречу с бандитами без хорошего прикрытия? Да еще так поздно? А кто будет отвечать?» — увы, мы то и дело слышали в эти дни подобные фразы. У нас так мало людей, которые хотели бы хоть за что-нибудь отвечать.)

Фабрика находилась километрах в десяти от города, по шоссе, ведущему в аэропорт. К ее воротам мы подъехали уже в сумерках. Сторож, увидев наш БТР, без вопросов проворно отворил ворота. Инженер, глядя в смотровые щели, показывал дорогу. Фабрика выглядела зловеще-безлюдной, с зияющими провалами выбитых окон. Со дня гератского мятежа она фактически не работала, хотя большинство рабочих и служащих продолжали регулярно получать зарплату.

Проехав через всю территорию, мы оказались на заднем дворе. Остановились у какой-то лачуги, из которой вышел старик. Фарук и я безоружными вылезли наружу. По-афгански, с большим количеством взаимных приветствий поздоровались. Фарук даже полез лобызаться — возможно, так проявлялось его волнение. Наконец, когда я уже стал волноваться — не забыл ли Фарук о цели нашего приезда? — он спросил, где найти Гуляма.

— Там, — махнул рукой старик, показав на противоположный конец двора. — И имейте в виду, что его зовут не просто Гулям, а Гулям Кур.

Мы пошли, и по дороге Фарук объяснил мне, что, по-видимому, дядя Каюма — одноглазый, так как Кур в переводе означает «кривой».

Там, куда нас направили, возле каких-то развалин на корточках сидели трое вооруженных допотопными ружьями людей — охрана фабрики.

— Вы слышали, что неподалеку отсюда недавно убили советского? — спросил Фарук после традиционного обмена приветствиями.

— Да, да, — дружно закивали афганцы. — Все об этом знают.

— Он — брат погибшего, — Фарук показал на меня. — Он ищет тело своего брата и рассчитывает на помощь Гуляма Кура. Где Гулям Кур?

Афганцы тут же бросились искать дядюшку, и вскоре он уже торопливо трусил нам навстречу. Гулям оказался очень худым и бедно одетым человеком лет пятидесяти, со впалыми щеками, морщинистым изможденным лицом и, действительно, без правого глаза. С большим почтением, я бы даже сказал подобострастно, он поздоровался с нами, обеими руками погладив наши ладони. Фарук и тут не удержался от трехкратного лобызания.

— Нам надо поговорить, — сказал он Гуляму. — Отойдем в сторонку.

Мы не спеша перешли к полузаброшенному бетонному строению посреди двора, уселись на каменных ступенях. Метрах в восьмидесяти от нас в сумерках угадывался молчаливый силуэт бэтээра. Мы знали, что там внутри наши товарищи прильнули сейчас к смотровым щелям, держа пальцы на спусковых крючках.

Времени оставалось мало, темнота была нашим врагом, поэтому я решительно перехватил инициативу у Фарука, который по обычаю хотел сначала затеять пустой разговор о здоровье, погоде, видах на урожай и дальних родственниках. В иной обстановке к таким зачинам относишься, как к чему-то неизбежному, но не теперь…

— Фарук, переводи, — довольно резко приказал я.

Он кивнул, с любовью глядя на старика. Этот Фарук, как я заметил, на всех смотрел преданно и с любовью.

— Вы дядя Каюма Туркона? — задав этот вопрос, я подумал, что сейчас он начнет активно отпираться, отнекиваться. Кто же захочет признать себя родственником известного убийцы?

— Да, да, — охотно закивал он головой. — Я его родной дядя.

— Того самого Каюма, который руководит поблизости группой вооруженных людей? — я старался выбирать выражения помягче.

— Да, да, — угодливо подтвердил одноглазый. — Он часто бывает в моем доме. Иногда остается ночевать.

(Мысленно я употребил несколько крепких выражений в адрес афганских сыщиков, для которых поймать или уничтожить Каюма казалось задачей почти фантастической — о реализации этой задачи говорилось столь же напыщенно и туманно, как о полной победе над всей контрреволюцией.)

— Нам бы хотелось кое-что выяснить у вас, — подгоняемый надвигающейся тьмой, я сделал следующий шаг. — Только просим говорить правду. Вы ведь настоящий мусульманин, а Коран не велит лгать.

Гулям Кур с жаром подтвердил, что да, конечно, он настоящий мусульманин, а советские люди — его самые большие друзья, и он клянется именем Аллаха говорить правду.

Фарук стал многословно и цветисто излагать кривому мою легенду. Я в это время с некоторым беспокойством осматривался вокруг: уже совсем стемнело, и проемы выбитых окон были особенно пугающими. Я подумал о том, что одному снайперу, даже не очень меткому, ничего не стоит в считанные секунды отправить нас на тот свет. А если у него окажется гранатомет, то и бэтээру не сдобровать.

— Крестьяне окрестных кишлаков говорят, что не знают, где могила моего брата, — сказал я, когда Фарук закончил свой рассказ, показавшийся мне бесконечным. — Может быть, они боятся мести. Я приехал сюда один, сам по себе, как частное лицо. Помогите мне.

Одноглазый все так же энергично и подобострастно кивал головой, хотя, похоже, он плохо понимал, чего от него хотят.

— Ты найдешь Каюма и узнаешь у него, где могила, понял? — по-свойски помог ему Фарук. — Мы тебя хорошо за это отблагодарим.

Теперь Гулям почти в пояс кланялся нам. Да, да, конечно, он прямо завтра встретится с племянником, и все у него узнает. Он обязательно поможет своим советским друзьям.

Либо сумасшедший, либо хитрец, подумал я, однако, не скрою, испытал большое облегчение, поскольку рандеву можно было считать законченным.

Осталось договориться о времени повторной встречи.

— Завтра здесь же в два часа дня, — предложил Гулям.

Стали прощаться. Фарук смотрел на него, как на родного дядю. Потом мы пошли к бэтээру, спиной я все время ощущал неприятный холодок, как будто чьи-то очень враждебные глаза смотрели мне вслед.

Уже в полной темноте мы благополучно вернулись в отель «Герат». Володя заметно повеселел. Мы должны были это сделать — самое элементарное из всего — и мы сделали это. Оставалось ждать следующего дня…

…Рано-рано утром меня позвали к телефону.

— Человек, с которым вы хотите встретиться, находится в Герате и ждет вас. Приезжайте в ХАД.

Дело в том, что я несколько раз говорил начальнику гератской службы безопасности о своем желании лично потолковать с тем афганцем, который первым, спустя сутки после происшествия на шоссе, принес весть о судьбе Г. К. Мне казалось странным, что никто до сих пор так и не удосужился обстоятельно побеседовать с ним, вытянуть из него все возможное. Человек этот сотрудничал с ХАД и в то же время имел репутацию отъявленного головореза в банде самого звероватого местного атамана по имени Гафар Каль (своих пленников Гафар Каль лично распиливал на куски пилой, об этом с ужасом говорила вся провинция). Не знаю подробностей, но, похоже, человек из группы Гафара по каким-то своим соображениям ведет двойную игру. Во встрече с ним мне долго отказывали: боялись его «засветить». Я уже отчаялся увидеть «номер 1» — так для себя решил называть афганца, первым принесшего горькую весть. И вот звонок…

В спешке я допустил досадную оплошность, будучи уверенным, что разговор состоится в помещении ХАД. На попутном бэтээре нас с Фаруком подбросили до службы безопасности, высадили тут, бэтээр в клубах пыли умчался дальше, а встречавший нас хадовец неожиданно говорит: «Надо идти на конспиративную квартиру». И смотрит испытующе.

Вот это новость! Легко сказать — идти, когда по Герату даже на машинах не ездят, а только за броней. Да еще на какую-то неизвестную квартиру, на встречу с весьма сомнительным типом. Но ведь от меня теперь уже ничего не зависело. Ни-че-го! Не скажешь же этому хадовцу: дескать, извини, друг, я передумал.

Он пошел впереди, мы следом — с видом висельников. Я незаметно перевел на пистолете предохранитель в положение для стрельбы. Патрон был в патроннике, пистолет — за поясом, под выпущенной рубашкой. Фарук и хадовец имели при себе автоматы.

Улица изгибалась плавной дугой, но одну ее сторону были виллы за глухими каменными заборами, по другую, справа, сосновый парк. В некоторых калитках стояли крепкие мужчины, облаченные в свободные афганские рубахи и шаровары. Кто они и почему с утра стоят, как изваяния, — я никогда не смогу ни узнать, ни понять этого. Они провожали нас долгим, пустым взглядом. Я заметил за жителями Герата эту привычку: смотреть вслед незнакомым людям долго и пусто. То ли запоминая, то ли боясь получить пулю. Я подумал о том, что на этом городе и на его жителях лежит печать смерти: убивать и быть убитыми — вот удел многих из них в течение последних трех лет с момента утопленного в крови гератского восстания.

Пришли. Калитка в глухом заборе. За садом, в глубине, каменный дом. Нас встретил крупный мужик с седой окладистой бородой, мясистым носом, одетый по-афгански: халат, белая чалма, на ногах — галоши. Здоровенные ручищи перебирают зеленые камушки четок. Глаза карие, взгляд немигающий, упорный. Словом, по всем внешним признакам — личность незаурядная.

Хозяин пригласил в дом. Уселись прямо на ковре, в комнате, где не было абсолютно никакой мебели. Хадовец положил автомат себе на колени. «Номер 1» стал сразу, без обычных предисловий, говорить о деле.

Вот что следовало из его рассказа. В кишлаке Саурестон у Каюма постоянно находится боевая группа из 15 человек. Сам он и еще 20–25 его людей переходят с места на место, избегая засад. Ночь с 27 на 28 июня он провел в Саурестоне, а утром весь отряд — человек сорок — стал уходить в кишлак Туркони. Сам Каюм был на мотоцикле, остальные — пешком.

Такси, в котором ехал из аэропорта Г. К., по трагическому совпадению, оказалось на пустынном шоссе в тот момент, когда бандиты собирались пересечь дорогу. Вооруженный биноклем Каюм, якобы издалека углядел в машине советского и дал команду своим людям открыть огонь. Они залегли и обстреляли такси — этой версии соответствуют пулевые пробоины в нижней части кузова найденной нами позавчера «тойоты». Гена выскочил из машины, занял оборону в сухом придорожном арыке. У него был автомат и пистолет «ТТ». Каюм сзади подъехал на мотоцикле и тяжело ранил Гену выстрелами почти в упор. Тело привязали к мотоциклу и повезли в Туркони. По дороге Гена скончался от ран. «Номер 1» утверждал, что тело в тот же день захоронили на дне сухого арыка. Он рассказал об этом хадовцам, но те проявили нерасторопность, а бандиты, пронюхав о том, что сюда направляются хадовцы, перезахоронили тело в другом месте. Где? «Номер 1» слышал, как люди Каюма бахвалились, что найти это место без проводника невозможно.

Вот и все. Главное достоинство полученной информации заключалось в том, что она выглядела правдоподобной. Но это не означало ровным счетом ничего. Прожив несколько месяцев в Афганистане, я понял: очень часто местные люди говорят нам вовсе не то, что они на самом деле знают или думают.

Этот «Номер 1», без сомнения, был самым необыкновенным афганцем из всех тех, которых я до сих пор встречал. Казалось, он видел нас насквозь. Он не тратил время на принятые здесь чисто ритуальные изъявления уважения и пустые разговоры о здоровье. Когда мы прощались, он сказал, обращаясь ко мне: «Плохо вы с нами воюете. Бестолково. Так вы еще долго будете воевать». И посмотрел жестким, немигающим взглядом.

…Днем события приняли неожиданный поворот. К губернатору тайком явился мулла из кишлака Саурестон и сказал, что он покажет место, где захоронен советский. Мулла согласился быть проводником, но ставил одно условие: никто из местных жителей не должен знать об этом, иначе ему смерть.

В то время, когда мы встречались с «номером 1», губернатор созвал совещание: хадовцы, военные, царандоевцы. Решили посадить муллу в танк и пустить впереди колонны. Без танка в те места никто лезть не хотел, потому что все дороги Каюм там густо заминировал. Танку да еще с минным тралом при подрывах ничего не сделается, а следом пойдут другие машины. Выезд назначили на 16.00.

В 14.00 мы отправились на встречу с Гулямом. Днем, при ярком солнечном свете, фабрика выглядела повеселее, но и теперь, кроме трех сторожей, там никого не было. Тишина и пустота. Мы с Фаруком вылезли из раскаленного чрева бронетранспортера, отошли от него подальше, встали так, чтобы было видно: мы одни, и у нас самые мирные намерения.

Стали ждать. Было тихо-тихо…

9 июля. Возбуждение прошло, и чугунно навалилась еще неведомая раньше тяжесть. Она во всех суставах, в голове, в сердце. И пустота. Не хочется ни о чем думать, ни с кем говорить.

Но, странное дело, я до сих пор не ощущаю страха. Его не было вчера. Вчера всем моим существом владели азарт, желание действовать. И было какое-то нелепое, глупое любопытство: что из всего этого получится? И была страшная ярость: нате вам, гады, получайте, еще, еще, еще… А сегодня… Только пустота.

Вчера я остановил свои записи на том, что мы ждали в условленном месте Кривого Гуляма. Мы ждали час. Старик не пришел. Послали за ним сторожа в его кишлак — дом оказался пуст — по всем признакам его покинули надолго. Ближе к вечеру в сопровождении танка, двух БМП, двух БТР и роты царандоевцев мы отъехали от центра уезда Инджиль по направлению к кишлаку Саурестон. Мулла до самого отъезда томился в бэтээре, где его прятали от посторонних глаз, а когда мы тронулись в путь, муллу пересадили в танк, чтобы показывал дорогу. Ехали недолго: посреди кишлака, в лабиринте высоких глиняных стен, танк застрял. Нам стало ясно, что техника здесь не пройдет. Узкие, как щели, улочки, а кругом дома-крепости с бойницами, глухие дувалы. И ни души. Все попрятались, притаились. Известно, что это плохой признак: значит, может быть жарко — люди чувствуют опасность и стараются укрыться где-нибудь в укромных местах.

Неужели мулла намеренно завел нас сюда? Пожечь застрявшую технику, лишенную маневра, перестрелять людей тут ничего не стоит. Пятиться, возвращаться назад? Старший советник от КГБ полковник Михаил Михайлович Д., руководивший нашим рейдом, распорядился было выводить технику. Люди спешились, привели в боевую готовность оружие.

Следующую команду, не советуясь с растерянным полковником, подал его подчиненный молодой таджик Давлят Гульмамадов. Он буквально силой вытащил из танка муллу, облаченного в глухой плащ с капюшоном, скрывающим его лицо. «Вперед!» Вслед за муллой, пугливо озираясь, потянулись царандоевцы, пошли хадовцы, затем — партийные активисты и мы. Нас, советских, было шестеро: Михаил Михайлович, Давлят, советник по вопросам следствия Николай Алексеев, Николай Захаров, Рашид Сабиров и я.

Это произошло очень быстро, и если бы кто-то захотел возразить против нашего похода, то он все равно ничего бы не успел. Длинная цепь людей уже втянулась в кривую, узкую улицу.

Вначале шли глупо: не оставляли по дороге постов, засад, просто быстро шли, зорко глядя по сторонам. Куда ведет эта дорога и сколько по ней идти, этого никто не знал. Шагали вслед за муллой, с каждым шагом оставляя далеко позади надежную броню. Было жарко и пыльно. В кустах жизнерадостно щебетали птицы.

— Давлят, посты!

Но он уже и сам догадался: догнал царандоевцев, велел им группами оставаться на дороге для прикрытия. А мы шли. Я пытался фотографировать, но сцены были не очень выигрышными: потные, напряженные лица, автоматы наперевес, узкие улицы, огороженные дувалами.

Потом кишлак кончился, и дорога пошла вдоль ручья, скрытого деревьями. Вскоре мы оказались на берегу небольшой речки, через которую был перекинут хлипкий мостик. К этому времени нас осталось не более 30 человек. Часть царандоевцев побежала по откосу вправо и влево, чтобы прикрыть переправу. Остальные быстро перешли на другой берег. Мулла покрутился немного и велел копать здесь.

На нашем берегу, возле переправы, было полуразрушенное глиняное строение, рядом с ним — кучи земли. В двух местах грунт казался свежевскопанным. Царандоевцы взялись за лопаты.

Мулла с губернатором поднялись на высокий берег и исчезли в кустах, никому ни слова не сказав. «Где мулла?» — заволновался Захаров. Где? Если он сбежал, значит, здесь ловушка. До броневых средств далеко, больше километра. Никто не поможет. Утешало то, что мулла пропал вместе с губернатором, а его трудно было заподозрить в измене.

И тут раздались первые редкие выстрелы. Откуда стреляли и кто, понять было невозможно.

Солдаты-царандоевцы продолжали копать. Первое место вскоре бросили — лопаты уперлись здесь в твердый, как камень, слежавшийся грунт. Теперь стали копать прямо у ручья — яма там постепенно наполнялась водой. Помогали взятые по дороге крестьяне — их набралось человек шесть, каждый из них клялся, что моджахедов он в жизни своей не встречал. А между тем стреляли в нас из их кишлака. Я снова подумал о том, что нам никогда не понять этих людей.

Не помню, кто скомандовал отходить. Пошли не по старой дороге, не по тому пути, которым следовали сюда, а по руслу реки. Эта река, казалось, должна была вывести нас к шоссе. Прежний путь теперь был перерезан.

Под звуки редких выстрелов пошли по правому берегу, а там, где берег был крутым, — прямо по воде. Я очень ценил свои туфли фабрики «Скороход», которые купил год назад, они и теперь были как новые, не хотелось мочить их в ручье. Все уже шлепали по воде, а я все стоял в нерешительности и только грозный окрик Захарова вывел меня из этого состояния. Я тоже шагнул в ручей, и вскоре в моих замечательных ботинках зачавкала грязь. Джинсы тоже вымокли почти до пояса.

Стрельба усиливалась. Мы пока не отвечали. Все попытки заставить солдат идти по верху, по обе стороны от русла ручья, ни к чему не привели: от страха эти молодые парни, вчерашние крестьяне, потеряли способность подчиняться и жались к своему командиру — рослому майору с глубоким шрамом на лице, вооруженному одним пистолетом. Наверху шли парт-активисты и хадовцы.

Пройдя метров четыреста, мы увидели нашего муллу. Он сидел рядом с губернатором на рыхлом склоне, по-прежнему с ног до головы укутанный в свои нелепые страшноватые одежды. «Копать здесь», — велел царандоевскому майору губернатор. Сам губернатор был в зеленой полувоенной форме, с автоматом.

Два взмаха лопатой, и из-под рыхлой земли показалась черная куртка. Нашли? Но у Гены никогда не было черной куртки. И тут началось! По-настоящему. Будто кто-то там, наверху, скомандовал открыть огонь. Из-за дувалов на правом берегу загрохотали автоматы, послышались гулкие хлопки винтовок «бур». Наших людей сверху как ветром сдуло.

Теперь все мы — все, что осталось от нашего маленького отряда, — были на дне неглубокой лощинки, на правом берегу ручья. На левом солдаты лихорадочно работали лопатами. Когда стрельба усилилась, майор заменил солдат крестьянами. «В своих стрелять не будут», — буркнул он. Люди на левом склоне были практически беззащитны от свинца.

Вскоре стало ясно, что тело человека, на которое мы наткнулись, было изрублено самым чудовищным образом. Принесли целлофан, в него укладывали останки. Алексеев поторапливал: «Быстрее! Быстрее!» Он помогал крестьянам. Как у него хватало сил глядеть на все это, я не знаю.

Давлят попытался организовать оборону. Где там… Что стало с нашими царандоевцами! Их глаза выражали животный, нечеловеческий страх. Они мешками сползали с откоса вниз, вжимались в землю.

— Наверх, дураки! — кричал, размахивая своим пистолетом, майор. — Вас же перестреляют, как куропаток. Наверх!

Всего-то требовалось ползком выдвинуться к естественному брустверу наверху и спокойно постреливать из автоматов — кто бы тогда к нам сунулся? А если все мы будем копошиться в этой яме, нас можно уничтожить тремя гранатами. Нет, заставить этих ребят выполнять приказ не было никакой возможности. Не помню, что в этот момент делали все мои товарищи, скажу о том, что видел и делал сам.

Пинками и руганью майору удалось загнать человек пять на откос. Партийцы и хадовцы заняли оборону позади — выше по течению, эти были организованны и спокойны, приятно было на них смотреть. Как будто каждый день они прорывались из засад. Сам я пытался помочь обрести смелость двум афганским солдатам, которые залегли рядом. Стреляли они, закрыв глаза, в белый свет. Я решил не травмировать их руганью.

— Ман инджо, — сказал по-афгански. — Я здесь. Мол, не тушуйтесь, ребята, в обиду вас не дадим.

Я старался улыбаться и показывал, что надо делать. Прицеливался, стрелял короткими очередями. Однако помогало это мало, их глаза по-прежнему оставались безумными.

Давлят расставлял людей в других местах. Алексеев по-прежнему руководил раскопками.

Я неосторожно оперся левой рукой о землю, и в ладонь впились несколько колючек, теперь все мое внимание было занято ими. Я подумал о том, что если колючки не вытащить, то ладонь начнет гнить. Забыв обо всем, я вытаскивал свои колючки. Они были толстые, и из ладони текла кровь. «Ранение в бою», — посмеялся я. Бойцы мои в это время опять сползли вниз и, зарывшись головой в песок, палили в небо из автоматов. «Лишь бы своих не зацепили», — махнул рукой Давлят. Солдатами занялся человек со шрамом на лице, который по-моему всерьез решил пристрелить их за трусость из своего «ТТ».

— Николай, — крикнул я, — сфотографируй могилу.

— Сам фотографируй, — огрызнулся он, — если тебе охота.

Ему по-прежнему было кислее всех, ведь он работал на склоне, где спрятаться от пуль было трудно. Через некоторое время я обернулся снова — останки уже были погружены в мешок.

Пальба становилась все ожесточеннее. Мы стали уходить вниз по руслу. Теперь по нам стреляли уже с трех сторон: слева, справа и сзади. Тут на меня что-то нашло.

— А, сейчас я вам покажу!

Вскарабкался наверх и, почти не таясь, веером дал длинную очередь. И еще. И еще. Стрельба утихла, а потом возобновилась еще сильнее. Но теперь уже и афганцы стали отвечать активнее — тоже вбегали наверх и палили, палили… Это, должно быть, создавало у нападавших впечатление, будто внизу, в речной ложбине, находился большой отряд — ведь мы поливали их на широком фронте.

…Потом, уже вечером, губернатор все жал нам руки и терся небритыми щеками. «Вы, — говорит, — большие тактики». Какие там к чертям тактики…

Как-то само собой получилось, что Давлят, Коля Алексеев и несколько партактивистов образовали группу прикрытия. Наши резво отходили вниз по ручью. Около семи часов вечера мы — без потерь— вышли на шоссе, метрах в ста от отеля «Герат».

И еще. Очень кстати нас поддержала броня. Танк и боевые машины, оставленные нами в кишлаке, вовремя сумели выбраться из лабиринта узких улочек и заняли огневую позицию неподалеку от шоссе. Поняв по звукам выстрелов, что мы ведем бой, ребята стали стрелять из пушек в сторону реки. Трудность заключалась в том, что они не представляли, где мы находимся, и вполне могли накрыть нас своим огнем. Один снаряд разорвался совсем недалеко от ручья, хорошо, что мы были внизу. На моджахедов орудийная стрельба произвела желаемое впечатление, вскоре их выстрелы стали реже.

Выходили мы уже в тишине.

К этому необходимо сделать короткое послесловие. Впрочем, предоставим слово документам.

Докладная записка:

28 июня 1981 года на дороге из аэропорта «Герат» в отель «Герат» пропал советник ЦК ВЛКСМ при ДОМА Кулаженко Г. В. Совместно с работниками местных органов безопасности, а также сотрудниками наших спецслужб были предприняты поиски Г. Кулаженко… Используя агентуру ХАД, удалось получить информацию, согласно которой он был убит или захвачен на дороге бандой Каюма…

Спустя две недели активные поиски были прекращены, группа пришла к выводу о гибели Г. Кулаженко, о чем были информированы МИД СССР, ЦК ВЛКСМ и семья советника. Указом Президиума Верховного Совета СССР тов. Кулаженко Г. В. награжден орденом «Дружба народов» (посмертно).

В конце октября 1981 года в шестой отдел центрального управления ХАД явился с предложением о сотрудничестве бывший член шиитской подпольной организации из провинции Вардак (в дальнейшем будем называть его «афганец»). Он, в частности, показал, что в кишлаке Тогау уезда Бихсуд провинции Вардак расположена тюрьма одного из бандформирований партии «Харакате исламие» (руководитель Арбоб Гарибдат), в которой содержится какой-то советский молодой человек. «Афганцу» был предъявлен ряд фотографий пропавших советских людей, среди которых он сразу без колебаний опознал Г. Кулаженко. В представленном фотомонтаже было две фотографии советника — одна, сделанная накануне его пропажи, где он сфотографирован с бородой, вторая (сделана в апреле 1981 года), где Г. Кулаженко без бороды. «Афганец» опознал обе. В. Снегирев при встрече с «афганцем» задал ему вопрос о внешнем виде, росте, цвете волос и глаз, манерах человека, содержащегося в тюрьме. Не все ответы «афганца» безоговорочно указывают на то, что это именно Г. Кулаженко, но большинство его показаний совпадают с данными, которыми мы располагаем. По словам «афганца», бандиты стремились склонить пленного к сотрудничеству, однако он неизменно отвечал отказом.

Для перепроверки новых фактов в начале декабря 1981 года в Герат вновь выехал В. Снегирев, перед которым была поставлена задача: постараться получить через различные каналы подтверждение факта гибели (или пленения) Г. Кулаженко, обнаружить могилу и при помощи специалистов произвести эксгумацию трупа. При неподтверждении гибели найти возможность выхода на подпольные исламские организации для переговоров о судьбе Г. К.

Что касается реализации первой задачи, то, как и летом, никаких следов захоронения обнаружить не удалось. Показания источников, в том числе из членов б/ф Каюма, отличались противоречивостью, но сходились в одном: никто из них сам не видел советника ни живым, ни мертвым.

В ходе поездки совместно с соответствующими службами был разработан план захвата Каюма для возможного диалога с руководством «Харакате исламие». Руководство группы советников проинформировало генерала армии Ахромеева С. Ф. о состоянии дел, после чего им было дано указание провести означенную операцию. Одновременно отдано распоряжение об аэрофотосъемке кишлака Тогау и разработке данного направления.

К сожалению, в эти же дни по линии спецслужб была проведена независимая операция против Каюма, в ходе которой главарь б/ф был убит. Его гибель исключает возможность вступить в переговоры о судьбе Г. К.

С фотопланшетом кишлака Тогау был ознакомлен «афганец», который опознал здание тюрьмы, помещение исламского комитета, дал некоторые показания о системе обороны кишлака и охране тюрьмы.

По неуточненным данным, 30 ноября в одной из передач «Голоса Америки» было сообщено, что в плену у афганских партизан уже полгода содержится молодежный советник. Эту передачу слышал отец Кулаженко, приславший письмо с просьбой предпринять все возможные усилия для спасения сына.

17 января 1982 года В. Снегирев встретился в Майданшаре (центр провинции Вардак) с сотрудником провинциального управления ХАД Джумаханом, курирующим уезд Бихсуд. Из беседы с ним подтвердилось наличие тюрьмы в кишлаке Тогау, но какими-либо данными о содержании там советского пленного ХАД не располагал. Джумахан предложил использовать свою агентуру для проверки информации по тюрьме. Им были посланы в район Тогау два человека. Одновременно центральное управление ХАД направило туда «афганца» (…)

21 февраля Снегирев вторично выезжал в Майданшар. Один из источников Джумахана, в свое время находившийся в составе б/ф Гарибдата, показал, что пол года назад из Герата через Газни в уезд Бихсуд был доставлен пленный советник на машине-амбулатории в сопровождении руководителя крупного б/ф, бывшего майора вооруженных сил ДРА Саида Джаграна. По информации январской давности отношение к пленному в банде приобрело жестокий характер (пытки). От него добивались информации о деятельности советнического аппарата. Источник утверждает, что руководство б/ф было намерено в ближайшие сроки переправить пленного в Пакистан. Однако и в данном случае источник лично пленного не видел.

Вернувшийся в конце февраля в Кабул «афганец» утверждает, что отправка пленного уже состоялась: по одной версии в Бамиан, по другой — в Пакистан.

Офицер по безопасности совпосольства сообщил, что представители Международного Красного Креста выехали в Пакистан для переговоров о судьбе всех захваченных в плен советских граждан, в том числе и Г. К.

И еще раз дневник:

Нет ничего омерзительнее предательства. Люди привыкли к тому, что предательство совершается очень часто. На каждом шагу. Предательство перестало быть чем-то аномально-плохим, всеми осуждаемым.

А я болею. Начитался книжек?

…Сейчас мы предаем Г. К. Огромная страна не может выручить из плена своего гражданина.

Почти шесть месяцев Гена в бандитской тюрьме. Для всех друзей, соотечественников — убитый, списанный со счетов…

Сам я впадаю в отчаяние, когда меня спрашивают: зачем лезу не в свои дела? А чьи это дела? Чьи, как не мои, не каждого, кто хоть чем-то может и хочет помочь? Сколько равнодушия кругом. Непробиваемая толстая броня. Судьба отдельного человека — ничто, она не имеет никакой цены.

Прости нас, Гена…

Возможно, в этой эмоциональной, несколько даже нервической записи и есть вся соль. Во всяком случае, сейчас, спустя много лет, я не откажусь ни от единого слова.

Да, сказано резко. Но что это было, как не предательство? Мы, друзья Гены, обивали пороги военных штабов, представительств разведки и контрразведки. Нас по этому поводу принимал маршал Соколов и генерал армии Ахромеев. Выслушивали, вызывали своих помощников, отдавали какие-то распоряжения, но в итоге их приказы, переходя сверху вниз и достигнув конкретных исполнителей, теряли всякую силу. Или же выяснялось, что такие приказы выполнить невозможно (некому, некогда…). Все заканчивалось ничем.

Да, наверное, я занимался не своим делом. Не мне, журналисту, надо было шастать с пистолетом по кишлакам, искать выходы на моджахедов и разрабатывать планы операций. Не мое это дело. Но ведь обнаружить тех, чье это дело, нам так и не удалось. Формально поисками пленных занимались, вроде бы, все службы, а на самом деле — ни одна из них.

С тех пор я не один раз бывал «за речкой», пытаясь найти хоть какие-нибудь следы Гены Кулаженко. Встречался с арестованными боевиками исламских партий. Расспрашивал сотрудников пакистанского посольства в Кабуле. Разговаривал с представителями Международного Красного Креста. В лучшем случае мне обещали что-нибудь узнать. И — ничего.

А годы летят…




 

Категория: Вторжение (избранное). Давид Гай. Владимир Снегирев |

Просмотров: 13
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:

"Сохраните только память о нас, и мы ничего не потеряем, уйдя из жизни…”







Поиск

Форма входа

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Copyright MyCorp © 2018 |