Четверг, 13.08.2020, 19:58 





Главная » Статьи » Жизнь и смерть сержанта Шеломова. Андрей Житков

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ - II
 



«Здравствуй милая моя, дорогая мамочка!

В прошлом письме я писал тебе, что буду служить где-то под Ашхабадом. Так оно и получилось. Нас долго продержали на пересыльном пункте за городом, а потом разбросали по частям ТуркВО. Мы с Вовкой оказалась в одном взводе. Кстати, многие из нашей учебки попали в эту часть.

Я пока еще не со всеми ребятами познакомился. Могу сказать только, что наш взвод похож на интернациональную бригаду: есть казахи, узбеки, таджики, белорусы, украинцы, татары. Ребята вроде ничего. К нам, во всяком случае, отнеслись по-человечески, понимают, что трудно сразу же после учебки командовать отделением, поэтому слушаются. Они говорят, что мы будем заниматься хозяйственными делами, больше в командировках, чем на учениях. Зато будет о чем рассказать, а то некоторые всю службу сидят где-нибудь в хлеборезке или каптерке и рады, а сами ничего не видели, кроме буханок и парадок.

Так вот, во время командировок и учений я писать не буду, некогда. Получать письма будешь реже, зато писать буду чаще, обещаю.

Кормят здесь очень прилично: на завтрак дают кофе со сгущенкой, а вечером, как и везде — рыбные консервы. К жаре потихоньку привыкаю, стараюсь поменьше пить, чтобы не потеть. Одно плохо — спать охота, как в учебке. Видимо, не суждено солдату выспаться за два года службы.

Ну ладно, буду закругляться, а то нам сегодня в наряд заступать, надо подготовиться. Адрес я тебе на конверте указал. Пиши, как дела, какие новости, что слышно о Сергее Палыче.

Целую, твой сын Дима».


— Руки вперед! Пальцы раздвинуть! У тебя что, палец не сгибается? Так, этого вычеркни из списка, с такими гнойниками его близко к кухне подпускать нельзя! Ты когда последний раз ногти стриг? Что? Не помнишь? А ну, убежал отсюда, чтоб через минуту все ногти под корень! Ножниц нет? Обгрызай! Эй, кто там, Исхаков, принеси этому ублюдку ножницы да смотри, чтобы не замылил. Среди наряда больные есть? Кто не сможет службу нести? Нет. Прекрасно, тогда слушайте сюда: в залах чтоб все сияло, столы обрабатывать только с хлорным раствором, на полу — ни пылинки, ни соринки, все отходы сбрасывать в дальнюю яму, если повара будут заставлять рубить мясо, мыть котлы или еще что-нибудь, сразу же ко мне, я им устрою Варфоломеевскую ночь! Если будете плохо работать, через сутки еще раз пойдете в наряд. Ясно?

— Так точно, — грянуло нестройно.

Лейтенант-медик — рыжий очкарик, сам приехавший сюда три недели назад, в новенькой неушитой «хэбэшке», очень хочет казаться грозным, но никто его не боится, а только все посмеиваются про себя: «Учи, учи козла капусту есть». Митя, глядя на других, тоже перестает бояться. В учебке ему частенько приходилось ходить на кухню. «Дело знакомое. Сейчас на развод, потом наряд принимать, а после ужина работай хоть до утра, всего не переделаешь. В учебке они спали часа по два. Интересно, сколько здесь удастся? Хорошо хоть посуду мыть не надо и полы тоже — плеснул водички, и все!»


В столовой полным ходом шло приготовление ужина. С воем вырывалось из форсунок тугое пламя, котлы дымились, громко переругивались повара, старый наряд чижиков на последнем вздохе таскал ноги в тяжелых ботинках. За одним из столов сидели те, кому по сроку службы работать было не положено. Они пили чай и курили.

Горов, назначенный помощником дежурного по столовой, подозвал одного из них. Началась приемка. Плохо то, другое, третье, десятое. Ползающие чижики спешили на окрики, убирали, мыли, мели, выносили. Появился и дежурный по столовой — толстый прапорщик из оркестра. Судя по приветственным похлопываниям по плечу, они с Горовым ходили в наряд не первый раз и понимали друг друга с полуслова.

Толстый прапорщик подошел к столу, где сидели молодые, готовые наброситься на работу, сделать ее поскорей и пойти спать. «После ужина получите продукты на утро, и я вас оставлю, а вы смотрите, слушайте помощника, и чтоб к утру все блестело», — прапорщик слегка задыхался и краснел.

Со склада, вкопанного в землю по крышу на отшибе у забора, они получили продукты. Пока несли, Горов в темноте успел выковырять из ящиков и зашвырнуть в канавку у столовой по паре банок сгущенки и тушенки. В хлеборезке, где запирались на ночь продукты, прапорщик распечатал ящик со сгущенкой. «Сейчас пересчитает!» — мелькнуло у Мити, но прапорщик считать не стал, а выудив пару банок, приказал закрыть хлеборезку и, насвистывая: «…И, скатившись по перилам, упаду я в ночь» — покатился к выходу.

Черпаки тоже заторопились в кино, и вскоре их осталось всего пятеро. Кинули на спичках, кто куда пойдет: двое остаются убирать в залах, трое моют котлы из-под чая и каши. Мите досталось мыть котлы.

Он забрался на «пэхэдэ» и с отвращением принялся вычерпывать остывшую, слежавшуюся пшенку в бачок для помоев…


В эту ночь он не видел снов, не слышал ночных стариковских разговоров, не чувствовал запаха курева в палатке.

Молодые сержанты спали мертвецки, разбросав впитавшие в себя жирную грязь руки. Ночь была коротка, как мгновение. Рядом с кроватями остывали раскаленные, разбухшие сапоги.

Ночь была короче мгновения, и вот их уже трясут, стаскивают с кроватей, сонных гонят на растопку печей, а они съеживаются, дрожат, мерзнут и просыпаются, с удивлением глядя на плотный утренний туман, погрузивший полк в ватный сон.

На кухне их уже ждали. Маленький поваренок с вьющимися цыганскими волосами, черный, как негр, от копоти и солнца, сунул Мите в руки топор: «Руби!» Говяжья туша рубиться не хотела, и Митя схлопотал подзатыльник: «Ты что, никогда мяса нэ рубил, зачем попэрек ребрышка пошел?» Поваренок махнул топором, отвалив большой кусок: «Так и руби!» Через пять минут Митя взмок, а тут еще растопили печи. На железном столе его дожидалась еще одна туша с торчащими вверх, как палки, ногами.

К началу завтрака руки не могли удержать термосов, и Митя их ронял, пока доносил до раздачи.


За завтраком Горов выдал полбанки сгущенки на пятерых, они тщательно ее вылизали и вымыли.

Мельник растянулся на лавке, подложив руки под голову: «Соснуть бы минут шестьсот». — «Дадут тебе, как же, — мрачно заметил Кадчиков. — Вот если бы завтрак никогда не кончался».

Все одновременно подумали: «Хоть бы завтрак никогда не кончался!», — но завтрак кончился, и очень скоро, после него остались залитые столы, затоптанный пол, грязные котлы. Все вернулось на круги своя.

Узнай лейтенант-медик о том, как они вычерпывали котлы, рубили мясо, смахивали грязными до черноты тряпками крошки со столов, выносили помои прямо за кухню, у него, наверное, расплавились бы очки, и он отправил весь наряд на губу, но он ничего такого не знал и поэтому мирно сопел в своей кровати после бессонной ночи, проведенной за покером.

Вечером они как две капли воды походили на наряд, у которого принимали дежурство: Мельник еле передвигал ноги, Вовка поранился ножом, когда открывал консервы, и от попавшей грязи руку разнесло, Маляев спал на ходу, он двигался с закрытыми глазами, раскачиваясь, словно пьяный.

Когда Митю о чем-нибудь спрашивали, он долго смотрел на спрашивающего, ловя ускользающий смысл, а потом отвечал медленно, растягивая слова, будто хотел услышать их со стороны. Кадчиков выглядел лучше всех, похоже, он выспался в каком-нибудь закутке, пока готовился ужин.

Впятером они сделали работы за пятнадцать человек, и после ужина Фергана милостиво разрешил им сходить в кино. Желающих не нашлось, и тогда им было приказано привести себя и форму «в надлежащий вид». Дожидаясь отбоя, они уснули на табуретках с неподшитыми «хэбэшками» на руках.


После майских праздников началась подготовка к рейду. Ездили на стрельбище пристреливать оружие. Молодые сержанты после стрельбы были слегка оглушены: в ушах звенело, и свой собственный голос казался чужим и далеким. Стреляли они плохо, за что получили от командира взвода лейтенанта Пыряева шестикилометровый марш-бросок по горам. Старики бежали, материли лейтенанта по-черному и прикрикивали на молодых, чтобы те не отставали. Молодые задыхались и хрипели (в учебке они бегали не больше трех километров, и те — срезали петлю и курили в кустах, пока прибегут остальные).

Митя поглядывал на Вовку. Тот дышал тяжело, прерывисто, лицо покрылось пятнами, он часто спотыкался, казалось, вот-вот упадет и не встанет. «Удивительно, как он еще держится с его жирком». Митя закинул Вовкину руку на плечо и потянул за собой.

Прибежали в темных от пота гимнастерках, еле передвигая ноги, но вовремя уложились, и Пыряев разрешил отдыхать до обеда, сказал, что завтра они получат боеприпасы и продукты на рейд, а сегодня — чистить оружие и постирать внутреннюю палатку-бельник.

После обеда старики занялись стиркой пропитавшегося пылью и потом «хэбэ», а им, молодым, было приказано снять посеревший и выцветший бельник и пойти к ручью пошоркать его.

Пока Вовка, Кадчиков, Мельник и Маляев пытались содрать бельник с досок и гвоздей, Митя взял котелок с супом, кусок белого хлеба и зашагал в парк.

На следующий день после приезда он получил постоянное поручение — носить еду Кольке Широкову, водиле, охранявшему бронетранспортеры в парке. Коля поссорился чуть ли не со всем взводом, потому что не мог терпеть издевательства над молодыми и однажды даже чуть не подрался с Ферганой из-за Маляева, после чего вынужден был перебраться в бронетранспортер вместе с постелью якобы для того, как объяснили лейтенанту, чтобы не свинтили какую-нибудь деталь с «бэтээров» (и действительно свинчивали).

Митя подолгу сидел с Колей в машине: курили, разговаривали о гражданке. Коля вслух мечтал, как приедет в родной Ленинград и в первый же вечер пойдет в кабак, снимет бабу. Потом они латали бронетранспортер, и в палатку Митя приходил к ужину, за что его бивали, но права носить Широкову еду не лишали.

Коля ждал дембеля, крестиком зачеркивая даты в маленьком календарике, и при этом тяжело вздыхал. В июне придет «заменщик», водила-чижик, прослуживший всего три месяца, придется его учить.

Митя прошмыгнул в полуоткрытые ворота парка и запылил по дороге к столбам, у которых стояли их бронетранспортеры.

— Сержант, стой!

Митя оглянулся. Из-за стоящего на дороге «уазика» он не заметил зампотеха полка, толстого майора в комбинезоне, говорили, что зверь, однажды заставил водителей ползать между бронетранспортерами по-пластунски.

— Товарищ сержант, ко мне!

Митя подбежал.

— Что это у вас в котелке, товарищ сержант?

— Суп, — Митя понял, что Колькин суп пропал.

— Я этим сукиным дедам покажу, как свинарник из парка устраивать! — заорал зампотех. Он вырвал котелок и выплеснул содержимое Мите под ноги. — И скажи спасибо, что я тебе его на голову не вылил! А дедушке своему скажи, что супа больше не будет ни-ко-гда! Я дежурному по парку скажу, чтобы на головы вам выливал! Понял?

— Так точно, товарищ майор. — Он взял пустой котелок и, ругаясь вполголоса, пошел к «бэтээру».

Люки были закрыты. На башне бронетранспортера сидел голый по пояс парень, судя по виду, такой же, как он, молодой, и жевал хлеб.

— Широков пошел в аккумуляторную, ты его подожди здесь, — сказал парень. Он помолчал немного. — Видел я, как зампотех тебя выловил, он здесь с утра житья не дает — к рейду готовит.

— Ты откуда родом?

— Я — из Мценска. Знаешь? Старый такой городишко, больше тысячи…

— Эй, урод; сюда иди! — донеслось из открытого люка.

— Кемал, — прошептал парнишка и, соскочив с башни, исчез в люке.

Вскоре подошел Коля. Он не расстроился, сказал, что у него в «бэтээре» две коробки сухпая с прошлого рейда и что плевать он хотел на приказы зампотеха.

Когда Митя вернулся в палатку, бельник уже сняли, и в палатке было темно и неуютно. Пока снимали, сломали деревянный каркас — доски оказались трухлявыми.

Шафаров вызвался показать им место для стирки. Он взял с собой на всякий случай автомат. «Можно будет заодно постираться», — подумал Митя, вытаскивая из-под кроватей ведра, щетки, куски мыла.

Взвалив бельник на плечи, они вышли из полка и зашагали по дороге в гору, к небольшой тутовой роще.

На обочине дороги, среди деревьев, стояла плоская железобетонная коробка, сбоку торчала большая керамическая труба, из которой лениво текла ледяная прозрачная вода, уходя ручьем вниз по склону. Под водяными струйками шевелились позеленевшие камни, они сочно светились под водой; обвевая прохладой, печально шелестела над ручьем запыленная блеклая листва тутовников. Мимо пыхтели расписанные узорами афганские «бурбахайки». Забитые ящиками, мешками, бревнами, они натужно заползали на гору, на ходу выскакивали мальчишки с ведрами и, зачерпнув из ручья воды, заливали дымящиеся радиаторы.

Во время стирки вокруг собралась орава мальчишек. Одетые, как и взрослые, в широкие, закрученные вокруг пояса легкие штаны и длинные рубахи навыпуск, с потрескавшимися от грязи руками, они галдели, ссорились между собой, топали босыми ногами и всем своим видом напоминали воробьев, купающихся в пыли.

Дети кричали по-русски: «Шурави, чаре хочешь, хочешь чаре? Меняем на ремень?» Они вытаскивали из потайных карманов тоненькие палочки анаши и крутили их перед глазами. Один из них, постарше, присел к Шафарову и, потянув за автоматный ремень, предложил: «Продай автомат, много чарсу купишь». Шафаров с силой рванул автомат на себя: «А ну, мотай отсюда, бача. Бурбахай, бурбахай, я сказал!» Парень весело рассмеялся, показывая белые зубы: «Я пошутил, солдат. Ты что, меня не узнаешь? Я сын Азиза. Если тебе что-нибудь из вещей надо будет, любому из них скажи». Парень говорил по-русски почти без акцента.

Вовка отвлекся, прислушиваясь к разговору, и мальчишки утянули у него кусок мыла, отбежав на безопасное расстояние, они стали дразнить его: «Эй, шурави, чижики, работай, работай, пока старым не станешь». Сержанты с ожесточением терли бельник и не отвечали.

«Скажи им, чтоб заткнулись», — попросил Шафаров. Парень коротко выкрикнул что-то, и мальчишки убежали.

Вскоре от гор потянулись длинные вечерние тени, и Шафаров засобирался назад. Они ногами отжали, как могли, свернутый бельник и, взвалив его на плечи, понесли в полк.

С горы шагалось легче, но и палатка стала в несколько раз тяжелей и сочилась так, что Митя вскоре вымок до нитки.

Они шли по обочине, а рядом сбегала сияющая под солнцем лента дороги. Сбегала в город, а из города ползла, перегруженная «тойотами» и «бенцами», глазеющими на них сотнями глаз. Проплывали застекленные паранджи, бороды, чалмы, как знать, может, душманские. Сидевшая на крышах молодежь кричала им что-то веселое и сама смеялась, а они шли, ритмично покачивая сырой палаточной змеей, и тоже глазели на этот незнакомый под оседающим за горы солнцем мир.


…Велосипед с измазанными маслом спицами мерцал в сумраке магазина, поддерживаемый с обеих сторон металлическими стойками. Он выделялся среди других ярко-зеленой окраской, такими бывают молодые листья на деревьях, не припорошенные городской пылью. Они с отцом долго осматривали его, нет ли царапин, крутили колеса, переключали передачи туда-сюда, потом отец сказал, что он бы лучше купил складной, а не спортивный, и, вздохнув, стал отсчитывать бумажки. Он пересчитал их трижды, потом сунул ему в руку и сказал: «Иди плати».

Они вели его по городу, держа за руль, и все никак не решались сесть, боялись машин. Наконец на тихой узенькой улочке отец перекинул через раму ногу и оттолкнулся. Руль в его руках завертелся из стороны в сторону, но отец выправил переднее колесо и, набирая скорость, покатил по улице. Вот он нагнулся, чтобы переключить скорость, что-то случилось, и велосипед завихлял и рухнул. Когда Митя подбежал к отцу, он уже вытащил затянутую в звездочку штанину: «Я тебе говорил — складной лучше, а ты заладил свое: „Спортивный, спортивный!", вот и катайся теперь на своем спортивном!» Он потом всю дорогу не разговаривал, а дома устроил матери скандал на весь вечер. Митя лежал в кровати, слушал ругань и сдерживался, чтобы не заплакать от обиды…

Ветер тихонько трогает брезент над головой, колышется выстиранный, с потеками, бельник. Он долго лежит с мокрым от слез лицом и вспоминает дом. В углу колеблется овал света и доносится взволнованный шепот дневальных: «…огромнейшая псина. Я на ней по снегу на лыжах катался. Тянет, как паровоз! Приедешь, сам увидишь, а какой мать торт заворачивала на день рождения! В пять коржей, и в каждом своя начинка!» — «Да не травил бы…»

«Молодые сержанты, выходи на ночной развод!» — голос приходит из-за полога и гонит шепот сладких воспоминаний, рвет паутину домашних снов. Все сопят и скатываются с кроватей.

На улице их ждал Горов и с ним еще пятеро незнакомых. «Работаем на пару с седьмой ротой, им тоже нужны брусья». От Горова несло сивухой, он стоял как раз напротив Мити и дышал ему в лицо. Митя повернул голову, чтобы не чувствовать запаха. «Пойдем в отдельный батальон, там собираются строить модуля для офицеров и навезли море добра. Стоит всего один часовой, пока он обойдет пост, мы на тысячу палаток брусьев вытащим».

По узкой тропе они подобрались к колючей проволоке, за ней штабелями лежал строительный материал. Страдающий без шинели часовой крутился тут же, разбрасывая носками ботинок мелкие камешки.

«Надо его отвлечь», — прошептал Горов. Он взял Мельника за плечо: «Отойди подальше и пошурши чем-нибудь. На пулю не нарвись». Мельник на четвереньках полез в темноту. Вскоре послышались шорохи и позвякивания. Часовой замер, передернул затвор и побежал на звук.

Горов штык-ножом проделал в колючке довольно широкий проход, и они принялись вытаскивать свежие, по-лесному пахнущие доски.

Звонкий выстрел щелкнул в темноте.

«Ходу!» — шепнул Горов.

Доски при беге раскачивались и хлопали по плечам. Митя слышал за спиной сиплое дыхание Маляева, длинные доски несли по двое, тот бежал неровно, спотыкался, не выдерживая темпа. Митя выругался, но это мало помогло.

Мельник догнал их уже около палаток, был весь в поту и, захлебываясь, рассказывал, как чиркнуло прямо над головой, в двух миллиметрах. Поделили ворованное, и Горов, довольный удачной вылазкой, разрешил всем спать, сказал, что он будет гулять до утра и присмотрит за палаткой.

Остывшие постели казались неприятно влажными. Митя натянул на нос кончик простыни и стал уговаривать себя заснуть, но сон не шел, сердце все никак не могло успокоиться, шумно толкалось в грудь. Он думал о матери.

Уже мулла затянул свою молитву, уже зашуршали по дорожкам между палатками утренние нетвердые шаги, а Митя все ворочался с боку на бок, мучаясь воспоминаниями.

Вчетвером, тяжело пыхтя, они таскали на машину ящики с боеприпасами. Митя работал в паре с Ферганой, тот злился, что взводный его «припахал», и все шипел как горячая сковородка (при лейтенанте не больно-то пошлангуешь). Митя улыбнулся про себя, видя, как Фергана злится.

На склады выехали рано утром, после обеда обещали строевой смотр с генералом из штаба армии, поэтому-то взводный и торопился. За колючкой в раскаленных железных контейнерах хранились боеприпасы, рядом с контейнерами плавились часовые. Они смотрели на происходящее красными невыспавшимися глазами, заплывающими потом, и хотели только одного — чтобы их поскорей сменили.

Глядя на них, Митя вспомнил о ночной вылазке и поежился. Он представил себе, как душманы проделывают дыру в проволоке, режут часовых и чистят склады. В животе от этого стало неприятно жарко, а еще неприятней было то, что он знал, как это делается.

— Шлем, не спи, грузи, давай! — прошипел Фергана над ухом.

Загрузили ящики и поехали по окраине Кабула в полк. Ехали быстро, оставляя за собой плотную пылевую завесу. На ухабах ящики прыгали по кузову, и они прыгали вместе с ящиками, набивая синяки.

После обеда все суетились и бегали, как в немом кино, — получали сухпай: кроме каш и тушенки, в коробках был еще яблочный сок в жестянках. Сок они тут же высосали, проколов в банках дырочки. Взялись было за тушенку, но Горов шуганул их, велел укладывать вещмешки. Вещмешки так вещмешки! Сухпай на пятеро суток, тридцать пачек патронов (пачки бумажные и тут же рвутся), мыльнопузырные принадлежности. Оказалось слишком тяжело, да и банки упирались в спину.

Не успели собрать вещмешки, прибежал взводный и приказал строиться на плацу в бронежилетах. Молодых, естественно, «вежливо» поставили в первую шеренгу, на глаза начальству.

Над городом плыл видимый зной; распластанный, высунув разноцветные языки занавесей, город издавал звуки, похожие на настройку инструментов в оркестре: доносились гудки автомобилей, детский плач, яростная ругань. Все звуки делались видимыми и повисали над городом, как ноты.

Мокли спины, переминались тысячи ног в ботинках, сзади кто-то курил, распространяя приторную духоту.

— Идут! Идут! — донеслось со всех сторон. Полк подтянулся и замер. Оркестр яростно загремел маршем. Митя представлял всех генералов маленькими и толстыми, а этот был худой и высокий, двигался как журавль, высоко выбрасывая ноги.

Он приказал выложить содержимое вещмешков и пошел вдоль строя. Одного солдата, из молодых, он попросил снять ботинок. На ноге не было носка, и командир полка, шедший на полшага сзади, покраснел и как-то съежился; у другого не оказалось зубной щетки и полотенца. Генерал, как нарочно, выбирал именно тех, у кого что-нибудь да не так.

Перед их взводом генерал остановился.

— Почему у вас одни в бронежилетах, другие без бронежилетов, что за анархия? — спросил он вспотевшего командира полка. Не дожидаясь ответа, генерал подозвал Пыряева:

— Товарищ лейтенант, выйдите и посмотрите на взвод со стороны.

Пыряев вышагнул вперед и уставился остекленевшим от напряжения взглядом в лицо Мельнику.

— Они у вас в этом железе скоро в обморок упадут, — генерал говорил негромко, но замерший на вздохе полк слышал каждое слово. Казалось, даже город замер и прислушивается к словам генерала.

— Вы хоть раз надевали жилет, лейтенант? Нет? Тогда наденьте сейчас. Возьмите у солдата вещмешок, автомат, жилет, каску и наденьте. Давайте, давайте, не стесняйтесь!

Пыряев сглотнул слюну и нерешительно подошел к Мельнику:

— Снимай!

В жилете и каске лейтенант очень походил на Чижика. На носу у него повисла капля пота.

— Не тяжело? — издеваясь, спросил генерал.

— Тяжело, — прошептал взводный.

— Так вот, — генерал повысил голос до звона в ушах, — все железо с себя снять, лишнее из вещмешков выкинуть, необходимое положить.

И генерал пошел дальше, а лейтенант остался стоять перед взводом в каске и бронежилете.


— Взгрели нашего взводного, а зря, — сказал Кабалов, вытаскивая банки из вещмешка. — Сейчас его взгрели, а потом он нас.

— Взводный — мужик справедливый, зря придираться не будет, — возразил Шафаров. — Наш — просто ангел. В восьмую роту заменился молодой старлей, орет как ишак, только вошел в палатку — и пошел, и поехал, в хвост и гриву, всех подряд.

— Взводный у нас харо-оший, а черпак — плахой, — пропел Юсупов, маленький юркий таджик, он все два года страдал от мозолей и был каптерщиком взвода. — Ты маладому пасмертную записку пакажи, мешок улажи, год праслужил, а не шарят ни фига, хуже чижиков.

Шафаров вытащил из пачки патрон: «Смотри сюда!» Он сунул патрон в какую-то дырку в кровати, сковырнул пулю и высыпал порох, потом оторвал от блокнотного листка кусочек: «На листке напишите адрес, фамилию, имя, отчество, год рождения, какой военкомат призывал, как мать зовут или отца, свернете в трубочку — и в гильзу, и никаких документов в рейде. Вот ваш документ, — Шафаров покрутил гильзу в руке. — Посмертная записка».

Митя судорожно сглотнул. Готовиться к смерти заранее… Ему стало не по себе.

Как-то одиноко. Мельник с Маляевым держатся обособленно, о себе ничего не рассказывают, страдают поодиночке, и Вовка стал другим: курит анашу вместе со стариками, а они его обкурят и просят спеть. Он начинает кривляться, раскланиваться на все стороны и поет противным тоненьким голоском похабные песни или танцует чарльстон, а они ржут, хлопают ему и кричат: «Браво, браво, спой еще!» И к своему призыву стал относиться иначе. В первую неделю все шутил: «Недолго мучилась Маруся, в июне чижики придут из карантина — вздохнем посвободней», а потом начал злиться на всех, ворчать, что никто, кроме него, службу не тащит, что они ползают как сонные мухи и так и хочется дать кому-нибудь по морде. Кадчиков от таких слов весь сжимается. Кадчиков вообще трус. На каждый грозный оклик втягивает голову в плечи и бежит на цыпочках, а позавчера Юсупову стирал «хэбэ», и Маляев стирает. Фергана его тоже заставлял, а он не стал. Просто обмакнул в воду, отжал и повесил сушиться, никто и не заметил. Вот и получается, вроде все свои, а близкого, кровного, родного — нет.

«В рейде все будет по-другому, — успокоил себя Митя. — Там другие законы, и остается только то, что должно остаться в человеке».

Пока Митя сидел и думал, у палаток заурчали бронетранспортеры, и полковая колонна стала вытягиваться к дороге. Кино кончилось — началась погрузка.

Заря еще далеко от них. Она только чуть подкрасила небо справа. Колонна с ревом проносится мимо заброшенных, полуразрушенных, мертвенно-бледных домов. В пустых их глазницах мерцают тающие звезды. Встречный ветер гонит не утреннюю свежесть, а приятно-прохладный сонный дурман, от которого слипаются глаза. Рядом с Митей на броне, уронив голову на грудь, дремлет Кадчиков. Бронетранспортер покачивается, и будто на лодке плывешь поперек волны. Ра-аз, и два, ра-аз и два. С весел струйками стекает вода, оставляя дорожку разбегающихся кругов. Вовка с Маляевым в другом «бэтээре», видно, как болтает их сонные головы. Мельник попал в командирскую машину и спит «в броне». Был приказ — наверху не сидеть, но попробуй уместись внутри со стариками, они как разлягутся… раз и два, ра-аз и два…

Колонна встала. Что-то случилось там, впереди. Кончился асфальт — ищут мины. И тут же со всех «бэтээров», продираясь сквозь заросли колючих кустарников, бросились к невидимому шумящему арыку увешанные флягами люди.

Митя погрузил в поток сразу две фляги. Ледяная вода ломит руки, но от этого даже приятно. А Кадчиков сунул голову прямо в струю и теперь трясет головой, разбрасывая солнечные капли.

Взревели машины, и опять затрещали кусты; отяжелевшие, с булькающей в животах и флягах водой, мокрые и счастливые, чижики побежали к дороге.

Колонна уже тронулась, и Митя с Кадчиковым порядком наглотались пыли и выхлопных газов, пока уцепились за подножки. Шафаров увидел их и захохотал: «Вы что, грязью умывались?» Ощущение счастья исчезло. Дорога пошла, поехала, потянулась, накручиваясь ка колеса белесой пылью.

— Скоро будет Чирикар! — прокричал Шафаров, махнув рукой куда-то вправо. Он вытянул из-под Кадчикова бушлат и уселся на него, свесив ноги в люк. — В прошлый раз мы сюда ходили. Места, конечно, гнилые, каждый куст стреляет, зато стояли в дукане: набрали бакшишей, обожрались апельсинами!

— Котова здесь ранило? — наклонившись к Шафарову, прокричал Кадчиков.

— Да, здесь, — кивнул Шафаров. — Сам, козел, виноват. Он из-за дувала, вот такого же, — Шафаров показал на невысокий, в полтора метра каменный забор вдоль дороги, — очередью по кустам и высунулся поглядеть, сколько душманов шлепнул, а дух выскочил и прямо в прыжке засадил ему в плечо, ладно, хоть в голову не заехал.

— Вы духа шлепнули?

— Куда там! Ушел, сука, по кустам, только его и видели. Да и мы тоже прозевали. Котов упал, умираю, орет, мы с испугу к нему бросились. Пока Горов долбанул очередями, духа след простыл.

— Тут никаких апельсинов не захочешь, — Митя поежился, представив разламывающую плечо боль и теплую, расплывающуюся пятном на «хэбэ» кровь.

— Захочешь, — веско сказал Шафаров. — Война войной, а жратва жратвой. Первым побежишь недозревший тутовник хряпать.

Город возник неожиданно: по обеим сторонам дороги пошли вдруг сады, лачужки, сладко запахло дымом и гнилью, донеслись рыдающие звуки музыки. Митя с Кадчиковым завертели головами. Направо в мясных лавках на крючьях висели истекающие соком мясные туши, около них вились рои жирных блестящих мух. Налево мерцали за стеклом в глубине магазина сотни часов. Направо на вешалках пузырились яркие платья, налево мальчишка с тележкой хрустально звенел стаканами: «Ау, ау! Сладкий вода!» Налево, среди истлевших досок, сияли японские магнитолы, и хозяин-бородач в чалме размахивал руками и что-то им орал.

Голова закружилась, как в детстве, на карусели, когда он катался на лошадке в яблоках. Хромой дядька подмигивал ему из будки и включал карусель. Все начинало вокруг вертеться: дядька, деревья, ворота, разгоняясь все быстрее и быстрее: дядька, деревья, ворота, сливаясь в сплошную разноцветную полосу: дядькадеревьяворота. Его подташнивало, он зажмуривался, вжимался в деревянную лошадиную спину и дрожал от страха, что карусель никогда не остановится.

Мимо мелькнул перекресток, на нем — «бээмпэшка», регулировщики в касках, пережидающие колонну машины.

Надрываясь от натуги, завыли моторы. Выбравшись из города, дорога вильнула и полезла в горы.

К вечеру измученная серпантином, пылью и жарой колонна выбралась на плато и рассыпалась по нему, образуя железные геометрические фигуры на горных подошвах, ощерилась во все стороны пулеметами и пушками.

Каждая машина выставляла на ночь по часовому. Разговоры об украденных часовых, казавшиеся раньше болтовней, закрутились в голове, когда ночь мгновенно накрыла землю. Темнота была так густа, что казалось, ткни пальцем, и он увязнет. Люди, вжавшись телами в колеса машин, напряженно прислушивались к шорохам и вздохам темноты, нервными влажными пальцами трогали предохранители и спусковые крючки.

Митя смотрел на звезды. Спиной он ощущал уходящее тепло моторов. С другой стороны «бэтээра» разгребал камешки Кадчиков. Он беспрестанно зевал и передергивался.

Незнакомые звезды мерцали в глубоком небесном колодце.


«Здравствуй милая моя, дорогая мамочка!

Вот и послали нас в командировку недалеко от Ашхабада. Машина в город ходит, правда, редко, конверты у меня кончились, и у ребят ни у кого нет. Так что не сердись на меня, писать буду редко.

Со всеми ребятами во взводе я познакомился. У меня теперь много друзей. Насчет еды ты не волнуйся, кормимся концентратами, каждый день дают сгущенку и масло за то, что мы работаем в поле. Живем в палатках, но при здешней жаре, пожалуй, и их не надо. Помнишь, в учебке я все время мерз, ты тогда еще приезжала, привозила шерстяные носки, свитер? Здесь мы работаем в одних трусах.

Ты пиши мне почаще, я потом приеду и все прочитаю…»


— Шеломов, ты ничего не слышишь? — Кадчиков схватил Митю за рукав.

— Нет.

— Да послушай! — Кадчиков сжал руку, заставляя прислушаться.

Откуда-то издалека, со стороны прицепившихся к горам кустарников, плыл едва слышный, затухающий вой.

— Ну и слух у тебя, Кадчиков, — прошептал Митя. — Шакалы воют, а ты шугаешься!

— Зашугаешься тут! Долго им, что ли, колонну вырезать!

— Кончай трепаться. Если сам боишься, так других не пугай.

— Это я-то боюсь? — Кадчиков круто развернулся и сердито зашагал от бронетранспортера.

«Идиот! — подумал Митя. — Я же видел, как он боится».


«…отвлекаешься от всего, и потом, служить легче, знаешь, что где-то есть родной дом и дней через пятьсот ты в него вернешься.

Прости, мамочка, мне пора…» «Свинство, конечно, то конверта нет, то бумаги, то дергают в разные стороны, даже домой черкнуть некогда».


Лязгнули люки, заурчали остывшие за ночь моторы. Мимо Мити, разбрызгивая воду из котелка, пробежал Вовка, на лице — грязные разводы.

По дороге пополз танк, толкая перед собой на длинной сцепке многотонный каток с шипами. Митя не отрываясь следил за медленно ползущей железной махиной: «Долбанет или не долбанет?» Сзади подошел Коля, покопал Митю по плечу:

— Как дела, Митрий?

— Спать охота.

— Ничего, когда выедем на дорогу, подремлете в «бэтээре».

Митя кивнул на танк:

— Много машин рвется?

— Рейд на рейд не приходится. В нашем взводе еще никто не долбанулся, считай, что везет. А бывают такие штучки, что каток отрывается.

Призывно затрещали рации, раздались команды, и, окутавшись дымом, колонна заревела, тронулась с места.

Дремалось в «бэтээре» хорошо. Мешала только струящаяся в люки пыль, да на ухабах тело подпрыгивало и съезжало с матраса, но вскоре сон одолел эти неудобства, и все провалилось в небытие.

Митя проснулся от ощущения, что его сейчас бросят в реку. «Бэтээр» с черепашьей скоростью полз по бревенчатому мосту, а внизу кипел, перекатывался по камням бурный поток.

Кадчиков скреб ложкой банку тушенки. Впереди, на командирском месте, дремал Горов, из люка свисали ноги Шафарова в поседевших от пыли башмаках.

— Проснулся, — усмехнулся Шафаров. — Пока ты спал, всю колонну перебили, только шесть машин осталось. — Он съездил носком ботинка Кадчикову по уху: —Ты у меня еще потрясись, чмо!

Коля, не отрываясь от дороги, процедил сквозь сигарету:

— Два взвода послали обеспечить проход в узком месте. Встанем по обочинам и будем охранять дорогу, пока не пройдет колонна.

— А, понятно. — Митя подумал, что, пожалуй, два взвода маловато для такого ответственного дела, лучше уж в колонне; и невольно потрогал пристегнутый к автомату магазин.

По обочинам шла плотная стена зелени, через которую пробирались рваные змейки тумана. Их «бэтээр» был замыкающим.

Шафаров спрыгнул вовнутрь и потянул за ручку люк.

— Не надо! — остановил его Горов. Он пересел с командирского места за пулеметы, повернул башню влево, припал к окулярам.

Хвост идущего впереди бронетранспортера скрылся за поворотом. Митя увидел, как впереди мелькнуло светящееся пятно.

— Ходу, ходу! — заорал Горов, бешено вертя ручки, разворачивая башню в другую сторону.

Коля вдавил педаль газа, машина взревела и дернулась. Митя почувствовал, как чудовищная сила вдавила его в борт, прогибая, кажется, и броню. В голове что-то лопнуло и зазвенело, в глазах поплыли круги. Машина наполнялась едким, обжигающим дымом.

Горов, матерясь, давил на кнопки электроспуска; пулеметы прорывались сквозь глухоту булькающими звуками. Надвинулось искаженное бледное лицо Шафарова. Открывая боковой люк, он наступил Мите на руку.

От боли в руке он пришел в себя. Голова Кадчикова уже торчала снаружи «бэтээра», он, захлебываясь, кричал что-то нечленораздельное.

— Бери Колю! — прошипел на ухо Шафаров. Еще не понимая, зачем нужно брать Колю, Митя схватил его под мышки. У Коли было иссиня-бледное лицо, усыпанное бисером пота. Мите показалось, что он не дышит. Шафаров возился под рулем, пытаясь взять Колю за ноги.

— Быстрей! — не отрываясь от окуляров, прорычал Горов. Он бил короткими очередями, чуть водя башней.

Митя увидел, как Шафаров вытащил изрытые ожогами черные ноги с приставшими кусочками ткани, обутые в бесформенные черные комки вместо ботинок. Митя вывалился из люка, прижимая онемевшими руками Колю к себе.

Выстрелы расплавили уши. Они положили Колю на землю и прижались к колесам. Митя передернул затвор и, не прицеливаясь, спрятав голову под руки, выпустил пару длинных очередей. Он давил на крючок, но автомат замолчал. Митя посмотрел на Шафарова, тот, будто видя кого-то в кустах, прицеливался и посылал короткие плевочки очередей, поднимая вылетающими гильзами пыль.

Вернулись два бронетранспортера, шедших впереди. Из одного выскочил Пыряев и заорал что-то неразборчивое и страшное. Он подбежал к открытому боковому люку и через него двинул Горова по спине складным прикладом. Пулеметы замолчали.

— Идиоты! Они давно ушли!

Митя видел, как лейтенант брызгает слюной, но слова разбирал плохо. Все звуки были далекими и тягучими, как сироп.

К Коле подбежал сержант-медик и всадил ему пару «пармидолов». Шафаров подошел к Мите и, подтянув за шкирку вверх, приказал бежать в командирский «бэтээр». Митя приволакивал ноги, голова сильно кружилась, а слюна была горькой, как после косточки от чернослива.

Мельник с Кадчиковым сидели у колеса и курили.

— Дай затянуться, — попросил Митя, протягивая ослабевшую руку куда-то в сторону, в пространство.

— Эй, Шлем, ты что, сдвинулся? — Кадчиков вложил ему в пальцы сигарету.

Митя мотнул головой:

— Контузило, наверное.

— Долбануло нас здорово. Передний мост вчистую разворотило. И Коле досталось, отрежут теперь ноги.

Митя посмотрел на Кадчикова, с трудом поднимая веки. На ненависть у него не осталось сил.

Подошел Горов. Над глазами у него горели вдавленные резиной окуляров пятна.

— Один «бэтээр» берет Колю, а другой остается здесь охранять дорогу. Вы все остаетесь в командирском, с лейтенантом.

— А как же подбитый? — спросил Митя.

— Колонна подойдет, там решат, — Горов круто повернулся и побежал к урчащему «бэтээру».

Затих шум моторов. Вернулась напуганная тишина, потом засвистели, застрекотали прячущиеся в зелени птицы. Будто и не было ничего. На дороге, пулеметами в разные стороны, стояли два бронетранспортера. Один уткнулся носом в грязное пятно под собой, растерзанный и мертвый, другой, ощерившийся и грозный, охранял подбитого брата. Мите было очень худо, но он молчал.




 

Категория: Жизнь и смерть сержанта Шеломова. Андрей Житков |

Просмотров: 28
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:

"Сохраните только память о нас, и мы ничего не потеряем, уйдя из жизни…”







Поиск

Форма входа

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Copyright MyCorp © 2020 |