Среда, 25.04.2018, 07:58 





Главная » Статьи » Вторжение (избранное). Давид Гай. Владимир Снегирев

Эпопея Охримюка
 


Эпопея Охримюка

История эта в свое время взбудоражила Кабул. Отзвук ее донесся до Москвы, где «делом Охримюка» занимались различные организации — от КГБ до Министерства геологии. И сегодня, когда прошло почти десять лет, имя это рождает множество ассоциаций в людях, причастных к тем событиям.

Евгений Михайлович Охримюк, геолог по профессии, наш советник в ДРА, исчез в Кабуле средь бела дня. Как и почему это произошло, рассказывает Александр Александрович Коляжнов, давний и добрый знакомый Охримюка, его коллега:…

— Я неплохо знал Восток, жил два года в Пакистане. Ввод войск посчитал ошибкой. Я ни на минуту не сомневался, что афганцы объявят джихад со всеми вытекающими отсюда последствиями. Евгений Михайлович тоже считал, что это неизбежно. Надо заметить, Охримюк никогда не обсуждал решения партии. Со мной он был совершенно откровенен, поэтому я могу с полным правом судить о его позиции по афганскому вопросу.

Вспоминаю такую подробность. Когда Охримюк, проведя отпуск в Союзе, последний раз уезжал в ДРА, то, гуляя с ним в садике возле дома, я его предупредил: «Ситуация в стране такая, что тебя могут убить…» Он только улыбнулся.

У нас была мысль отозвать его из Афганистана. Не только возраст Евгения Михайловича играл тут роль — как-никак 67, но и обстановка в ДРА. Но он не хотел уезжать, стремясь закончить начатые и ведущиеся работы. Кроме того, он пользовался в Афганистане большим авторитетом, найти ему полноценную замену было бы трудно.

У Охримюка было много наград — орденов, медалей. Человек глубоко партийный, я бы сказал, ортодоксально партийный, он любил выступать перед людьми, участвовать в различных общественных делах. По просьбе нашего посольства он надевал все свои регалии, ехал в советские войска и рассказывал солдатам про страну, на территории которой они находятся.

Конечно, он понимал, что привлекает к себе повышенное внимание афганцев — агентов различных оппозиционных группировок. Но, будучи неробкого десятка, продолжал лекционнопропагандистскую деятельность, словно бы играя с опасностью.

Словом, человек он был заметный. Многие афганцы к тому же знали: Охримюк долгое время работал в Москве референтом по вопросам геологии у тогдашнего заместителя, а затем председателя Совмина СССР Тихонова. Это еще больше приковывало к нему внимание.

Вот мы и подошли к роковому дню— 18 августа 1981 года…

Как все произошло? Об этом нам рассказала вдова Охримюка Тамара Петровна.

— В Кабуле мы вначале жили втроем: Евгений Михайлович, я и внучка. Потом я и внучка улетели домой — обстановка не слишком располагала к пребыванию в Афганистане с ребенком.

Но и Евгения Михайловича оставлять одного без ухода не хотелось, и я вернулась обратно. Произошло это как раз 18 августа.

Муж встретил меня на аэродроме, отвез на закрепленной за ним «Волге» домой в микрорайон. За рулем сидел его постоянный шофер, молодой афганец по имени Гульназык. Все было обычно, ничто не вызывало тревоги. Я осталась в квартире, а Евгений Михайлович вскоре поехал на службу. Больше я его не видела.

А. А. Коляжнов: О случившемся я узнал немедленно. В Москву пришла шифровка. В ней говорилось смутно и непонятно, что Охримюк пропал при странных обстоятельствах. Так началась его эпопея, к которой я имел самое непосредственное отношение.

Впоследствии удалось по минутам восстановить события того злополучного дня. Отвезя жену домой, Охримюк днем вызвал машину и поехал в свой офис, предварительно позвонив туда. Офис находился в здании министерства горных дел и промышленности, километрах в полутора от микрорайона, где жили советские специалисты.

В офисе он не появился. Выяснилось, что шофер, возивший Охримюка, а до этого других наших специалистов, по дороге «встретил земляков» и попросил разрешения подвезти их. Охримюк не возражал. Те двое сели на заднее сиденье. Улучив момент, они скрутили его, залепили рот лентой. Ясно, что операция эта планировалась заранее, тщательно готовилась.

Семья шофера, как стало известно, жила в Пакистане. Было высказано предположение: моджахеды использовали семью для давления на шофера, чтобы принудить его участвовать в похищении Охримюка.

Машину Евгения Михайловича видели наши офицеры при выезде из Кабула. Еще удивились: куда это отправился Охримюк в столь неспокойное время? Но не придали значения.

Сразу же началась борьба за вызволение его из плена. Как водится, возникли разные слухи, домыслы. Трудно было установить, что является правдой, а что легендой. Одна из версий звучала так. Главарь крупного бандформирования в качестве выкупа за нашего советника хотел получить своего брата, арестованного правительственными войсками. Долго судили-рядили, а когда стали выяснять, где же находится брат главаря, то выяснилось, что он уже расстрелян. Менять было некого.

Ко мне попали два письма Охримюка из плена. Одно, адресованное Н. А. Тихонову, другое — в наше министерство. Ходили слухи, что Евгений Михайлович обращался и непосредственно к Л. И. Брежневу (голос его моджахеды записали на пленку и пустили по радио), но я лично этого не слышал.

В письме на имя Тихонова Евгений Михайлович описал свой путь на юг Афганистана. Вели его пешком по высокогорным тропам, моджахеды не пользовались лошадьми и вьючными животными, дабы не привлекать лишних взглядов. Охримюку сломали зубной протез (он с трудом ел), разбили очки. Вели его пять или шесть дней. Поселили очень высоко в горах, в диком, необжитом месте.

В письме Охримюк просил решить вопрос о его обмене, и когда это решится — а он свято верил, что его не бросят на произвол судьбы, — то прислать за ним вертолет, ибо назад пешком он уже не дойдет.

В другом письме Охримюк в основном адресовался своей семье. Просил передать близким о том, что с ним приключилось и что, он надеется на благополучный исход.

Письма не были слезливыми — не такой человек Охримюк, — но они и не были бодрыми. Пожилому человеку тяжело было сносить условия плена…

Бежали недели, месяцы, а с обменом не вытанцовывалось. Наши скрывали, что брата главаря банды, пленившего Охримюка, уже нет в живых. Иных вариантов обмена никто не предлагал, или предложения эти не встречали поддержки «наверху».

— Почему, как вы думаете, Александр Александрович?

— Затрудняюсь ответить…

Попробуем дать свой ответ. Похоже, наши не хотели создавать прецедента. Если обменять Охримюка, моджахеды начнут выкрадывать и других советских советников, дипломатов с той же целью обмена. Нет, уж лучше не давать им такого повода, полагали в Москве.

И старый геолог продолжал томиться в плену, веря, надеясь, ожидая.

А. А. Коляжнов: По линии КГБ дошли такие сведения: наш лазутчик побывал в расположении банды и видел Охримюка, отрастившего огромную бороду (в Кабуле он носил лишь усы). Попытаться освободить его было невозможно. Тогда возникла идея выкупа. Но, по-моему, всерьез ее реализацией никто не занимался.

Так продолжалось более полугода. Можно только догадываться, что творилось в душе пленного. Видимо, он написал не одно письмо, прося руководство страны вызволить его из беды. Но все тщетно. В той крупной военно-политической игре, вернее сказать, авантюре, которую затеяли в ДРА наши лидеры, Охримюк был слишком мелкой сошкой, чтобы обращать внимание на его страдания.

— Давайте, Александр Александрович, представим себе эту коллизию. Специалист, партиец, верой и правдой служивший Отечеству, оказывается в беде. Он искренне верит в то, что его не оставят в беде, ему обязательно помогут, он свято убежден в этом. Но бегут дни, и каждый день уносит золотоносную крупинку надежды. И вот уже надежды этой осталась жалкая щепотка на дне души. И все, ради чего он жил и работал, кажется мизерным, никчемным, пустым.

Крайнее разочарование в людях, кому служил, а наверное, и в системе, породившей такие отношения, — вот самое страшное, одолевавшее Охримюка в плену.

— Об этом мы с вами можем только догадываться. Но, похоже, вы недалеки от истины.

О судьбе Охримюка стало известно из заметки в «Юманите». В ней было сказано, что такого-то числа (не помню точно даты) казнен советский специалист — геолог Михаил Евгеньевич (перепутали имя отчество) Охримюк. В неволе он прожил чуть меньше года… Предали ли его земле — неизвестно.

Жена его просила предоставить место в колумбарии московского кладбища для символического захоронения. Занимались этим и Совмин, и другие организации. Говорят — не положено…


«Маринка, я умираю…»

Наши мирные специалисты в Афганистане гибли не так уж часто. Специальную охоту за ними моджахеды, за редким исключением, не вели. Счет шел на единицы, и потому каждая смерть долго помнилась.

Преподаватель Кабульского политехнического института Алексей Анатольевич Либерман погиб в 1984 году от руки охранника-царандоевца. Егожена — Марина Валерьевна Муратова — чудом осталась жива, получив тяжелое ранение ног. Ее нервный, импульсивный, предельно искренний рассказ передаем так, как он записан на пленку, — без каких-либо купюр.

М. Муратова: — Что потянуло в Афганистан? Причина — жуткая наша жизнь, полная безысходность. Муж был ассистентом геологического факультета МГУ — 180 рублей, я работала на географическом, мэнээсом, еще 170 рублей. Плюс кооперативная квартира. У нас росли два сына, тянули еле-еле и то только потому, что помогали родители мужа — доктора наук. Мы, конечно, были очень гордыми, пытались денег у них не брать. Но нам давали сотню, и благодаря ей мы как-то существовали. А любая загранииа — это, помимо всего, еще и заработок.

Потом это же страшно интересно. Мы ведь раньше никуда не ездили. Я в Польше была со студентами, Алеша, тот вообще никуда не выезжал…

В Афганистане мы были два раза. Впервые приехали сюда еще в семидесятом. Это было прекрасно. Мы оба воспитывались в уважении к людям, и у нас сразу же установились хорошие, теплые отношения с местным населением. Алеша преподавал в «политехе» геофизику, я, являясь женой специалиста, — так это официально называлось — работала машинисткой в одном из учреждений.

Я очень люблю Афганистан. Сейчас, правда, не смогла бы туда поехать — слишком больно, а тогда он нам с Алешей стал очень близок, нам жилось там хорошо, интересно. Нас, шурави, уважали, любили, и это было главное. Вы, наверное, знаете: на севере Афганистана даже существовала группа людей, нечто вроде политической партии, ратовавшая за присоединение к СССР.

Наши специалисты вели себя в Афганистане по-разному. Некоторые, увы, не самым достойным образом. У нас, советских, есть такое свойство: если мы попадаем в Америку или во Францию, понимаем свое место и ведем себя тихо, а если, допустим, в Афганистан, то чувствуем себя чуть ли не хозяевами. И потом эта страсть экономить на желудке ради денег… У нас была дама, питавшаяся исключительно плавленными сырками. Когда в Союзе вдруг наступал кризис с сырками, она падала в голодные обмороки. А ведь афганцы очень наблюдательны, они все видят, все замечают и относятся к нам в соответствии с этим…

В первый раз мы провели в Афганистане около трех лет. И сохранили самые отрадные впечатления об этой стране и ее людях.

Шло время. Мы продолжали работать в МГУ, муж защитил диссертацию (я уже была кандидатом наук). И тут — война. Для нас это была трагическая неожиданность. С первой минуты мы понимали: вводить в ДРА войска — преступление. И когда мы во второй раз попали в Афганистан, осенью восемьдесят первого, нас Постоянно преследовало чувство стыда. Стыда за страну, пославшую своих солдат убивать и гибнуть самим.

Скажу вам откровенно: теперь уже вовсе не деньги и не заграница побудили нас вновь приехать в Кабул. Вспомните, какие это были годы. Апогей застоя, лжи, фарисейства. Нам все осточертело, омерзело. Афганистан, о котором мы сохранили прекрасные воспоминания, виделся своего рода выходом из душевного кризиса. Конечно, там была война, но мы не испытывали чувства страха. Поверьте, не испытывали.

Самое первое впечатление. На аэродроме нас встретили солдаты и шофер Азим, который работал в «политехе» еще в семидесятом. И я совершила «непозволительный поступок» — кинулась целовать Азима. Алеша начал рассовывать конфеты в его карманы. Это была импульсивная попытка загладить перед простым афганцем чью-то вину.

В Кабуле мы оба преподавали. И свыкались с новыми условиями существования, когда стреляли, в том числе и по «политеху», когда часто выключали воду, электричество и так далее. Человек ко всему привыкает. Война стала для нас неким атрибутом быта — тяжелого, но неизбежного. Плюс жизнь в советской колонии с ее традициями — теми, прежними, когда ты находишься в полной власти советника, когда за какие-то маленькие прегрешения тебя могут немедленно выслать домой с плохой характеристикой.

В наш период нам с советником не повезло. Он оказался алкоголиком, частенько валялся на глазах афганцев пьяный в пыли, к тому же был злой и мстительный.

И еще о быте. Я записала на пленку типичное объявление, рисующее обстановку в нашей колонии в КПИ. Его читали по местному радио. Хотите послушать?

«Уважаемые товарищи! Прослушайте, пожалуйста, объявление о режиме проживания в городке КПИ с 5 ноября по 10 ноября 1983 года. С 5 ноября по 10 ноября в городке КПИ устанавливается круглосуточное дежурство по специальному графику… 5 ноября, 6.30 утра — начало дежурства. 6 ноября, 6.30 утра — окончание дежурства. Ответственный дежурный — товарищ Азоркин, дом 6, квартира 9. Дневные дежурные — товарищи Захарченко и Моисеева…

С 5 по 10 ноября выезд в город по личным делам закрыт. Въезд в поселок автотранспорта с 7 ноября и впредь будет разрешен только по специальным пропускам… Выход в дуканы в праздничные дни 7 и 8 ноября разрешен с 8 до 14 часов. В остальные дни — по существующему графику.

Напомним о способах подачи сигналов предупреждения и тревоги, а также о правилах поведения населения городка при подаче таких сигналов.

Сигнал тревоги подается тремя длинными очередями из автомата, пуском красной ракеты, частым боем в рельс у караульного помещения. По сигналу тревоги члены методической группы занимают места по боевому расписанию. Всем остальным специалистам и членам семей рекомендуется укрыться в ванных комнатах. Свет в квартирах должен быть немедленно выключен. Сигнал предупреждения подается двумя длинными очередями из автомата. При этом сигнале все население городка уходит с открытых мест и балконов в квартиры. Свет в квартирах должен быть погашен. Члены методической группы также остаются в квартирах, но должны быть готовыми к действиям по боевому расписанию. Оповещение об отбое тревоги или предупреждения подается редкими ударами в рельс у караульного помещения, голосом, а также по радио. Радиоточки в квартирах должны быть постоянно включены»…

— Так жил КПИ во время войны. Таков был привычный быт советских специалистов, — резюмирует Марина Валерьевна.

Я преподавала на подготовительном факультете старшеклассникам-афганцам, которые, изучив русский язык, поступали затем в советские вузы. Такого удовлетворения от работы я никогда не испытывала. И лишний раз поняла: афганцы умеют отделять то, что происходит вокруг, то есть войну, от наших мирных специалистов. И относятся к советским преподавателям так, как те того заслуживают. К хорошим — хорошо, к нехорошим… Добрый или злой, умный или глупый, порядочный или непорядочный — вот что для них главное.

Ребята, которых я учила, были в основной своей массе из бедных семей. Часто приходили на занятия голодными. Я подкармливала их. Принесешь, бывало, им бутербродов, конфет, а они: «Учитель, это я заберу с собой. У меня дома сестренки, братишки…» Они делились со мной своими переживаниями, я знала многое об их семьях. Наверное, еще и потому был такой резонанс по поводу гибели Алеши и моего ранения, что нас многие афганцы приняли как близких.

Военная обстановка, повторю, с каждым днем становилась привычнее. Автомат под кроватью никого из нас уже не удивлял. Не удивляли и постоянные обстрелы. Эрэсов, правда, тогда еще не было, но случались и диверсии. Взрыв был устроен в общежитии. Однажды заложили бомбу в раковину, чудом никто не пострадал. Наши занятия начинались с того, что мы обшаривали столы, заглядывали во все укромные места — нет ли бомб?

Мне довелось подержать в руках и мину-секрет. Такой вот симпатичный красный фонарик лежал в канавке рядом с дорожкой на территории института, где я и еще две преподавательницы прогуливались после работы. Подняла я этот фонарик, нажала на рычажок — не горит. Наверное, батареек нет, подумала я и открыла корпус. Увидела какие-то провода в пластилине. Мне стало не по себе, и я отбросила фонарик. Оказался он миной-сюрпризом. Чуть-чуть не дожала, иначе бы мы с вами сейчас не сидели и не разговаривали. В награду нам троим, обнаружившим мину, дали… бутылку водки.

И все-таки нам, преподавателям, было легче— мы не видели крови. Однажды, впрочем, случилось увидеть. Было это в восьмьдесят третьем. Сотрудник посольства (говорили, что он офицер КГБ) забрал из школы сына перед последним уроком. Они остановились у дукана, вылезли из машины. И тут раздались выстрелы. Отца убили, сын сорок минут сидел у его трупа, пока на него не обратили внимание наши.

Был и другой случай. Автобус сбил местного мальчишку-велосипедиста. Причем в автобусе находились наши дети, охраняемые молодым солдатом. Немедленно собралась толпа, автобус взяли в кольцо. По выкрикам я догадалась — толпа требует, чтобы мы отвезли пострадавшего в госпиталь. Так мы и поступили. Самое поразительное — реакция солдатика Юры, лет девятнадцати. Надо было видеть, как он нес в госпиталь сбитого афганенка, прижимая его к груди, как братика. И когда узнал, что мальчишка будет жить, заплакал от счастья… Не посчитайте мой рассказ сентиментальным — все было так, как я рассказала.

…Приближался трагический для моей семьи день. Но еще несколько слов о советской колонии преподавателей КПИ. Все уродство тогдашней советской действительности зеркально отражалось во взаимоотношениях людей. Разумеется, были и дружба, и человеческая теплота, сердечность, но было и другое.

Алеше, моему мужу, приходилось трудно. Он не пил, поэтому в мужские компании не вписывался. Человек удивительно добрый, порядочный, интеллигентный, он выглядел, ну если не белой вороной, то чем-то вроде этого. Он выбивался из общего ряда, а окружающие относятся к таким с подозрением и пристрастием. К тому же истекал третий год нашего пребывания в Афганистане. Для продления срока еще на год требовалось утвердить на нас характеристики. И тут произошло следующее.

Для выдачи зарплаты преподавателям из их числа назначался кассир. Обычно выбор падал на неработающую жену преподавателя. У нее есть время для такой работы… И вдруг кассиром словно бы нарочно назначили Алешу. Он, естественно, отказался, будучи весьма занятым. Могла стать кассиром я, но я тоже работала… Словом, разгорелся сыр-бор. Алешу вызвали на беседу по поводу утверждения характеристики и потребовали стать кассиром. В противном случае… Не надо объяснять, что последовало бы. Алеша сказал: «Если вы приказываете, я, конечно, подчинюсь. Но по собственному желанию не хочу». И тогда Алеше не продлили характеристику.

К нам стали ходить коллеги, уговаривали покаяться. Я говорила им: «Но это означает потерять лицо». А они мне: «А не слишком ли дорогая цена этого самого лица? Вы оба работаете, получаете высокую зарплату и все бросаете…» Я запомнила фразу Алеши: «Деньги приходят и уходят, а с лицом Мне жить».

Настроение препоганое. 11 июня у мужа день рождения, 47 лет. 8 июня (была джума, пятница, выходной день) я говорю: «Пойдем в дукан, купим фруктов, немного развеемся». Мы красиво оделись и вышли в город. Когда выходили с территории «политеха» встретили охранника-афганца, молодого красивого парня. Я посмотрела на него и поразилась: огромные и совершенно безумные глаза. Не могла от него отвести взгляда. И он неотрывно смотрел на меня. Я подумала: не иначе накурился наркотика.

Вернулись из дукана мы через час-полтора. Я шла чуть впереди. Я не поняла, что это выстрелы, просто упала, как подкошенная. Упала, и все. Повернув голову, увидела, что Алеша тоже лежит. «Алеша, ты жив?» И вижу, как у него по груди расползается кровавое пятно. «Маринка, я умираю…» Я стала дико кричать. Потом мне говорили, что я без конца повторяла: «Мама!» «Мама!» «Мама!» и «Помогите!» Я понимала, что меня должны добить. Но кричала потому, что Алеша умирал… Набежали сотрудники КПИ, врач, не помню, были ли солдаты. Алешу унесли, меня оттащили в тень. Больно мне не было абсолютно, я просто не могла встать. Меня положили на носилки и куда-то понесли…

Стрелял тот самый молодой охранник с сумасшедшими глазами. Почему в нас? Не знаю… Наверное, по чистой случайности. Кого-то в этот день он все равно убил бы. Возможно, запомнил мой пристальный взгляд.

После операции я очнулась и стала спрашивать, где Алеша. Пришел хирург и сказал: «Твой муж умер». Не знаю, как я выжила. Шок. Месяц пролежала в военно-полевом госпитале в Кабуле. Десять операций. На весь госпиталь была одна барокамера. Меня возили туда. Хирург говорил: «Ты получила десять барокамер. У меня только Герой Советского Союза получил столько же». А я боялась барокамеры: кислород просветлял мозги, я выходила из-под наркоза, начинала соображать, вспоминать, и это было непереносимым мучением.

Я не верю людям, которые были на войне и потом подробно рассказывают об этом. Увиденное нельзя рассказать.

Хирург, который меня оперировал и спас мне ногу, — великий хирург. Николенко Владимир Кузьмич. Сейчас он заведует отделением травматологии в госпитале имени Бурденко. Благодаря ему я хожу по земле, как нормальный человек. Возможно, он сделал один из самых смелых своих экспериментов, к счастью, удачный.

Как же со мной возился «политех»!.. С великой благодарностью вспоминаю многих коллег. Но самое трогательное— мои ученики афганята. После каждой операции, когда приходила в себя, видела возле кровати черные головенки. Как уж они попадали в госпиталь… Один мой ученик привез из Мазари-Шарифа отца, который молился у моей постели. Ребята заваливали меня цветами и фруктами. Весь госпиталь ел эти фрукты.

О гибели Алеши и моем ранении вещали все западные «голоса». Только у нас молчали… Мужа похоронили на Востряковском кладбище. Предложили престижное Кунцевское — дети отказались: «Пусть будет Востряковское — маме ближе будет ездить с проспекта Вернадского».

Дети выросли, женились, я защитила докторскую, жизнь продолжается. Увеличенная Алешина фотография висит в аудитории Кабульского политехнического. Говорят, сейчас это единственный портрет советского человека в КПИ…


Как мы уходили

Одному из нас довелось пройти 15 мая 1988 года в первой колонне выходивших из Афганистана советских войск путь от Джелалабада до Кабула.

Д. Гай: Небольшая группа советских журналистов прилетела в Джелалабад 14 мая очень поздно. Приземлились на обстреливаемом аэродроме, да и ночь в офицерской казарме прошла неспокойно.

Поспав часа три, мы поднялись по команде и вышли на гарнизонный плац. Несмотря на раннее утро, было жарко, субтропики давали себя знать.

У наспех сколоченной трибуны расположились наблюдатели ООН в военной форме и малиновых беретах — все с фото- и кинокамерами, готовые запечатлеть на пленку исторические кадры. Пытаюсь заговорить то с одним, то с другим — кроме общих фраз, никакой информации, никаких оценок. Индус, у которого вместо берета чалма, прямо говорит: «Наш статус не дает права делать политические заявления»… Не дает, так не дает.

За трибуной с тыльной, невидимой стороны — столы с бутербродами, овощами и ледяными жестяными баночками «Си-си» — прохладительным напитком голландского производства. Сухая колбаса, формовая ветчина, сыр — здесь в гарнизоне этого сроду не видели. Исключительно для высоких гостей расстарались интенданты.

По примеру других кидаю в заплечную сумку несколько баночек «Си-си» — в дороге наверняка будет мучить жажда. Знал бы я, что часа через три ледяное содержимое банок превратится в крутой кипяток, обжигающий нёбо, и никакого облегчения не принесет, скорее наоборот…

На плацу у бэтээров выстроены мотострелки части полковника Ю. Старова. Они покидают войну первыми. То-то, наверное, рады. Но нет улыбок, лица будничные, усталые. До конца ребята, видать, не осознают свою причастность к большому событию.

Митинг. На трибуне — военные: советские и афганские седобородые старейшины, все чин по чину. Начальник гарнизона полковник В. Авласенко четко отдает рапорт представителю командования. Слово предоставляется секретарю Нангархарского провинциального комитета НДПА и командиру афганской пехотной дивизии, потом к микрофону подходят с листочками заранее написанного текста наши солдаты, кавалеры медалей «За отвагу» — разведчик и механик-водитель. Слова у всех хорошие, правильные, воспевающие интернациональный долг.

Оркестр заиграл «Прощание славянки», и первые бэтээры, наполнив грохотом плац, двинулись в 150-километровый путь. Я на машине, входящей в первую пятерку. Рядом, на броне, четверо автоматчиков. Трясет, но не сильно, главные испытания — впереди.

…Первые, самые сильные впечатления — как нас провожают. Стоящие на обочинах люди улыбаются, машут, что-то кричат. Различаю: «Шурави бурубахай!» («Русские уходят!»). Босоногие вездесущие ребятишки буквально лезут под колеса, кидают нам цветы — живые и искусственные, нанизанные на тоненькую проволочку. Кинут цветы и тоненько так, привычно-заведенно на русском: «Дай, дай, дай, дай, дай…» Возвращаем им цветы, довольны, хохочут, снова бросают их на броню и снова: «Дай, дай, дай…» Род игры, забавы. Впрочем, почему же забавы? Так они выклянчивали у наших солдат все, что можно выклянчить. Все девять лет.

Ловлю букет изумительных махровых гвоздик, один цветок ломается, жалко выбрасывать, и я вдеваю остаток стебелька в карманчик куртки. Цветок оказывается в аккурат на сердце.

Средних лет афганец в залатанных брюках и галошах, белозубо улыбаясь, забрасывает к нам арбуз. И какой, килограммов на десять, не меньше.

— Не ешьте, может быть отравлен, — не то советует, не то приказывает майор, который отрекомендовался корреспондентом какой-то радиостанции, вещающей из Кабула.

На секунду задумываемся. Эх, была не была, и вонзаем лезвие ножа в сочно хрустнувшую корку. Арбуз — объедение, уминаем его за обе щеки. Только майор отказался есть — держит фасон.

И все же самое поразительное — лица афганцев. Ни одного злого, мстительного, жестокого. Нет, это мне не примстилось — я внимательно вглядываюсь в тех, кто стоит или сидит у придорожных арыков и машет нам вслед. Лишь сидящие на корточках белобородые старики изредка отводят взор при виде наших ответных приветственных взмахов руками. Отводят взор — но не сжимают кулаки и не кричат бранное.

«Шурави бурубахай!» — важнее этого сейчас нет ничего, по сравнению с этим так долго ожидаемым моментом все иное — злоба, жажда мщения, жестокость — уходит на задний план, гасится необычностью момента.

…Жара становится все неистовее. Колонна постепенно втягивается в скальные каньоны, скорость движения падает. Справа несет свои стремительные воды река Кабул. В городе она мутно-желтая, грязная, мелкая (в ней и стирают, и моются, и…), здесь стремительная, шумливая, звенящая по камням, напоминающая наш Терек. Вдоль уреза воды там-сям валяются обгорелые, проржавевшие остовы машин. Дорога эта минируется и обстреливается все девять военных лет. Сколько жизней она унесла…

Асфальт переходит в пыльные, разбитые траками и тяжелыми колесами участки с выбоинами. Трясет зверски. Накалившаяся броня начинает обжигать руки. Автоматчики достают из чрева бэтээра матрацы, расстилаем их на броне, садимся сверху. Совсем иное дело.

Изредка над колонной пролетают причудливо раскрашенные, словно в маскхалатах, «вертушки». В самом низу ущелий притаились танки. Не дремлет артиллерия. Все дорожные заставы, посты, блоки начеку. Первая проба, как-то она пройдет? Хочется избежать потерь, потому и приняты столь серьезные меры предосторожности. Любая попытка «духов» напасть на колонну станет для них самоубийственной. Но чего уже не было на этой войне противоречащего логике и здравому смыслу…

Нет-нет да и посматриваю с опаской на скальные обнажения гор, то приближающихся, то отдаляющихся. Кажется, вон за тем камнем мелькнула голова снайпера… Не я один — все мои спутники вертят головами.

…Зной, пыль, гарь. В нашей колонне, чуть впереди, движутся афганские танки и бэтээры. На одном сидит западная журналистка — то ли англичанка, то ли шведка, сравнительно молодая, бесцветная, говорящая по-русски с чудовищным акцентом, энергичная и пробивная, как у нас говорят. Накануне она буквально умолила наших представителей разрешить ей совершить поход из Джелалабада до Кабула. Она пишет книгу об Афганистане, хочет дополнить ее личными впечатлениями. Как ее ни отговаривали, ссылаясь на тяготы и опасности 150-километрового пути, все оказалось тщетно. Настырная репортерша все-таки добилась своего. Правда, села не на советский, а на афганский бэтээр — своеобразная этика, что ли?

Сейчас ей совсем худо. Колонна останавливается из-за очередною затора. Пользуясь паузой в движении, афганские солдаты несут журналистку на руках к источнику, бьющему из скалы, дают ей возможность умыться, попить. И оживает британка или шведка, веселеет и снова упрямо лезет на бэтээр. Молодчина… Мы втихую завидуем ей: вот бы сейчас тоже умыться и напиться из чистого ключа… Но команды на это нет, а без команды нам категорически запрещено покидать бэтээры.

…Поодаль виднеются кишлаки, вернее, то, что от них осталось. Ни одного целого, с развороченными дувалами, разбитыми домами, исковерканными деревьями. Голые невозделанные поля. Заилившиеся, превращенные в болота ирригационные системы. Сколько же сил надо потратить, чтобы все восстановить, вдохнуть жизнь в омертвелое пространство! И кто выиграл от того, что все пришло в упадок, негодность? Бессмысленность 3200 (или сколько там?) дней войны режет глаза стыдом, содрогает и мучает. Зачем, во имя чего?

Одна отрада — ребята возвращаются домой. Допиваем с автоматчиками из фляги последнюю воду. Сережа Филипович и Алеша Демидов вернутся живыми. И на том спасибо.

— Матерям хоть сообщили? — спрашиваю их.

— Откуда?.. Попадем в Термез, там и отстучим телеграммы.

Термез, февраль 89-го, мост через Амударью. Каждое утро я прихожу сюда, как на вахту. Шагреневая кожа девяти месяцев, отпущенных на вывод наших войск, сжимается с каждым днем, каждым часом. Остался небольшой лоскуток.

Машина за машиной, бесконечные «Уралы» и «КамАЗы», бэтээры и бээмпэшки пересекают государственную границу. День-другой на том, афганском берегу, в «отстойнике» Хайратона приводят себя в порядок, чистятся-блистятся солдаты, чтобы в надлежащем виде встретиться с Родиной. И с раннего утра до позднего вечера дежурят у моста матери и отцы тех, кто возвращается из Афгана.

С надеждой всматриваются они в машины с брезентовым верхом, в бронированную технику, кричат солдатам: «Какая часть?» и либо бросаются следом (такси и ловкачи-частники к их услугам, маршрут в пять километров до нашего советского «отстойника» стоит четвертак), либо сокрушенно разводят руками и остаются дневать у моста.

Кого здесь только нет, кажется, вся география страны представлена. Но больше всего — из Средней Азии и Сибири. Некоторые по месяцу снимают углы на частных квартирах, питаются кое-как и ждут. Ждут сыновей, от которых нет вестей. Живы ли, не ранены ли, прошли ли заснеженный заледенелый Саланг (все знают, что это самое опасное место трассы)?.. И слезы, слезы… Слезы, когда встречают живых и невредимых, слезы, когда никого не встречают и продолжают оставаться в безвестности.

Каждое утро нам, журналистам, предоставляют список частей, возвращающихся сегодня домой. Но редко список совпадает с реальностью. Кого в этом винить… Офицеры, встречающие последние колонны, устали отвечать на вопросы изверившихся родителей. Им можно посочувствовать.

…Будь я художником, запечатлел бы окончание войны так: огромные измаявшиеся женские глаза, чьи зрачки вобрали мост через реку, колонны машин, флажки на капотах, герб на пограничном столбе…

…Последним, как известно, пересек границу командарм Громов. На середине моста он встретил сына, воспитывавшегося без отца (жена Бориса Всеволодовича погибла в авиационной катастрофе). Так вдвоем они и прошли несколько сот метров.

Потом, во время беседы с журналистами, генерал Громов скажет: «Этого дня ждали миллионы советских людей. Девятилетняя война закончилась»… Простые, понятные каждому слова, не нуждающиеся в каких-то дополнительных украшательствах.

Американский репортер спросит командарма: «О чем вы думали, шагая по мосту?» — «Я думал о тех, кто никогда не вернется домой, о жертвах, понесенных в Афганистане». — «Хотелось ли вам оглянуться назад?» «Нет», — после недолгого раздумья выдохнет Громов.

Мы же, авторы книги, хотим еще раз оглянуться, дабы не оставить никаких недоговоренностей, недомолвок. Еще раз вспомним, как мы уходили.


Хлопнули дверью?

Об эпизодах вывода войск, о которых не принято было говорить, поведал нам генерал-лейтенант Н. Почему H., а не полная фамилия? По его просьбе.

— Поверьте, не столько боязнь вынести сор из избы и получить за это вздрючку двигают мной, когда прошу не упоминать мои «позывные», — говорил генерал, сорок лет отдавший Вооруженным Силам, готовящийся уйти в отставку, и сокрушенно улыбался, точно извинялся перед нами и перед собой. — Не могу избавиться от стереотипов мышления, догм, заложенных армией. Понимаю, не надо страшиться выступать открыто, тем более рассказывать о том, что видел и слышал сам, в чем лично участвовал — а не могу. Нутро не пускает. Не обессудьте, поймите и простите…

Не стоило ему просить у нас прощения. Мы ведь тоже не в стерильной обстановке воспитывались, росли, страдали, работали. И мы боялись, и нас били. Так что можем понять генерала.

— Еще до подписания Женевских соглашений по политическому урегулированию внешних аспектов афганской проблемы стало очевидным, что войска скоро придется выводить. И тут возник острый вопрос: как уйти без потерь? Больших и малых. Разумеется, генштабисты и офицеры оперативного отдела штаба 40-й армии разрабатывали план проведения операции по выводу войск (забегая вперед, скажу, что он полностью оправдался). И все же как сделать так, чтобы люди больше не гибли — с той и с другой стороны?

Способ нашли без подсказок сами командиры — старшие и младшие, вплоть до лейтенантов. На свой страх и риск они стали договариваться со старейшинами кишлаков и населенных пунктов, разрешили местным жителям свободно передвигаться, вести хозяйственные работы, помогали им продуктами, топливом, запчастями. Надо заметить, такая тактика быстро дала свои плоды. Число диверсий против советских воинов, особенно на дорогах, стало сокращаться.

Командиры афганских правительственных войск такой тактики не придерживались, а если и пробовали договориться с местными старейшинами, то чаще всего безрезультатно. Может, потому, что на них моджахеды имели большой зуб. И диверсии против афганских колонн продолжались.

Тогда афганские командиры начали докладывать местным органам МГБ: дескать, русские не хотят воевать, прячутся за нашими спинами… Это мы-то прячемся! Весь опыт войны говорил об обратном. Жалобы пошли по цепочке, дошли до самого верха, оттуда в Москву и назад — генералу армии В. И. Варенникову. Только уже в ультимативной форме: «Почему ваши люди занимаются политикой, а не воюют?»

Я высоко оцениваю миссию Варенникова в Афганистане. Находясь рядом с ним, мог составить о нем полное представление. Исключительно грамотный военный, дипломат, умеющий находить общий язык с каждым, кто попадал в орбиту его интересов, честный, порядочный человек. Не секрет, что Валентин Иванович негласно поддерживал переговоры наших командиров с населением. Но он, увы, был не всемогущ…

В ЦК КПСС «выдали» министру обороны Д. Т. Язову, тот — Варенникову. Хочешь не хочешь, реагировать надо.

Кстати, сам Валентин Иванович в 1988 году, особенно когда ушли домой первые колонны наших войск, активно занимался переговорами с крупными полевыми командирами вооруженной оппозиции. В частности, он хотел склонить к перемирию Ахмад Шаха Масуда. Написал ему письмо, разведчики доставили.

Готовилось соглашение по Салангу. И тут окрик из Москвы.

Однажды, помню, вернулся Варенников из посольства взбешенный: «Сами не работают и мне мешают!..»

Не берусь судить о всех причинах недовольства стремлением Варенникова наконец-то наладить отношения с Ахмад Шахом (сколько таких попыток делалось!). Со слов некоторых высокопоставленных афганцев и наших дипломатов я знал: Наджибулла предубежденно относился к Ахмад Шаху. Он — пуштун, тот — таджик, возможно, это играло роль. А может, просто боялся его усиления…

Был случай. Из Панджшера, где находилась база Ахмад Шаха, должен был вернуться наш связник. Ждали, ждали, а его нет и нет. Наконец, появился весь избитый. Поймали его на обратном пути хадовцы и «обработали»… Неделю отлеживался.

Варенников стал действовать по другому: напишет письмо — и несет послу Ю. М. Воронцову. Согласуют текст, заручатся поддержкой Москвы и только тогда отправляют гонца к Ахмад Шаху. Одно письмо отправили за двумя подписями — Варенникова и посла, причем на двух языках, дари и русском.

А Наджибулла продолжал бомбить Москву: «Советские войска уйдут, и Ахмад Шах перережет дорогу на Кабул»…

В тот момент произошло такое событие. Мирный Кундуз был форменным образом разграблен моджахедами ИПА («Исламской партии Афганистана»). Некоторые отряды Ахмад Шаха без его ведома тоже участвовали в разбое и грабежах. Узнав об этом, он немедленно отозвал их и наказал.

Через некоторое время Варенникова вызвали в Москву. Вел заседание Э. А. Шеварднадзе, присутствовали В. М. Чебриков, А. Н. Яковлев, Д. Т. Язов, другие товарищи. Чебриков, помнится, бросил такую реплику: «Сколько раз мы требовали разгромить Ахмад Шаха, а Министерство обороны сопротивляется»…

В итоге о переговорах с Масудом и заикнуться стало нельзя. На Варенникова и командарма 40-й Громова начали давить как следует.

…Наступил январь 89-го. До даты завершения вывода войск, определенной Женевскими соглашениями, оставался месяц. И тут началось… Из Москвы поступил прямой приказ: 24 января начать операцию против Ахмад Шаха. Планировалось нанести по расположению его подразделений и баз страшной силы удар авиацией и артиллерией. Причем авиация дальнего действия специально вызывалась с аэродромов Советского Союза. «Зачем хлопать дверью, для чего?» — недоумевали многие офицеры. А некоторые негодовали: неужели «наверху» не понимают, что эта акция, кроме вреда, ничего не принесет?..

Ситуация усугублялась и тем, что в январе Ахмад Шах прислал письмо, в котором приглашал одного из заместителей Громова встретиться с ним. Москва поколебалась и не дала «добро» на встречу.

Прервем пока воспоминания генерал-лейтенанта и дадим слово бывшему работнику оперативного отдела штаба 40-й армии подполковнику В.:

— Группировка для удара по Масуду готовилась еще с ноября 88-го. Ахмад Шах выдвинул свои войска на острие. Часть высот занял он, часть — мы. И однако никаких действий против выходящих из Афганистана колонн он не предпринимал. Более того, его бойцы помогали нашим вытягивать из заносов технику. Зима выдалась на редкость снежная, Саланг становился с трудом проходимым для бэтээров, БМП, танков, тяжелогруженных машин, такая помощь была отнюдь не лишней.

Скажу со всей откровенностью: армия не хотела воевать с Ахмад Шахом. Да и он пообещал: вы не потеряете ни одного солдата.

Мы в оперативном отделе штаба 40-й делали все возможное, чтобы предотвратить столкновение. Ахмад Шах имел хорошо поставленную разведку и наверняка знал о планах удара по нему. Но надеялся он на то, что ранее вступивший с ним в переговоры генерал армии Варенников предотвратит беду.

21 января вдруг поступил приказ Д. Т. Язова: «Операцию начать 23-го». То есть на день раньше. Для нас этот день стал самым черным в Афганистане. Вызвали дальнюю авиацию из Союза. Стала она колошматить основную зону нахождения войск Ахмад Шаха. Правда, по имевшимся тогда у нас данным он успел-таки увести свои отряды в безопасные районы. Кто-то предупредил. Были сведения: наши бомбардировщики в основном «настругали щебенку». Но ведь были там и мирные кишлаки…

У меня есть по этому поводу одно сугубо личное соображение — хочу поделиться им. Возможно, кое-кто в Москве строил такой расчет: на мощную бомбардировку оппозиция ответит своими ударами, а это даст основание часть 40-й армии оставить в Афганистане.

— ???

— Да. Вы разве не знаете, что существовал такой вариант?

За разъяснениями мы обратились все к тому же генерал-лейтенанту Н.

— Да, такой вариант в некоторых планах действительно существовал, — подтвердил он.

…10 января в Кабул прилетели Э. А. Шеварднадзе и В. А. Крючков. Варенников поехал их встретить. Он долго отсутствовал. Возвратившись в свою резиденцию, сразу же бросился к телефону. Связавшись с командармом Громовым, бросил в трубку: «Прекратить вывод войск!»

— Вынашивается идея оставить часть наших войск в Афганистане, — выдавил из себя Валентин Иванович, видя мое растерянное лицо.

— Как оставить? Под каким видом? А Женевские соглашения?

— Чего ты меня спрашиваешь? Откуда я знаю?! — резко осадил он меня.

Вечером пошли тревожные звонки из Москвы, из Министерства обороны.

— Кто дал команду прекратить вывод? Министр ничего не понимает!

Варенников ничего не стал объяснять, только сообщил: «Я сам доложу министру».

Наутро Валентин Иванович связался с Язовым и все ему рассказал.

Что же произошло? Перед всеми стоял один вопрос: как помочь Кабулу после нашего ухода? Некоторые посчитали, что без нас Наджибулле придется туго. Такая точка зрения в январе, за месяц до окончания вывода советских войск, в определенных кругах возобладала. И тогда родились варианты: или сохранить в Кабуле всю режимную зону, а это 17 тысяч солдат плюс «обслуга», или держать такие же силы на «трассе жизни» Кабул — Термез. А чтобы не было крику на Западе, сделать их добровольцами. Дескать, сами захотели прийти на помощь. Как в Испании.

Варенников и Громов встали на дыбы. Они-то прекрасно понимали всю пагубность такого шага. Но возражать Москве нелегко. Валентин Иванович страшно переживал…

Я решил встретиться с мидовцами, прилетевшими в Кабул. «Братцы, — говорю, — вам же придется отмываться. Мы же не выполним Женевских соглашений»… «Но ведь это совсем немного — тысяч семь», — ответствовали они. Вот и поговорили…

Одновременно потребовалось доставлять боеприпасы в Кандагар, иначе там афганским правительственным войскам не продержаться. Без ИЛ-76 не обойтись. Но тогда нужно вернуть в Кандагар один батальон для охраны аэродрома… Варенников высказался так: без согласия Москвы делать этого ни в коем случае нельзя. А ему в ответ: «А чего согласовывать? Вопрос решен, притом в более широком масштабе»… Словом, не рыпайся.

И вдруг звонит министр:

— Горбачев категорически против возвращения батальона. Действуйте своими силами, по обстановке.

Мы воспряли духом. Но вывод войск покуда все равно приостановили.

Многое должно было решиться на заседании в Политбюро. Насколько мне известно, резкое несогласие с предложенными вариантами «оставления» наших войск выразили А. Н. Яковлев и В. М. Чебриков. Министр обороны поддержал их. И все вернулось на круги своя, вывод продолжался. Но сколько же нервов это стоило всем нам!

Данные оперативного отдела штаба 40-й армии: С 1 января по 15 февраля 1989 года в Афганистане погибли 48 военнослужащих. Завершающий этап вывода войск таким образом прошел без больших потерь.









 

Категория: Вторжение (избранное). Давид Гай. Владимир Снегирев |

Просмотров: 6
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:

"Сохраните только память о нас, и мы ничего не потеряем, уйдя из жизни…”







Поиск

Форма входа

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Copyright MyCorp © 2018 |