Четверг, 13.08.2020, 21:04 





Главная » Статьи » Хроника пикирующего вертолета (избранное). Валерий Рощин

Глава первая. Афганистан; район джелалабадского аэродрома
 



Глава первая

Афганистан; район джелалабадского аэродрома

Апрель 1987 г.

Да, денек нынче выдался солнечным и жарким; изредка обдувают порывы легкого ветерка. На календаре начало апреля, а тут настоящее лето!..

Кому охота умирать в двадцать шесть? Да еще в такую замечательную погодку… Наверное, ни один нормальный человек не думает о смерти, глядя в бесконечную глубину синего неба и мечтая о долгожданной встрече с близкими людьми.

Впрочем, мысли в мою голову все одно лезут разные. Самые скверные я стараюсь отогнать подальше, но они все одно навязчиво подползают. А секундная стрелка, словно испытывая терпение, неспешно ползет по кругу…

И вдруг небо, приблизительно со стороны нашего аэродрома, раскалывается угрожающим свистом.

Сознание мгновенно определяет: звук другой - отличный от того, который дважды сопровождал душманские обстрелы. Сила этого звука (свиста или, скорее, шипения рассекаемого воздуха) нарастает очень быстро. Я едва успеваю подумать: «Угадал! Это лупит батарея, чья позиция по соседству с нашим аэродромом». И тут же над «зеленкой» - точно в том месте, откуда вылетали реактивные снаряды, вздымаются один за другим два разрыва. Вверх и в стороны летят комья земли вперемешку с вырванными корнями и тщедушными деревцами.

- Есть!! - радостно потрясаю кулаками. - Есть! Молодцы, ребята!

Да, вычислить по карте координаты и передать их через ретранслятор мне, как опытному корректировщику, особого труда не составило - вот где по-настоящему пригодились полученные в Кабуле под руководством Анатолия Яковлевича Карпенюка знания.

Этому совпадению я действительно радовался как ребенок. Зато перебороть и заставить себя поверить в то, что батарея ударит точно, почему-то не мог. Не мог до самого последнего момента.

Теперь же, схватив микрофон, скороговоркой выдаю:

- «Алмаз»! «Алмаз», слышишь меня?

- Да-да, «340-й». Как там у вас дела?

- Нормально. Только что прилетело два «привета».

- Я - «Алмаз», готов принять корректировку.

- «Алмаз», передайте «Иртышу»: отклонение незначительное - пусть присылают основной «подарок». Пусть присылают основной «подарок» по тому же «адресу»!.. Как поняли меня, «Алмаз»?

- Понял, «340-й». Ждите…

«Духи» молчат. Вероятно, прилетевшая бог знает откуда парочка снарядов, хоть и не нанесла существенного урона, но ошеломила, внесла сумятицу в их ряды. Все-таки неплохая это штука - оружие залпового огня. Особенной точностью не отличается, зато убивает противника дважды: сначала психологически, а потом… потом просто убивает!

Видать, наши ребята с батареи «Град» соскучились по настоящей стрельбе. Едва оперативная группа с борта Ан-26 передала полученную от меня информацию (голос передающего я отчетливо слышал в наушниках), как они долбанули вторично. И долбанули от всей души. Перерыв между пристрелочным и основным залпами составил не более десяти минут.

Результатом работы «Иртыша» становится огромный эллипс разрывов шириной около шестисот метров и с центром как раз в той точке, откуда по нам шарашили снарядами.

- Вот это подпалили им бороды! - беззлобно гогочет кто-то из десантников.

Народ выбирается из-за укрытия и заворожено смотрит на клубящееся облако пыли диаметром не меньше километра. Бортовой техник вертолета, вытирая ветошью грязные ладони, усмехается:

- Ну, даст бог, теперь поработаем спокойно.

- А долго вам еще осталось? - интересуюсь я.

- Не очень. Часа два-три…

Я связываюсь с ретранслятором и докладываю результаты второго залпа.

- Ну, как думаешь, «340-й», успокоились «бородатые»? - спрашивает кто-то из офицеров оперативной группы.

- «Алмаз», «подарок» пришелся по вкусу. На счет «успокоились» пока не знаю - полной уверенности нет, - пожимаю я плечами, будто далекий абонент способен рассмотреть мой жест. Однако расставаться со спасительной «соломинкой» не спешу: - «Алмаз», еще с полчасика покружить можете?

- Покружимся, «340-й». Если что - кричи. Батарея минут через пятнадцать будет готова к повторному залпу.

- Понял…

После нашего залпа все и впрямь успокаиваются, постепенно возвращаясь к работе и прежним занятиям.

«Неужели все? - спрашиваю я, подумывая вновь обосноваться на солнышке. И сам же отвечаю: - Возможны два варианта: либо мы их угомонили навеки, либо так проредили зубы, что очухаются не раньше вечерней зорьки. И оба варианта нас полностью устраивают…»

Из забытья вернул лейтенант.

- Поглядите-ка, вот упрямцы! Лошадей оседлали и атаку удумали! Басурманы хреновы… - цедит он сквозь зубы, глядя в окуляры бинокля.

Пришлось подняться.

Приставив ладонь ко лбу, я смотрю на размытую горячим воздухом темно-зеленую полоску леса… Пыльное облако развеялось, и теперь отлично видно, как высыпавшие из зарослей всадники, опрометью несутся по равнине в нашу сторону.

- Сорок, пятьдесят, шестьдесят… - считает лейтенант.

- «Духи»? - недовольно уточняет кто-то из техников.

- А то кто же?! - недовольно плюет с брони офицер. И, не оборачиваясь, кричит бойцам: - А ну-ка, парни, прицельными залпами из пушек. Приготовились…

Как и полчаса назад наводчики-операторы проворно ныряют под броню. Визжат электродвижки; маленькие округлые башни оживают; вороненые стволы дергаются вверх-вниз и замирают в ожидании команды…

Офицер медлит, выгадывая наилучшую дистанцию до первых и самых отчаянных кавалеристов. Потом делает отмашку:

- Огонь!

Грохочут частые выстрелы; над стволами вьется сизый дымок.

- Эк закувыркались!

- Все - керосин кончился - встали.

- Не понравилось!..

Техники сыплют остротами и вновь возвращаются к работе. На сей раз действия «духов» не представляют серьезной угрозы, и никто из спецов даже не думает спрыгивать с капотов. 

Словно Кутузов, я стою на пригорке, прикрываясь ладонью от солнца, и наблюдаю за «славной» душманской конницей. Несколько всадников, скакавших первыми, падают; следующие налетают на них и тоже оказываются на земле… Атака захлебывается столь же резво, сколь и начиналась. Десятка три уцелевших «духов» поворачивают назад и скрываются в зарослях «зеленки».

Медленно опускаюсь на песок, набираю полную грудь воздуха и шумно выдыхаю. Вытирая кепкой вспотевшее лицо, вдруг понимаю, что здорово устал. Наверное, от перенапряжения, от нервной встряски…

Минул полдень, а техники все ползают на откинутых капотах, стучат инструментами о тонкую дюраль, негромко переговариваются…

Да, ремонт продолжается и, видимо, близится к завершению, а чувства обеспокоенности с тревогой не покидают. Безусловно, артиллеристы с батареи «Града» помогли. Здорово помогли. Но что будет, если афганский полевой командир или тот, что затеял эту операцию, бросит клич по ближайшим кишлакам, соберет в кулак новые силы, рассредоточит их по длинной опушке. А потом отдаст приказ одновременно выдвинуться и окружить нашу малочисленную группу? Тогда «Град» уже не поможет, да и отпущенное нам ретранслятором время истекает - не может же он кружить в небе до вечера! А стрелкового оружия - кот наплакал. Техники захватили пяток автоматов, но, скорее всего, не взяли запасных магазинов. Одна надежда на десантников: в «бээмдэшках» две пушки и несколько пулеметов; у всех бойцов, включая лейтенанта - автоматы и полные подсумки патронов.

Я поглядываю в сторону парней и… невольно завидую их хладнокровию и спокойствию. Сбившись в кучку у правого борта боевой машины, те как ни в чем ни бывало, травят веселые истории из прошлой, гражданской жизни…

Спустя минут двадцать «казачки» предпринимают вторую атаку. И опять нарываются на плотный заградительный огонь тридцатимиллиметровых пушек, - ребята в дозоре не дремлют и обязанности исполняют четко.

Полагая, что наскок не станет в череде упорных попыток последним, спрашиваю в наступившей тишине:

- Какой у твоих машин боекомплект, лейтенант?

- По триста снарядов к пушкам; по две тысячи патронов к спаренным пулеметам. И по девятьсот сорок патронов к автономным пулеметным установкам, что в носу справа.

- Понятно, - киваю десантнику и оборачиваюсь к инженеру: - Максимыч, долго нам тут еще загорать?

- Часок. От силы - полтора, - слышится сверху густой бас.

- Нормально. Должны продержаться.

- А куда мы денемся? - улыбается лейтенант во всю ширь загорелого лица.

* * *

В начале четвертого часа инженер спускается вниз и, закрывая последний капот, гудит низким прокуренным голосом:

- Заводи, командир - готово! Опробуем новый движок. Даст бог - все заработает нормально.

Я живо усаживаюсь в командирское кресло, бортовой техник занимает положенное место «на улице» - метрах в десяти от кабины летчика-оператора, инженер мостится поблизости от меня - на чехлах за бронеспинкой. Десантники, кроме дозорных и лейтенанта, с любопытством наблюдают за нашими приготовлениями…

Сухо щелкают тумблеры: бортовой сети постоянного тока, АЗСов и самого необходимого оборудования.

- Поехали, - включаю вспомогательную силовую установку - небольшой двигатель Аи-9В. 

Движок завывает, выходит на положенные обороты. Отлично. Теперь с помощью создаваемой ВСУ воздушной струи можно запускать основные двигатели.

Правый - тот, что технический персонал не трогал, тоже запустился без проблем. Перед запуском левого я оборачиваюсь и еще раз уточняю:

- Ну что, Максимыч, пробуем?

- С Богом! - кивает тот.

Первая попытка попросту срывается - едва успеваю открыть «стоп-кран», подавая топливо в камеру сгорания, как оживают несколько красных табло, сигнализирующих о неисправностях. 

- Выключай! - в сердцах машет инженер, выскакивая из кабины. И уже снаружи доносится: - Сейчас посмотрим, Костя. Посиди две минуты… 

Я опять в тоскливом напряжении всматриваюсь на юго-восток - в проклятую темно-зеленую полоску, чуть заметную в волнах разогретого воздуха. Тонкая, с большого расстояния кажущаяся простым декоративным кустарником, обрамляющим предгорье. И, тем не менее, доставившую нам столько неприятных хлопот. 

- Жми на кнопку, - возвращается в грузовую кабину Максимыч. На устранение неполадок и впрямь ушло всего несколько минут. 

Со второй попытки двигатель запускается - красные сигнальные табло не горят. Но выходить на нужные обороты он отчего-то отказывается. К тому же свободная турбина как-то вяло реагирует на поворот рукоятки «коррекции».

Кажется, это связано с неполадками в топливной автоматике.

Я тычу пальцем в стрелку указателя оборотов и вопросительно смотрю на пожилого спеца. Тот хмурится, трет темными пальцами небритую щеку, зовет кого-то из помощников. Мужики коротко совещаются и, Максимыч озвучивает очередную команду:

- Гаси, Костя. Будем разбираться…

Голос его тонет в звуках открывавшихся капотов, в глухом стуке инструментов и крепких выражениях уставших технарей. Я приуныл, памятуя о том, что неисправности сложнейшей системы топливной автоматики скоро не устраняются…

Сидя в кабине, тоскливо посматриваю на «зеленку» - а куда еще смотреть? Всю кабину знаю, как свои пять пальцев…

Иногда на опушке происходит движение. То ли мне мерещится, то ли и впрямь «духи» производят перегруппировку для следующей атаки. В голове крутятся мысли о противнике, а руки машинально выполняют необходимые действия: левая тянется под приборную доску, к щитку вооружения и ставит переключатель видов вооружения в положение «пушка»; выставляет темп стрельбы и длину очереди. Правая ладонь мягко ложится на ручку управления; большой палец откидывает предохранительный колпачок: нащупывает круглую гладкую поверхность боевой кнопки…

И тут меня осеняет: а снаряды-то в пушке остались! Мы носились вчера с Прохоровым в этом районе и поливали указанные разведчиками точки из всех видов оружия. Потом - перед аварийной посадкой, я поспешно сбросил на «невзрыв» остатки бомб и ракет. Но боеприпасы к пушке не сбросишь! Ни к чему - это раз. И конструкция подающего механизма подобного действия не предусматривает - это два. Так что десяток-полтора снарядов из двухсот пятидесяти в ленте имеются.

Однако толку от счастливого прозрения мало. Два пушечных ствола, скорострельный затвор и механизм подачи снарядов закреплены к фюзеляжу намертво, а прицеливание осуществляется только в полете - путем изменения положения в пространстве всего вертолета. Сейчас оба ствола смотрят на юго-запад и под приличным углом вверх, а полоска проклятой «зеленки» темнеет справа и чуть сзади.

Вот если бы получилось взлететь - другое дело. Уж тогда бы я постарался истратить последний боезапас с максимальной пользой…


- Очнись, Костя! - доносится из грузовой кабины. - Солнышком, что ли, разморило?

- Извини, Максимыч - задумался, - оборачиваюсь и вижу изможденное, но все же довольное лицо. - Ну, как у нас дела?

Сухощавый добряк с перепачканными маслом руками смеется:

- Делы? Да как сахар белы!

Понятно. Судя по хорошему настроению инженера, мужикам удалось найти неисправность. Значит, появился шанс улететь до наступления темноты.

- Запускаем?

- Давай.

Завывает вспомогательная силовая установка. Затем также без проблем выходит на нужные обороты правый двигатель. Мой палец на секунду повисает над кнопкой запуска левого движка…

Честное слово, если бы знал хоть одну молитву - в тот непростой момент, наверняка, обратился бы к Богу. Где-то в глубине опять просыпался, напоминал о себе проклятый животный страх. Нет - не за себя! Собственная жизнь, безусловно, не была мне безразлична, но сейчас я отвечал за других людей. Шесть техников и солдатик-связист - все с нашего полка. Десять десантников во главе с бравым лейтенантом, торчащие возле моей «вертушки» со вчерашнего дня. Они с другой части и выполняют приказ своего командования, да от этого не становится легче. Все одно ж свои - земляки. Здесь все приехавшие из Союза, друг другу земляки. А-то и как родные.

- Помоги нам, Господи, - шепчу я одними губами, и вдавливаю кнопку в панель запуска. - Поехали…

Есть воспламенение! Топливо исправно поступает в камеру сгорания, температура растет. Турбина медленно набирает обороты…

«Давай-давай-давай, родная!..» - подгоняю я стрелку указателя оборотов. Взгляд мечется по приборной доске, контролируя процесс запуска. Сигнальные табло не раздражают беспрерывным миганием, и это уже большой плюс.

Максимыч тормошит за плечо, красноречиво показывая жестом: «вводи коррекцию!»

Я плавно поворачиваю рукоятку на рычаге «шаг-газ», и мы оба, словно под воздействием гипноза, наблюдаем за оборотами левого двигателя…

Бог меня услышал. Кажется, все в порядке: обороты левого в точности совпадают с оборотами правого. Температура масла и газов - в пределах нормы. Сейчас погоняю их пару минут на повышенных режимах и выключу для контрольного осмотра технической бригадой. Мало ли - вдруг где-то выбивает масло или подтекает топливо?..

Осмотр - несложная задача и много времени не отнимет…


Глава третья

Афганистан; аэродром Джелалабада

Апрель 1987 г.

Боевые машины десанта выпустили по парочке смачных клубов черного дыма. Сидя в кабине «вертушки», звука их взревевших движков я уже не слышу. Техники закончили осмотр левого двигателя с важнейшими агрегатами, и дают мне отмашку - запускай!

И вот мы с Максимычем опять наблюдаем за стрелками указателя оборотов. Я, сидя в пилотской кабине, он - выглядывая из-за спинки моего кресла.

Все в пределах нормы. Можем лететь на базу.

Техники поспешно собирают инструмент и располагаются на полу грузовой кабины; инженер эскадрильи занимает место летчика-оператора.

Я жестом подзываю командира десантников - надо поблагодарить парня и его надежных ребят! Несущий винт молотит высоко над землей, но сухопутный офицер все равно опасливо пригибает голову. Подбежав, взбирается по борту к открытой дверце.

Пожимая ладонь, наклоняюсь и кричу ему в ухо:

- Спасибо, мужики! Уезжайте!..

- Не-е, - упрямо бодает тот чубом воздух. - Сначала вы! А у меня строжайший приказ: обеспечивать вашу безопасность до вылета на базу.

- Ладно. Только не задерживайтесь тут. Удачи тебе!

Согнувшись пополам, молодой офицер бежит прочь от вертолета, запрыгивает на броню ближайшей «бээмдэшки» и машет кепкой на прощание.

Захлопываю бронированную дверцу; плавно ввожу «коррекцию», еще разок контролирую обороты. Молодцы технари - новый движок работает не хуже швейцарских часов.

Поехали!..

«Вертушка» послушно отрывает от земли шасси, две-три секунды висит на небольшой высоте: проверяю работу основных систем на взлетном режиме. Все в пределах нормы.

Доворачивая вправо, я машинально (а точнее по привычке) бросаю взгляд на темнеющую вдали полосу «зеленки»…

И вдруг замечаю в километре, одинокую фигурку человека, идущего к нашей площадке. В руках он держит какую-то трубу, очень похожую на ПЗРК. И, кажется, забрасывает ее на плечо - обычно так стрелки-операторы готовятся к пуску…

- Этого еще не хватало! «Последний из могикан», - шепчу я, играя желваками.

Подправив курс и разгоняя скорость, лечу прямо на него.

Дистанция великовата, и я не могу точно определить, что у него в руках: «Стингер» или пустой контейнер от ракеты. Но рисковать людьми не собираюсь.

И, словно опережая мои мысли, большой палец правой ладони откидывает предохранительный колпачок на ручке управления, мягко ложится на кнопку управления огнем…

Хорошенько прицелиться не получается - нет времени. Как бы хорошо не работал левый двигатель, работы все ж таки произведены наспех, дабы долететь до базы. А уж там спецы займутся машиной всерьез.

Но мое недавнее предположение об оставшихся в ленте боеприпасах оказалось верным. Снаряды вылетели из спаренных стволов пушки одним махом. Не знают, сколько их там оставалось - два или три десятка - при сумасшедшей скорострельности НР-30 в три тысячи выстрелов в минуту, залп длился не дольше секунды. И не знаю, попал ли я в человека с ПЗРК на плече…

Резко наклоняю машину вправо - выполняю разворот в сторону аэродрома. И краем глаза вижу поднявшееся облако пыли на том месте, где секундой раньше маячила одинокая фигурка последнего «духа»…

* * *

- «Контур», «340-му», - запрашиваю КДП.

Даже на небольшой высоте полета связь работает отменно - не то что на земле. Дежуривший на КДП руководитель без проблем слышит мой короткий доклад о взлете и разрешает подход к четвертому развороту.

Долетаем быстро и, слава богу, без приключений. Системы и новый двигатель работали без сбоев.

Что для скоростного боевого вертолета пятнадцать километров? Три минуты полета на предельно-малой высоте и вот она - родная ВПП джелалабадского аэродрома.

- «Контур», «340-й» на четвертом - посадку.

- «340-му» посадку разрешаю…

«Ну, вот мы и на месте, - снижаясь и подгашивая скорость, вздыхаю с облегчением. - Всего один день, а событий набралось столько, что хватило бы на месяц жизни в прифронтовой зоне…»

Колеса мягко касаются полосы. Доложив о посадке, я толкаю от себя ручку и заставляю машину резво бежать по рулежной дорожке.

Возле стоянки прохаживаются двое: Гена Сечко и майор Прохоров. Появление однокашника не удивляет - его встречи после любого значимого события становятся хорошей традицией. А вот приход Сергея Васильевича чуток настораживает. Неужели подробности нашей артиллерийской дуэли с бандой уже известны начальству?..

Выключив двигатели и затормозив несущий винт, спрыгиваю на бетонку. Первым, не удержавшись, подскакивает Генка. И, тиская меня в объятиях, шепотом извещает:

- Начальство в курсе.

Криво усмехаюсь:

- Так скоро?

Но тот уже отодвинулся, почтительно уступая место командиру.

Майор расплывается в широченной улыбке, прищуренные глаза смеются. Крепко пожимая руку, гудит:

- Ну, здорово-здорово, герой! Наслышаны о твоей войне с бандитами. Всех, что ль, положил?

- Надеюсь. Но в следующий раз, Сергей Васильевич, лучше техническую группу отправлять не «восьмеркой», а на парочке танков. Под броней и с большими пушками нам было бы куда спокойнее.

Оценив шутку, Прохоров хохочет. Потом, поблагодарив техников с инженером за отличную работу, отводит меня в сторонку и серьезно говорит:

- Молодцом, Костя. Мы тут с Крушининым чуть не поседели, слушая твой радиообмен с самолетами. А ближе к развязке сидели с ним, советовались… В общем, дали команду представлять твой экипаж к правительственным наградам. И еще…

Отработанным движением пальца он выщелкивает из пачки сигарету, пару раз крутит колесико зажигалки, жадно затягивается. И вместе с дымом выдыхает:

- По возвращению из командировки я хотел бы видеть тебя на должности своего заместителя. Так что буду ходатайствовать перед командованием о твоем повышении.

Мне хочется возразить: молод еще; маловато опыта. Но не успеваю и рта раскрыть.

- Не скромничай, - машет широкой ладонью майор, словно отгоняя назойливую муху. - Летаешь хорошо, соображаешь быстро. Решительный, исполнительный и с дисциплиной порядок. Одним словом, меня такой заместитель устроит. А через годик отправим тебя в академию. Ну что, согласен?

Вновь обнажив ряд зубов в улыбке и, не дожидаясь моего ответа, он поворачивается и устало бредет в сторону полкового КП. Я понимаю, что спорить и возражать бессмысленно; все вопросы начальством уже решены. 

- Ну, мля, растут люди! Как на пивных дрожжах растут! - возмущается Генка и шутливо наваливается сзади.

- Тебе в детстве говорили родители, что подслушивать не хорошо? - вяло отбиваюсь от приятеля.

- С тебя литр спирта, Костя!

- Почему не два? - плетусь я с ним в обнимку к модулям.

- Можно и два. А лучше три! Ты посчитай, сколько всего предстоит обмыть: твою победу над басмачами - раз, орден - два, повышение в должности - три!..

Наша дружеская перепалка длится минуты две - не дольше. Завидев идущих навстречу в радостном возбуждении летчиков моего звена, Генка хитро хмыкает и выдает:

- Ну что, сдаешься? Смотри, сколько народу тебя встречает! Тут, дружище, и тремя кубическими дециметрами не отделаешься.

Крыть нечем.

* * *

Смеркается. Летчики эскадрильи тесным кружком сидят в курилке у модуля.

Мне опять приходится отвечать на многочисленные вопросы и рассказывать товарищам о приключениях. Но теперь действия рассказа разворачиваются не в воздухе, а на земле. На том чертовом плоскогорье…

Ближе к финалу Генка сызнова «заводит старую пластинку», намекая на крайнюю необходимость отметить «победу русского оружия» и мое счастливое возвращение. Все вторят провокатору, и я сдаюсь. Но с условием, что отмечать будем в ближайшие выходные, ведь завтра нас ждет обычный будничный день…

Потом появляется выжатый как лимон комэск. Народ двигается и усаживается еще плотнее. Сергей Васильевич втискивается в образовавшееся пространство, нещадно дымит сигаретами, сыплет шутками. И внезапно, снова назначив меня ответственным «за рамки», разрешат усугубить «по пять капель» после невероятно тяжелого и нервного дня.

Довольные, мы быстренько перемещаемся в мою комнату.

Как и сутки назад кипят дружные приготовления: звенит посуда, резво стучит по доске нож, на сковородке шкворчит сало.

Комнату «оккупирует» аппетитный запах жареной картошки, и я вдруг с удивлением вспоминаю, что ничего не ел со вчерашнего дня…

Спустя час, хорошо поужинав и пропустив изрядную порцию разбавленного спирта, я молча сижу за столом. После того как дважды выпили за мое чудесное спасение, а третий по традиции за всех павших, настала очередь сослуживцев высказаться и поделиться впечатлениями.

Напротив меня сидит Володя Хорев; рядом с ним - Вася Чебунин с перевязанной головой. Несколько дней назад кто-то выстрелил в него из ракетницы - заряд угодил в голову над левым глазом. Особисты роют землю: выясняют обстоятельства, ищут кто стрелял. Василий полагает, что это произошло случайно или по пьянке. Но в любом случае, исполнитель вряд ли сознается. А Прохоров как всегда посмеивается и подкалывает: «Голова обвязана, кровь на рукаве…»

Слушая друзей вполуха, я думаю о своем. О событиях двух последних суток. О скором завершении нашей командировки. О долгожданном полуторамесячном отпуске. О встрече с родителями и о свадьбе с любимой Ириной, которой обещал непременно вернуться.

Думаю и все еще не понимаю, не верю: удастся ли мне сдержать обещание…

В эти часы до меня еще толком не доходит глубина произошедшего, и я не могу оценить чудовищного утомления. Спирт (а разбавлен он градусов до пятидесяти) не берет - голова по-прежнему соображает быстро. Нервное напряжение не покидает, потому и расслабиться не получалось…

Настоящее осознание тонкости того волоска, на котором дважды висел в течение пары дней, пришло позже - на вторые или третьи сутки после возвращения на базу. Примерно с неделю я не мог нормально заснуть и лишь под утро на час-другой забывался в настороженном чутком сне. А ночи напролет таращился в темный потолок и перебирал в голове немногие варианты того, что случилось бы со мной и штурманом, замешкайся мы на пару лишних секунд после поражения «Стингером». Или размышлял над шансами уцелеть, если бы душманы попали по нашей позиции первым или вторым залпом. Вероятно, сразу бы погиб. Или немногим позже расстался с жизнью в жутких мучениях высоко в горах, где изощренные до человеческих казней душманы посадили бы на кол, или содрали бы кожу. С этими делами у них обстояло просто…

Позже авиационные доктора долго пытали нас с Мешковым, исследуя физическое и психологическое состояние. И всякий раз недвусмысленно намекали на необходимость возвращения по болезни в Союз. Но мы с Валеркой отчаянно сопротивлялись. И победили. Дней через двадцать нас обоих допустили к полетам.


А пока я сижу рядом со своим другом Генкой, изредка поднимаю со всеми стакан, вливаю в себя алкоголь и думаю, думаю, думаю…

Генка частенько обнимает меня, тормошит - дескать, очнись, дружище! Все позади; выпей и хорошенько закуси.

В ответ я слабо улыбаюсь, киваю. И благодарю про себя однокашника за его заботу, внимание, доброту. И вообще за то, что он есть и не покидает в трудные минуты. При этом невольно вспоминаю наше первое знакомство в училище: дискотека в сызранском ДК железнодорожников; драка с местными «ништяками»… Меня зажимают в углу трое или четверо парней - все как на подбор: с фиксами, в олимпийках… Кажется, спасения не будет - отметелят за милую душу. И вдруг на помощь приходит незнакомый курсант небольшого росточка. Ворвавшись в самую гущу, неумело машет кулаками, но его неожиданного и дерзкого наскока достаточно, чтобы внести в ряды неприятеля сумятицу, а нам с ним присоединиться к общей массе ребят в военной форме…

Сижу за столом рядом с Генкой и думаю, думаю, думаю…

Если бы я тогда знал! Если бы какой-нибудь незримый оракул тихонько шепнул в тот вечер на ухо, что Генке осталось жить ровно два месяца!..

Четвертого июня 1987 года он вылетит в составе большой группы на поиск и уничтожение душманских караванов и не вернется. Ведущим пары он будет прикрывать высадку досмотровой группы. Душман из отряда боевого охранения каравана выпустит ракету из ПЗРК «Стингер» с близкого расстояния. Ракета взорвется под полом кабины, и экипаж погибнет мгновенно. Командир ведомого экипажа Шиткин, уходя от второй ракеты, резко бросит машину вниз и зацепит землю. От удара сорвет крыло и прицельную станцию, вырвет полкабины оператора вместе с ручкой управления. Но ведомый экипаж останется жив и даже сумеет посадить искалеченную «двадцатьчетверку».

Мне воочию предстояло увидеть страшные последствия той душманской атаки, так как именно наше звено поднимут по тревоге для прикрытия группы спасения. Навстречу нам пронесется мой однокашник Саня Хабаров и прокричит в эфир:

- Костя, Гену сбили! Я все расстрелял! Сейчас перезаряжу оружие и вернусь. Скорее на помощь!..

Над местом трагедии четыре вертолета моего звена встанут в круг, и четверть часа будут отчаянно молотить по «духам» из всех видов бортового оружия. Потом нас сменит звено штурмовиков Су-25, и банду мы в итоге уничтожим.

Но это, увы, уже не спасет моего друга.

Эх… если бы я тогда знал…

* * *

На моем восстановленном Ми-24 еще долго выполняли боевые задачи и наши экипажи, и летчики, прибывшие нам на замену.

Всех участников операции по сохранению и возвращению на базу поврежденного вертолета вскоре представили к правительственным наградам. Валерия Мешкова - к ордену «Красной Звезды». Майора Прохорова - к четвертой награде - ордену Ленина. Меня - к ордену «Красного Знамени».

Сергея Васильевича командование 40-й Армии намеривалось наградить золотой Звездой «Героя Советского Союза». Но, к огромному сожалению, наша эскадрилья понесла за год командировки слишком много потерь: из двадцати четырех экипажей восемь было сбито, из них четыре погибло.

Позже опыт нашей вынужденной посадки широко освещался руководством ВВС 40-й Армии и Армейской авиации. Приезжая в вертолетные части и соединения, полковник Григорьев частенько говаривал: «Вот в джелалабадском полку служит летчик Шипачев! Его двумя «Стингерами» сбили, а он благополучно сел, пришел к командиру полка и доложил по всей форме! А у вас что за бардак тут твориться?..»

Но я узнаю об этом гораздо позже - когда наши войска покинут Афганистан, и мы, встречаясь с друзьями, будем вспоминать былое.

И все ж таки опыт нашей вынужденной посадки пригодился. В конце того же злополучного апреля 1987 года в аналогичную передрягу угодит экипаж моего однокашника и друга Александра Хабарова. Заполучив в борт две ракеты «Стингер», он не растеряется и благополучно посадит вертолет на ближайшую площадку. Спустя пару дней его вертолет отремонтируют и перегонят на базу…

Но, полагаю, в тот критический и в высшей степени напряженный момент ему со штурманом было немного легче. Ведь после нашей с Валеркой эпопеи в подсознании у большинства пилотов наверняка поселилось твердое убеждение: «Мы можем выжить после атаки «Стингера» - Шипачев с Мешковым это доказали! Чем мы хуже их? Мы обязаны посадить машину и выжить!..»




 

Категория: Хроника пикирующего вертолета (избранное). Валерий Рощин |

Просмотров: 41
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:

"Сохраните только память о нас, и мы ничего не потеряем, уйдя из жизни…”







Поиск

Форма входа

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Copyright MyCorp © 2020 |