Четверг, 13.08.2020, 21:10 





Главная » Статьи » Штурмовик (избранное). А. М. Кошкин

5. ОПЕРАЦИЯ «ЯМАХА»
 



5. ОПЕРАЦИЯ «ЯМАХА»

 Способность летчика-штурмовика слаженно работать с пехотой — это важнейшее из боевых качеств пилота. Между прочим, в результате такого слаженного взаимодействия мне однажды импортный мотоцикл перепал, в качестве боевого трофея.

Дело было зимой, в районе Кандагара. Наземная разведка получила информацию, что душманы попытаются провести в Пакистан большой караван с опием — двенадцать тонн. А советские войска с наркоторговцами боролись очень жестко, не в пример американцам, которые сегодня афганских наркобаронов откровенно «крышуют» и публично это признают. Жалуются, что, если нажимать на наркомафию, афганские крестьяне совсем оголодают и поголовно запишутся в моджахеды. При нас, однако, местные крестьяне отчего-то не голодали, а выращивали кукурузу, чай, табак — и ничего, как-то обходились без опиумного мака, а если попадались на маке, отправлялись в тюрьму. Мы жгли эти посевы беспощадно и не боялись с аборигенами ссориться.

В общем, получаю я координаты цели, вылетаю на прикрытие. Основная задача ложится на наземные войска — десант атакует караван, сверху десант прикрывают «вертушки», а я над всеми ними один летаю в большой коробочке, смотрю, чтобы не случилось внезапного нападения на наши части, пока они по каравану работают. Летал я, летал, потом мне скучно стало — внизу ничего интересного не происходит, большую часть охраны каравана перестреляли, меньшую часть взяли в плен, и сейчас внизу идет разбор груза и сжигание опиума. Горит он плохо, процедура муторная, короче, тоска.

И решил я, пока горючее есть, слетать на разведку — нам разрешали вести вольную охоту, если позволяли боевая обстановка и погода. Полетел на юг, в пустыню Регистан.

Видимость была отличная от горизонта до горизонта, и я сразу свежую цель по курсу увидел. Снизился до пятисот метров, вижу, пылят четыре мотоцикла, удирают из последних сил к пакистанской границе.

Ага, думаю, попались, голубчики.

Передаю по рации координаты цели командиру спецназа, объясняю ситуацию — если ракетой сейчас по ним жахну, только кучка пепла останется. Командир ситуацию обдумывает, уточняет:

— От нас сколько километров?

— Не больше семи.

— Ты нас прикроешь?

— Минут пятнадцать гарантирую.

— Давай курс, мы вылетаем.

Указал я им курс, и полетели они одной «вертушкой» за мотоциклистами. Нагнали их через пару минут, дают очередь из пулемета, чтобы у моджахедов иллюзий не осталось, что это не за ними такая летучая команда явилась. Мотоциклисты понятливые оказались, остановились, машины свои бросили, побежали дальше пешком.

«Вертушка» садится рядом, я кричу в рацию:

— Чур, один мой!

— Согласен, заработал, — соглашается командир.

Такие вопросы всегда решаются честно, потому что, если кто мухлевать начнет, с ним больше дела иметь никто не будет. Я ведь мог десантуре ничего не сообщать, просто завалить всех душманов одной ракетой, и привет.

Выяснилось, что машины абсолютно новые были, их даже в караване везли на верблюдах, чтобы не портить покрышки. А когда начался бой, четверо самых догадливых душманов отцепили машины и рванули в сторону пустыни.

В общем, перетащила пехота мотоциклы в «вертушку», я сверху помаячил, чтобы ребят никто не беспокоил, потом полетели по базам — у меня уже горючее кончалось.

Вернулся я на аэродром, сижу в штабе ДШБ, выслушиваю задачи на следующий день. Тут меня на летное поле вызывают — десантура прилетела, с подарочком.

Выходит из вертолета командир батальона спецназа ГРУ, рот до ушей, кричит мне:

— Ты первый выбирай, мы потом.

Я заглядываю в «вертушку», а там четыре новеньких «Ямахи» — в Союзе в те времена таких машин отродясь не водилось, я их даже на картинках ни разу не видел.

Полазал, посмотрел, выбрал красненький. Потом пошли оформлять передачу, бюрократию разводить — мотоцикл я по акту получил и потом до конца службы в Кандагаре каждый день на нем в штаб ДШБ ездил. Очень удобно это оказалось — раньше приходилось попутки ловить или, что чаще, пешком шесть километров топать.

А потом, когда пришло время мне возвращаться в Союз, я этот мотоцикл также по акту передал следующему летчику, что пришел на мое место. С собой трофеи брать запрещалось — мы же не мародеры какие-нибудь, не за мотоциклы воюем. Так что из вещей у меня на память об Афгане остались только наградные часы — вручили за удачную операцию, где тоже внимательность к деталям пригодилась.

Дело было возле пакистанской границы. Там не горы, как вокруг Баграма, а такие небольшие горушки в полупустыне, т. е. местность просматривается хорошо и работать по ней вроде бы удобно. Но вот какая незадача — разведка дает координаты цели, какого-то огромного склада вооружений, который якобы построен на нашей территории, а наши штурмовики туда в который раз прилетают и ничего не находят. До скандала доходило — пехота грозится марш-бросок к складу организовать, чтобы доказать, что он там есть, а авиация фотографии предъявляет, где ничего, кроме пыли и оврагов, не видно.

В конце концов в штабе решили еще один разведывательный полет организовать, потому что наземную операцию проводить в том районе было рискованно — слишком близко к границе с Пакистаном, одним складом дело бы не ограничилось, полноценная война бы началась.

Полетели мы парой — я да комэска. Я шел ведущим, поэтому на меня возлагалась задача этот чертов склад отыскать. Вышел в заданный квадрат, снизился до предельно малой, но ничего интересного не вижу — пустыня, она и есть пустыня.

Поднялся повыше, стал высматривать дорожки и тропинки. И точно, увидел сверху несколько тропинок, которые почему-то сходились в одной ничем не примечательной точке — просто холмик какой-то невзрачный, и всё.

Ага, думаю, попались, голубчики. Командую ведомому и иду в атаку. Причем, что интересно, — я себе подвесил самый легкий боеприпас, восемь стокилограммовых бомб. Мы же на разведку летели, а не воевать. И вот эти легкие бомбы я укладываю в цель, положил первые четыре, выхожу из атаки, а комэска по рации мне кричит удивленно:

— Саша, ты что, тяжелые брал?! Смотри, что внизу творится!

А внизу и впрямь творится что-то ужасное — земля вспучивается огромными пузырями, каждый пузырь заканчивает взрывом с выбросом дыма и пламени, какие-то мрачные дыры в земле обнажаются, а в этих дырах огонь клокочет. В общем, сущий ад на земле.

Оказалось, нашел я тот самый склад — моджахеды его под землей целый год строили и думали, что здорово спрятались. А вот хрен вам!

Отбомбился я вторым заходом, хотя это уже лишнее было — ничего целого или живого на том участке не осталось и после первого удара. Ведомый фотоснимки сделал, и вернулись мы довольные на базу, где мне сразу, без долгих предисловий, вручили награду за удачную атаку — командирские часы. И для меня эти часы дороже, чем для некоторых — боевые ордена.

А вот самую первую свою цель в Афганистане я просмотрел, перепутал — первый и последний раз в своей жизни.

Дело было в сентябре 1985 года, нас накануне только-только прогонял Руцкой над горами Азербайджана, по 4–5 вылетов в день делали. В результате из летного училища мы вышли с третьим классом, а после интенсивной учебы «по Руцкому» сразу получили второй класс, воевать уже можно. И вот пришел за нами «Ил-76», и полетели мы на границу с Афганистаном, на аэродром города Коканд. Там и переночевали — кто в самолете, кто прямо на летном поле. Утром построение и таможенный контроль — тоже прямо на поле. То есть вдоль нашего строя идут пограничники и просят открыть парашютную сумку, баул или чемодан — у кого что.

Сильно не придирались, но, когда дошли до чемодана Сережи Ситникова, немного удивились. Он в чемодан упаковал тридцать бутылок водки, а сверху стыдливо прикрыл бутылки носками. Но носков было намного меньше, всего две пары, поэтому водку, конечно, увидели.

Водку все везли, пару-другую бутылок, но, чтоб полтора ящика — это только Сережа додумался.

Командир за него вступился, говорит пограничникам:

— Он не торговать едет, а воевать. Водка у него для собственного употребления. Командировка на год у человека, чего тут непонятного?

Погранцы уточняют:

— А он точно сам все выпьет?

— Точно!

— Ну тогда ладно, везите.

Тут как раз на аэродром сел Ан-12, четырехмоторный транспортник. Мы в грузовой отсек забрались, разместились кто где смог, полетели. А салон негерметичный, плюс кое-кто позволил себе выпить, особенно техники — им завтра не летать, можно было расслабиться.

И вот один такой очень расслабленный техник вдруг встает посреди отсека и говорит, что ему сильно душно стало, поэтому надо срочно открыть грузовой люк и проветрить помещение.

Причем здоровый такой техник попался — пока он к люку шел, его многие остановить пытались, но он справлялся, пока Витя Пидорино (это, между прочим, его настоящая фамилия, хохол он) не вломил ему с обеих рук по башке. Потом техник до самой посадки спал в носовой части, подальше от люка, типа, проветривался, а когда очухался, уверял, что ничего не помнит.

Может, и так — от недостатка кислорода запросто мозги выключаются.

Сели мы в Баграме, поднялась рампа, и такой горячий воздух в отсек пошел, что всем сразу стало ясно — наша северная родина далеко, а южный враг рядом.

Очень меня поразил вид аэродрома: суета такая, как в кино. В пыльном горячем воздухе самолеты роятся, как мухи, за взлетной полосой всякая военная техника шныряет туда-сюда, причем, кроме привычных БТР и БМП, какие-то необычные машины проезжают, а, главное, все вокруг, даже люди, какого-то странного желто-коричневого цвета.

И вот встретили нас местные штурмовики, в тот же день сделали взлет-посадку, назавтра они улетели, а я уже получил первое боевое задание — уничтожить небольшую крепость в Черных горах. Согласно данным разведки, в этой крепости у душманов склад оружия был и еще нечто вроде гостиницы, т. е. отдыхали они там.

Перед полетом глянул, конечно, карту, но подробно не стал операцию расписывать — решил, что задание легкое.

Больше никогда я такой ошибки себе не позволял — всегда перед полетом тщательно обдумывал не только заход на цель, но и все возможные способы ухода, так, чтобы и мое появление над целью, и уход от цели были бы для душманских расчетов ПВО абсолютной неожиданностью.

А тут прилетел я в заданный квадрат, вроде вижу, вот она, цель — крепость. Очень характерная у нее конфигурация, звездочкой. Захожу в атаку, кладу сразу две бомбы по 400 кило, прохожу вторым заходом, отрабатываю пушками, фиксирую уничтожение цели. Ничего от этой крепости не осталось, кроме кучки песка и камней.

Докладываю по рации о выполнении задания, получаю приказ возвращаться на базу.

И только на базе, спустя несколько часов, вдруг выясняется, что я уничтожил не ту цель. Я сам в штабе рассказал, что отработал чуть восточнее, и мне на карте показали, где. Думал, ошибка разведчиков, ан нет. Моя крепость тоже была похожей конфигурации, звездочкой, но вдвое меньше по размерам и располагалась всего в паре километров от той, что я снес. Я снес большую, а надо было выносить маленькую.

Очень я тогда переживал. Ночь не спал, ворочался, все думал, как же можно было так глупо ошибиться. Не давала покоя мысль, что я по мирным отработал. Дескать, спали себе утром мирные афганские крестьяне, а тут прилетаю я, весь такой красивый, с красными звездочками, и жестоко убиваю их целыми семьями. А они все кричат от ожогов, плачут над трупами, дети зовут маму, а мама лежит мертвая, на куски разорванная…

Утром прихожу в штаб морально убитый, не понимаю, как жить после такой ошибки, а мне говорят:

— Товарищ Кошкин, успокойтесь уже. В большой крепости тоже душманы сидели, просто мы не рискнули вас туда посылать — там ПВО имелась, а вы же у нас еще необстрелянный, пожалели вас. Решили не рисковать, послали на простую цель, рядышком. Вы, конечно, в следующий раз работайте строго по указанным на карте целям, но сейчас не переживайте так — мирных афганцев в этом ущелье отродясь не водилось, это уже несколько лет зона сплошных боевых действий.

И вот с тех пор я зарок себе дал — готовить любой вылет самым тщательным образом, чтобы отвечать за любое свое действие по-взрослому. И никогда больше я этот зарок не нарушал.


От советского информбюро

ДЕСАНТ НА КАРАВАННОЙ ТРОПЕ 

Уже десять часов мы лежали на горячих камнях и за это время, наверное, прокляли «духов» и жару на всю оставшуюся жизнь. Здесь, на горе, было как в адовой духовке: камни жгли сквозь одежду, пыль забивалась в рот. Два дня назад забросили нас вертолетом в раскаленные голые горы с заданием — проникнуть в тыл душманов и уничтожить караван с оружием. Это все равно, что сунуть голову в пасть крокодилу и попытаться вытащить ее назад. Риск смертельный. Можно напороться на засаду, на минное поле. Наконец, выдать себя. Поэтому-то на дневке забиваемся в щели и лежим там до темноты, обливаясь потом, не разводя огонь: по запаху и дыму могут вычислить всю группу. Нельзя вставать, говорить: вокруг вотчина душманов. Группу ищут. Не успеешь дожевать кашу, как всех порежут очередями…

Мы заняли оборону и стали ждать. Напряжение с каждой минутой возрастало. Ощущение было такое, словно к тебе подключили электричество и забыли выключить рубильник. Под впечатлением рассказов очевидцев, после посещения госпиталей внутри что-то натянулось и уже не отпускало до последнего дня: не наступить бы на мину, не попасть бы снайперу на мушку, не подорваться на фугасе… Возможно, лишь у новичков такие мысли. Но ведь каждый проходит через это. Каждому знакомо ощущение, когда вдруг засосет под ложечкой. Хотя на вид они все бравые ребята, которым вроде неведомо чувство страха. Просто они успели понюхать пороха, побывать под обстрелом, в них стреляли, и они целились в кого-то. И сколько бы тебе ни рассказывали о том, какие чувства переживают во время боя, но, пока сам не подышишь пылью, поднятой от разрывов реактивных снарядов, не увидишь, как перед тобой взвиваются фонтанчики песка от пуль, — лишний раз головы не поднимешь. Просто не сможешь…

Машины шли без огней, поднимая клубы пыли. Первым по дороге несся мотоциклист — дозор. За ним «Тойота», еще дальше — метрах в двухстах — «Симург». Машины шли, покачиваясь, словно катера на волнах. В них обычно по 10–15 человек охраны. Примерно через две минуты они вышли на участок дороги, который полностью покрывался огнем. И земное время для тех, кто был на дороге, по сути, остановилось. Они были обречены. Шансов у них почти не осталось.

Я же вспомнил, как в Кундузе во время разговора с пленными «духами» среди прочих вопросов задал и такой:

— Что бы сделали со мной, если бы захватили в плен?

Им перевели.

— Вас бы не убили. Пленников продаем и на эти деньги покупаем оружие.

— За сколько бы меня продали?

Они пошептались.

— За три миллиона афгани, — сказал один из них.

— А это много — три миллиона?

— Стоимость трех десятков автоматов.

Впрочем, прейскурант на человеческие души у них всегда в уме. За жизнь летчика — миллион афгани. Полковник стоит восемьсот тысяч, подполковник — на триста тысяч меньше. Капитан — двести, лейтенант — сто тысяч.

Длинная очередь командира — сигнал. И началось. Шквал огня. Осколками от мин направленного действия вышибло лобовое стекло у «Тойоты». Водитель и сидевший рядом с ним погибли, видно, мгновенно. «Тойота» врезалась в придорожные дюны. Пять, шесть «духов» все же выскочили из машины. Песок вокруг беглецов тут же закипел от пуль. Они не сделали и пяти шагов. Все оглохли от бешеной стрельбы.

Из раскалившихся стволов шел дым. Было даже слышно, как в моторах у растерзанных машин что-то щелкало, шипело. Всего несколько минут… Страшное время.

Конечно, тот, кто едет в караванах, никак, увы, не рассчитывает, что с ним расправятся вот так, за пять — десять минут. Охранники обучены прекрасно, могут с ходу положить пулю точно в ухо. Смерти не боятся, в плен не сдаются, если шансов вырваться не остается — подрывают себя. Дать таким опомниться — себя обречь. А было и такое. Поэтому — огня! Огня! Огня!.. Обычно бой длится по два, три часа. В этот раз — повезло. Машины были разбиты, иссечены пулями. Вокруг пробоин краска облупилась. В машине обнаружили еще троих. Никто из охранников, судя по автоматам, не успел разрядить магазин. В кузове «Тойоты» были ящики, в них — автоматы совсем новые, еще в смазке. «Симург» выглядел так, будто в нем специально кто-то насверлил сотни дырок. Вырежи лист металла — готовое сито. Беда, которую нес его смертоносный груз, обернулась против самих бандитов.

«Известия» от 18 сентября 1986 г. Кабул — Кандагар, специальный корреспондент «Известий» Владимир Щербань


6. ВЫЖИВАНИЕ

Весна 1987-го стала в нашей войне переломной — с одной стороны, в Союзе неожиданно, как по команде, началось какое-то громогласное нытье среди записных проамериканских политиков о том, что нам надо из Афганистана уходить, что «это все было напрасно» и что «Советам никогда не победить отважных борцов за независимость». Это притом, что мы к тому времени «духов» прижали так, что они днем лишний раз выдохнуть боялись, только по ночам кое-где безобразничали. И вот эту ситуацию, как я понимаю, начали менять сразу по двум направлениям — в политическом («пора уходить») и военном.

В Афганистан из США плотным потоком пошли переносные ракетные комплексы, «Стингеры», такие новомодные штучки, о которых раньше даже в специальной литературе слышно не было. Обычно душманы использовали поступавшие из арабских стран наши родные, советские ракетные комплексы «Стрела-2М». Еще через соседний Пакистан душманам приходили американские «Ред Ай» и английские «Блоупайп», но они были слишком сложные и тяжелые, больше 20 килограммов. А вот потом появились «Стингеры», обладавшие массой преимуществ, — во-первых, их головка самонаведения умела отличать тепловые ловушки от двигателя самолета, а во-вторых, у них боевая часть имела втрое больший вес взрывчатки, чем у предшественников.

Если год назад, в 1986 году, «духи», как в комиксах, с этими «Стингерами» обращаться настолько не умели, что действительно в обратную сторону ракеты выпускали или просто наугад палили в небо, то к весне ситуация кардинально изменилась. В специальных лагерях на территории Пакистана американцы выдрессировали несколько сотен операторов, которые научились пользоваться этой техникой так, что за три месяца весны 1987 года афганские и советские ВВС в общей сложности потеряли два десятка самолетов сразу.

«Потолок» у «Стингеров» был около четырех километров, так что мы получили категорический приказ не работать ниже 4,5 км. Но с такой высоты отработать цель непросто — это такой опыт нужен, который не у каждого штурмовика есть. У меня такой опыт был, я к тому времени налетал четыре сотни только боевых вылетов, но я работал в Афганистане больше года, а обычно летчики через этот период сменялись, и на их место приходили молодые, необстрелянные. А боевой летчик без опыта — это ноль, пустое место. Такой и задачу не выполнит, цель не поразит и сам погибнет.

В общем, тяжело стало работать — целые районы Афганистана закрыли для полетов, потому что душманы с переносными ракетными комплексами научились высоко в горы залезать, и таким образом «потолок» зоны поражения «Стингером» поднялся до 6–8 километров. Операторы ПЗРК у душманов отлично экипированы были — специальные термокостюмы надевали, саморазогревающиеся консервы жрали, рации мощные использовали. В такой ситуации даже опытный штурмовик не сможет нормально работать, потому что риск превышает все разумные пределы — как бы ты накануне операции ни придумывал неожиданные пути отхода, при массовом и грамотном применении ПЗРК подбит будешь наверняка.

У нас на основной базе в Кандагаре тоже стали работать иначе — взлет и посадку проводили по таким резким траекториям, что летчики стали получать баротравмы. Буквально плевра в легких у некоторых летчиков отслаивалась, дышать потом на земле больно было. А если садишься плавно, без пикирования, есть реальный шанс схлопотать ракету из «зеленки» ближайших холмов. Конечно, аэродром охраняется, но посты охраны не сплошные, «духи» по ночам проскакивали в разрывы, залегали в засады и ждали своего часа. Лежит такой умник в камуфляже и с уже нацеленной ракетой на плече, не шевелится — как его увидишь? Оставалось только взлет-посадку совершать по самым крутым глиссадам, какие только позволяла конструкция самолета и собственное здоровье.

А еще «духи» принялись минировать подходы к аэродрому и дороги вокруг. Причем наши саперы тоже минировали все вокруг, так что, когда я видел на летном поле афганских мальчишек, прибегавших к нашим солдатикам менять всякое барахло, очень удивлялся — как они просачивались? У нас профессиональные саперы зачастую подрывались, а эти пацаны туда-сюда невредимыми бегали, как заговоренные.

А еще нас стали по ночам обстреливать стомиллиметровыми ракетами. Не часто, но регулярно — раз в неделю обязательно что-то прилетит. Стреляли душманы крайне неточно, наугад, но все равно это было неприятно. Однажды все-таки попали в наш жилой модуль — ночью, часа в три. Я спал, разумеется, — и вдруг грохот, стекла разбиваются, а над моей кроватью осколок ракеты торчит. Я, конечно, проснулся, посмотрел в дырку — этот осколок четыре стены модуля прошил, прежде чем ко мне явился.

Все на пол попадали, лежим с пистолетами в руках, смотрим друг на друга, а что делать дальше, неясно. Лежать скучно стало, пополз на карачках к выходу. Там дежурный обозначился, тоже на карачках. Спрашиваю его, как дела. Он говорит, что ракета попала в угол нашего модуля, но пока неясно, что с потерями среди личного состава. Тут еще пара ракет прилетела, но не к нам в модуль, а просто на территории разорвалась.

Встали на ноги, пошли искать дневального. Нашли его в углу — сидит там себе тихонечко и мычит почти неслышно. Осмотрели — вроде цел. Спрашиваю его, как дела, отвечает как живой, только очень сильно заикается. Успокоили его, чайник поставили, чаю попили.

Тут и обстрел прекратился, и мы пошли спать.

А вот в другой раз хорошо прилетело не к нам, а в женский модуль. Летчиков всегда официантки обслуживают, этой традиции больше ста лет. И вот в модуль к работникам столовой прилетела ракета, причем так неудачно, что осколком зацепило повариху — ей буквально челюсть выворотило, очень тяжелое ранение, пришлось в Союз отправлять.

Еще ракета однажды попала в штаб бригады, но никого не задело.

Конечно, толку от таких обстрелов было немного, но в психологическом плане они на людей воздействовали — непросто ежедневно ложиться спать, понимая, что в любой момент к тебе в кровать может ракета прилететь. Но никто особо не жаловался, все понимали, что на войне иначе и быть не может.


От советского информбюро

ПРОВОКАЦИЯ НА ГРАНИЦЕ

Вечером 8 марта афганские душманы обстреляли ракетными снарядами районный центр Пяндж, расположенный близ границы СССР с ДРА на территории Советского Таджикистана. Погиб один человек, двое ранены, в том числе ребенок.

Возмездие последовало неотвратимо. В бой с бандами вступили подразделения афганской армии и подразделения ограниченного контингента советских войск в ДРА. Мы прилетели в пограничную провинцию Кундуз на операцию по разгрому банд.

Склонившись над картой, подполковник В. Боровой очертил район, где развивались события.

— Установлено, что акт терроризма против мирных советских людей совершила специальная группа обстрела, сформированная по прямому указанию Гульбеддина Хекматиара, одного из главарей контрреволюции, окопавшегося в Пакистане. Отряд террористов выдвинулся из зоны, контролируемой бандитами, на местность, прилегающую к центру приграничной афганской волости — кишлаку Имамсахиб. Впереди шла группа обеспечения — около сотни душманов. За ними — столько же «специалистов» с ракетными снарядами и безоткатным орудием. Последней следовала группа прикрытия — человек пятьдесят. С расстояния примерно в два-три километра от советской границы бандиты успели сделать два пуска реактивных снарядов и восемь выстрелов из безоткатного орудия. Тут же их накрыли ответным огнем. Душманы ушли, унося убитых. При отходе из приграничья их обстреляло местное афганское население.

Момент для провокации, заметим, был выбран не случайно. Праздничный вечер 8 Марта в советском пограничном поселке отмечали, как и повсюду в стране. Расчет бандитов был поистине злодейским — превратить праздник в трагедию, продемонстрировать уязвимость советской границы. Акт международного терроризма носил откровенно политический характер. Его инициаторы ставили целью сорвать процесс национального примирения в ДРА.

«Правда» от 2 апреля 1986 г., соб. корр. В. Окулов. Кабул — Кундуз


Первый боевой опыт

В 1983 году я окончил училище. Нам повезло, хоть мы и попали в «дыру», в город Арцыз, но все равно очень удачно — там работали на самолетах Су-25, которые вовсю уже летали в Афганистане.

Первая партия лётчиков из нашего полка сразу начала готовиться для работы в Афганистане. Мы были следующими.

В начале 1985 года командиром полка пришел к нам Александр Владимирович Руцкой, который начал готовить полк к боевым действиям в соответствии с требованиями боевых уставов. Мы начали летать очень много, по 5 смен в неделю, что потом дало свои результаты уже в Афганистане. Там наш полк потерял только одного лётчика (пропал без вести), а за один год выполнил 24500 боевых вылетов.

К большому сожалению, из первой партии не вернулись домой четыре человека.


На войне надо обманывать

Один небольшой эпизод из декабря 1985 года, который тоже врезался в память, — дуэль с зенитной пушкой. В одной из наземных операций нашим десантникам не давали возможности высадиться в хорошо укрепленном районе Черных гор. Авианаводчик вывел наше звено на эту зенитку. Я увидел, откуда она стреляла, и попросил командира звена Цыбина разрешения на удар. Вышел на боевой курс с углом пикирования примерно 35 градусов и начал прицеливание. У меня еще не подошла высота для пуска ракет, а это примерно высота над целью 500–800 метров, а этот гад начал в меня стрелять раньше. Я первый раз увидел как летят малиновые шары точно в лоб, понятно, что это какие-то 3–4 секунды до начала стрельбы, но кажется, что очень долго. Я выдержал, я видел яркие вспышки в прицеле, и что-то очень быстро летело мимо меня, потом нажимаю «огонь» и вижу, как мои ракеты очень плотно попадают в ЗУ. В следующую секунду радостный крик в эфире авианаводчика: «Прямое попадание, сверли дырку на кителе!» После атаки мне тоже радостно, не то что до атаки и на пикировании — тогда было реально страшно.


Первые боевые ночные полеты

В июле 1986 года командованием 40-й армии было принято решение о проведении крупномасштабной операции по уничтожению вооруженных формирований в «зеленке» южнее Кандагара. Наша эскадрилья ежедневно выполняла по 30–40 боевых вылетов на бомбо-штурмовые удары по позициям боевиков.

Однако почему-то операция затянулась, войска начали нести большие потери, потом выяснили, что «духи» постоянно подтягивают новую живую силу и боеприпасы. Вспоминаю тот день, когда нам задачу ставил сам легендарный генерал армии Варенников. Он приказал штурмовикам к утру следующего дня заминировать 12 дорог, по которым «духи» подвозят боеприпасы и людей. На тот период в эскадрилье на минирование летали только два лётчика, я и Приходько, вот комэска Комаров и приказал мне готовиться на минирование.

Минирование с самолёта при применении КМГУ (контейнер малогабаритных грузов универсальный) выполняется в горизонтальном полёте с постоянной скоростью 550–700 км/ч и с высоты 200–400 м над целью. Т. е. это очень удобная позиция для зенитчиков по уничтожению воздушных целей, просто как учебное пособие.

Лётчику, чтобы положить на дорогу или тропу мины, необходимо лететь прямолинейно 6–12 секунд, потом развернуться и по соседней тропе сделать то же самое, и так 12 раз. Я начал понимать, что на каком-то из очередных заходов на минирование меня снимут, как охотник утку.

Начал думать, как выполнить приказ и остаться целым. Пришла в голову мысль: а что, если сделать это ночью, выполняя минирование под светящимися авиабомбами? Взял учебники по боевому применению, думал там вычитаю, но ничего подобного там не нашел, а мысль уже не выходит из головы.

Посоветовался со своим другом, начальником штаба Рустемом Загретдиновым.

Он в принципе мою идею поддержал, пошел к комэска, рассказал ему, что, если сам мне подсветит САБми, я выполню задачу чётко и в срок. Объяснил, что «духи» будут ослеплены, и им видно будет только факелы от бомб, а самолёт не видно будет. Комаров вначале сильно сомневался, что так можно в горно-пустынной местности выполнить задачу — ведь это чревато столкновением самолёта с землёй или с каким-нибудь препятствием. Но потом он согласился с моими доводами, что это все-таки предгорье, перед рекой Аргандаб, там не такие высокие горы.

Я все рассчитал: когда Рустему нужно повесить САБы, и сколько времени они горят (примерно бомба светит 6–7 минут). То есть мне на два захода хватает первой серии светящихся бомб, так в одном вылете я минировал четыре дороги.

Интересно было видеть, когда я выходил на боевой курс — «духи» стреляют по факелам так яростно, что аж небо от трассеров светится, а меня не видят. Хотя по звуку понимают, что рядом самолет летает на малой высоте, но прицелиться так и не смогли. Конечно, и я попотел: нужно было не столкнуться с землей, найти дороги, которые минируются, и на всякий случай не попасть под огонь средств ПВО. Наобум «духи» даже пустили ракету, но она ушла на факел бомбы.

Вот с этого момента я постоянно вызывался выполнять ночное минирование, если ставилась такая задача. На основании этих боевых вылетов в наставление по боевому применению Су-25 была вписана страница для обучения лётчиков минированию ночью. Впрочем, я не помню, чтобы кто-то потом на практике повторял это достаточно рискованное занятие.


Просто работа

Кандагар, начало 1986 года. «Афганцы» знают, что, несмотря на вечно солнечное небо Афганистана, в эту пору там может быть даже плохая погода (можно поймать минимум погоды).

Севернее от Кандагара рота ДШБ попадает в засаду, фактически в окружение. Погода как раз плохая, облачность 6–8 баллов с нижним краем 400–500 метров, цепляет горы. Десантура вызвала авиацию, первыми пошли «вертушки» Ми-24. Только влезли они в ущелье, тут же одну «вертушку» сбили, вызвали «Грачей».

Полетел я с Комаровым, пришли в район, земля между облаками мелькает, в этих условиях нужно ещё и цель найти, авианаводчик начал давать координаты, но просит работать осторожнее, рядом наши бойцы.

В то же время и медлить нельзя, наводчик говорит, что обстановка никудышная — много убитых и раненых, просит помочь, чем можем.

Начали работать, вроде дело пошло, в один из заходов наводит на цель, только снова предупреждает, что совсем рядом наши. Я на свой страх и риск выполнил очередь из пушки по заданным координатам, точно попал, авианаводчик кричит, что «точно в копеечку».

К вечеру мы выполнили по четыре боевых вылета, и войска вышли из окружения. Через несколько дней комбат из ДШБ познакомился с нами, и мы с ним поехали в госпиталь. Комбат подвел меня к раненому бойцу, который нас благодарил за спасение. Вот как он описывал сложившуюся ситуацию: его ранило, и он не мог двигаться. Видел, как 3 «духа» ползут к нему, и были они на расстоянии метров 20–30 от него. В этот момент сверху прошла очередь из снарядов по месту, где были «духи». Бойца, правда, тоже контузило, но «духи» погибли на месте, а его подобрали свои.

Мне также много довелось летать ночью на свободную охоту. Нам давали район, ограниченный координатами, который полностью контролировался «духами», и там можно было уничтожать все движущиеся автомобили, а так как действовал комендантский час, то после 10 часов вечера передвигались только «духи».

В начале 1986 года «духи» в открытую через границу из Пакистана ездили туда-сюда, оружие и живую силу возили свободно, пока я не начал их ночью расстреливать. Потом ещё другие летчики подключились, и так мы за месяц отучили «духов» внаглую кататься. Осторожнее стали, даже ночные посты выставляли, которые по звуку самолета зажигали костры. Причём интересный огонь: какой-то почти малиновый свет, ближе подлетаешь, он гаснет, и гаснут фары у машин.

Работали мы в основном только ракетами и из пушки, немного приходилось рисковать — в горах пикировать ночью, довольно низко снижаешься, а внизу не видно ни зги.

* * *

У меня ранее такой случай был в Афганистане в 1985 году. Звено вел сам командир полка А. В. Руцкой, а я был ведущий второй пары. Уничтожить нужно было пещеру с «духами», и А. В. Руцкой повесил себе две большие управляемые ракеты, чтобы во вход в пещеру попасть, а у нас было обычное, но тоже тяжелое вооружение.

Прилетели в район Северный Пандшер, начали строить маневр для атаки. Но там была проблема — Руцкой не мог своими ракетами отработать издали, кривое ущелье, цель не видно. Он приказал своему ведомому, чтобы тот отработал по цели, а сам сказал, что ракеты пускать не будет.

Смотрим, ведомый заходит на цель, сразу и не поймешь туда или не туда, пускает две большие неуправляемые ракеты С-24, и, бляха-муха, они попадают в «молоко» — от цели километра полтора.

Руцкой ему всеми литературными и нелитературными выражениями высказал все, что про него думал, потом обратился ко мне и приказал обозначить цель.

Я и обозначил, но у меня только 500-кг бомбы были. Вот я их и загнал точно во вход в пещеру, попутно все завалил там на фиг. Выражений было не меньше в мой адрес — Руцкой крикнул: «Ты бы еще атомную бомбу для обозначения цели сбросил».

Правда, когда прилетели на базу, похвалил и, как положено командиру, похлопал по плечу, а это дорогого стоит. Редкое по удаче попадание тогда получилось — если ракетой не попадают, а бомбой точно накрывают цель.




 

Категория: Штурмовик (избранное). А. М. Кошкин |

Просмотров: 27
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:

"Сохраните только память о нас, и мы ничего не потеряем, уйдя из жизни…”







Поиск

Форма входа

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Copyright MyCorp © 2020 |