Четверг, 13.08.2020, 21:11 





Главная » Статьи » Жизнь и смерть сержанта Шеломова. Андрей Житков

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ - III
 



Над кишлаком вздымались одна за другой черные в утреннем свете горы. Терявшаяся среди них тропа глотала одного за другим людей, идущих цепочкой. Около дувала сидели афганцы и провожали взглядами мокрых от своих непосильных нош солдат. Они уважительно молчали, тая в глазах страх.

Постепенно цепочка растянулась на километры. Солдаты, особенно молодые, все чаще приваливались спинами к камням. Командиры расталкивали их и орали, что никаких привалов, пока не дойдем до высоток, но это мало помогало, цепь неумолимо вытягивалась в длину.

Митя давно перестал замечать окружающее. Его дыхание стало хриплым и горячим: Тридцать килограммов за плечами тянули к земле, но он знал, что если прислониться спиной к камням, то вставать будет еще трудней, и терпел. Появившийся из-за гор пылающий солнечный диск прыгал перед глазами и впивался в них остриями лучей.

Тропа повернула, и тень ущелья выкрасила лица в темно-серый цвет. Не привыкнув еще к мраку ущелья, Митя сошел с тропы и, споткнувшись о что-то, чуть не упал. В стороне от тропы в неестественных, напряженных позах лежали пятеро мужчин. Их легкая афганская одежда была насквозь пропитана черной засохшей кровью. Казалось, уткнувшись лицами в расщелины между камнями, они пьют из неожиданно пересохшего ручья. К одному из них привалился дохлый ишак с огромным вздувшимся животом. Мухи тучами вились вокруг них, жужжанием разгоняя темную тишину ущелья.

«Это душманы, — подумал Митя. — Ночью здесь прошла разведка. Они готовили засаду и сами погибли». Ему стало до озноба страшно, к горлу подступила тошнота. Он кинулся к тропе, отбрасывая камешки носками ботинок.

За поворотом из ущелья уперлись макушками в яркое небо горы. По склонам ползла еле заметная живая нить. Их взвод рассеялся среди других взводов и рот. Одни отстали и плелись в хвосте, другие забежали вперед и уже ползли где-то по склонам. Митя оказался среди минометчиков. Впереди него здоровый парень в разноцветных шерстяных гольфах легко, как пушинку, нес минометный ствол. Он шел, пружинисто подпрыгивая вместе с ношей. От этого Мите стало легче самому, и он старался не отставать.

Неприятные ноющие звуки пронеслись над головой, и чья-то сильная рука бросила Митю на землю. Прямо перед носом оказалась разноцветная шерсть гольфа.

«Что же, будем сидеть, пока духов не выкурят», — услышал Митя за спиной спокойный, чуть с акцентом голос. Он обернулся. Сзади, в тени валуна, сидел лысый, тот, что избил его тогда, в первый день. Увидев Митю, он заулыбался: «А, сержант! Как здоровье? А я смотрю, что за чижик впереди ноги волочит, как корова, и пуль не боится».

Сидеть рядом с лысым было неприятно, вдруг заставит что-нибудь тащить, но перебраться в другое место Митя не решался. Он невольно посмотрел на возвышающиеся над ним скалы. «Если бы они были над нами, давно остались бы одни отбивные», — засмеялся лысый. «Смеется, а сам небось дрожит от страха», — неприязненно подумал Митя.

Через полчаса по цепи передали передвигаться короткими перебежками. Митя рванулся вслед за длинным в гольфах, бешено прыгая по камням. Первая его перебежка была слишком длинной, и он долго отсиживался за камнями, жадно хватал воздух широко открытым ртом; потом, отдышавшись, резко вскочил и побежал, но сил хватило только на два десятка шагов, и снова сердце выпрыгивало из груди, и ноги сами собой подгибались.

Перевалив через гору, изможденные, загнанные люди увидели перед собой величавую бесконечную гряду и пристроившиеся к горным подножиям маленькие кишлачки, укрытые сочными шапками зелени. Было решено сделать привал на склоне первой пологой горы и прочесать кишлак.

К месту привала Митя добрался на четвереньках. Пыряев, злой и чумазый, бегал по склону, разыскивая людей. Он выматерил Митю и предупредил, что если он еще раз отстанет от взвода, то получит после возвращения пять суток. «Он это всем обещает, — как-то нехотя подумал Митя. — Весь взвод не пересажает».

Открыли по тушенке, но есть не хотелось. Усталость заполнила собой все: ноги, руки, желудок, мозг, и даже ложка оказалась непомерно тяжелой. Внизу, под ними, примостились афганские солдаты. Митя только сейчас заметил их. «Прячутся за нашими спинами, гады!» — тихо сказал Маляев.

Митя выпил только пару колпачков воды, помня, что те два литра, которые булькали у него во флягах, возможно, на три дня, откинулся на спину и закрыл глаза. Все звуки сразу отдалились, и он ощутил блаженство сна. Но поспать не удалось. Его толкнули в бок, и наплывающий голос Мельника попросил закурить.

Митя открыл глаза. Внизу между горами растянулась цепью восьмая рота и пошла на проческу кишлака. Маленькие фигурки быстро приближались к зеленой толпе деревьев, спрятавшей за собой десяток глиняных домиков, но вот сухие щелчки очередей донеслись до склона; фигурки упали, слились с землей.

На склоне все как один посмотрели в сторону кишлака.

— Ох, побьют нас здесь, побьют! — запричитал Маляев.

— Заткнись! — цыкнули на него разом Митя и Мельник.

К ним спустился Фергана и присел на корточки рядом.

— Слышали? Это «дэшэка». Против него ходить — все равно что стрелять в себя из автомата в упор.

— Думаешь, есть убитые? — спросил Митя. Как-то не верилось, что там, внизу, могло что-то случиться с этими маленькими игрушечными фигурками.

— Наверняка. Дух, он ведь не от фонаря палил, а нашел мишень для первой пули и дал газу.

Вторые сутки смерть ходила рядом, холодя спину и обрывая все внутри, то удалялась, то приближалась, показывая неправдоподобно и весело свои кровавые делишки.

Снизу пришел слух: один убит, один ранен. Убили дембеля. Командир обещал ему отправку домой сразу после рейда, вот и наобещал. На кишлак больше никто не пошел. Вызвали вертолеты, и те не заставили себя долго ждать, застрекотали, закружились над головами и, построившись для атаки, повыпускали свои огненные «нурсы», поглощенные темными, неприступными островами кишлака.

Зазвучала команда, и люди, увешанные железом, тяжело поднялись и двинулись на вершину. Те, кто шел впереди, уже были на гребне, шли легко и быстро. Но что это? Они стали скатываться назад, и воздух наполнился знакомым уже шелестом и пением пуль.

Все опять улеглись на землю. Кто как, а Митя был рад, что отдых затягивается на неопределенное время. Он подстелил вещмешок под голову, улегся между камнями, предварительно убрав из-под себя острые колючки, и сразу же будто провалился в бездонную яму, полетел вниз, вниз…

Кто-то пытался отстегнуть от ремня флягу, но пуговица была тугая, и пальцы соскальзывали. Митя открыл глаза. Было уже темно! Кадчиков отдернул руку и растянул губы в улыбке:

— Ну ты заспал! Я тебя бужу, бужу, нам приказали занять оборону на ночь, — и, наклонившись к Мите, прошептал со свистом: — Наши все никак духов выбить не могут. Пытались их пулеметами и гранатометами, вертолеты дважды долбили, а им в пещерах ни хрена не делается, знай себе щелкают наших. Пятеро раненых уже.

«Флягу хотел свистнуть, сволочь!» — подумал Митя.

— Убитых нет?

— Нету. Ночью две роты обойдут духов и долбанут по ним сзади.

— Им придется снова спускаться?

— Да, в том-то все и дело. Мы будем создавать видимость, что никуда не ушли, а они ночью заберутся в другом месте, только вот спать не придется — ночью напасть могут, — торжественно и страшно заключил Кадчиков.

— Ладно, не придется так не придется.

— Это тебе ладно, отоспался как суслик.

— А тебе кто мешал выспаться?

— Ты, может, и ничего, а я не могу спать, когда кругом такая пальба, того и жди, какая-нибудь железка сверху прилетит.

— Боишься? — Митя с чувством превосходства посмотрел на Кадчикова. Он действительно спал крепко и ничего не слышал.

— Боишься — не боишься, а жить охота, — Кадчиков поднялся, прекращая неприятный разговор, бросил: — Пошли!

Взвод расположился на карнизах отвесно уходящих вниз скал. Митиному отделению досталась естественная ниша с большим каменным козырьком над головой, закрывающим собой треть неба. Здесь было тихо и уютно.

Они слышали, как ушли вниз роты, как заходили в долине странные шорохи и звуки. От напряжения глаза слезились, а внизу появлялись то тут, то там призрачные силуэты, похожие на человеческие головы.

Набежали облака, и ночь сгустилась в непроницаемую темноту, сливая все предметы в долине в одно большое серое пятно. Спать не хотелось, лихорадочная дрожь охватывала тело, обостряла слух и зрение, не давая думать ни о чем постороннем, только вслушиваться, всматриваться и хвататься за спусковой крючок от малейшего шороха.

Было еще темно, когда заработали рации: «Путь свободен», и не сомкнувшие глаз люди обрадовались этому и заторопились дальше, в горы.

Густой туман лежал в долинах, и громады гор будто парили в воздухе на белых облаках, пока не выкатилось огромное огнедышащее солнце, превратившее облака в прозрачные, струящиеся вверх потоки воздуха.

Митя впервые увидел душманские укрепления — естественные выемки, выложенные со всех сторон неподъемными булыжниками, с удобными бойницами, едва заметными с нескольких метров узкими проемами входов — не увидишь, не подступишься. Два укрепления были пусты, а в третьем, подвернув под себя ноги, на спине лежал молодой парень лет семнадцати с кровавыми выбоинами вместо глаз. Тропа проходила рядом с укреплением, и каждый невольно заглядывал в эти чудовищные глазницы и передергивался.

«Каждый день трупы — свои, чужие, грязь, кровь, неужели все мы хотим этого? Хотим убивать и быть убитыми? Страдать от голода и жажды, терпеть боль, ползать по острым камням, дрожать от холода и страха? Ну и жил бы в своем кишлаке, никто не тронул бы… Кишлак против батальона — безумие!»

«Шевелится!» — услышал Митя голос сзади. Он оглянулся. Метрах в ста пятидесяти по склону лежали убитые ночью душманы. Даже с гребня было видно, что они почернели и распухли. Круглый сержантик возбужденно говорил подошедшим сзади офицерам:

— Шевелится! Только что! Я сам видел! Вот тот, крайний, спрятаться за остальными хотел.

Часть цепи остановилась, оторвалась.

— Кто хочет взять духа в плен? — спросил один из офицеров. Он был без звездочек, и непонятно, кто по званию.

— Ага, к нему подойдешь, а он гранатой и тебя, и себя порешит, — сказал сержант. — Фанатики!

— Эх, его бы живьем! — Офицер дернул затвором. — Ну да ладно. Если враг не берется живьем, то его убивают. — И пошел косить очередями. К нему присоединилось еще несколько человек. Тела внизу зашевелились, задергались, задымились от трассеров.

Митя отвернулся. Он уже не испытывал отвращения ни к трупам, ни к паленому мясу. Насмотрелся за три дня, привык! Он только представил себе на минуту, что вот он лежит раненый на солнцепеке, обливаясь потом и кровью с трупами, а в него стреляют, его сейчас добьют, и он ничего не сможет сделать, просто умрет от острой боли, не вскрикнув. От этого стало тошно, но нет, ребята говорили, что наши никогда не бросают раненых и убитых, ищут, даже если ничего не осталось, чтобы в каком ни есть виде отправить в цинке домой. Иногда сами гибнут, но ищут. Духи, правда, тоже не бросают своих и ночью заберут трупы.

Они шли по гребню, стремясь к неведомой им цели, тяжело дышали, спотыкались, но шли и шли с упорной настойчивостью людей, знающих, что их ждет впереди. Из фляг были высосаны последние капли воды, говорили, что где-то по спуску с гребня на карте есть арык. Люди вытягивали шеи, пытаясь отыскать глазами сверкающий на солнце поток, но час уходил за часом, а гряда тянулась бесконечно.

Майор-пропагандист из дивизии на ходу раздал листовки, в которых были описаны типы душманских мин, и Митя, прочитав листочек, до этого особо не замечая, что у него под ногами, принялся усердно смотреть вниз, в колючую коричневую траву. Ему не хотелось быть разорванным выпрыгивающей миной-«лягушкой» или лишиться ног. Земля притягивала к себе, закрывала глаза. Она казалась такой мирной и не таила никакой опасности: камни, колючки, камни, камни… в глазах зарябило.

Ручей возник неожиданно, как чудо. Нет, то был не арык с мутной глинистой водой, полутеплой и противной, а хрустальный горный ручей, и прохлада от него веяла на многие метры, очерчивая радужный и веселый мир.

Все бросились к ручью. Офицеры едва успели крикнуть, чтобы выставили охранение. Люди бултыхались в воде, кто по пояс голый, кто прямо в «хэбэшке», набирали воду в панамы и напяливали их на головы, окунали горячие ноги, полоскали носки.

Митя разделся и полез в ручей. От холода защемило сердце, но все равно было приятно чувствовать, как ледяная струя слизывает с тебя пот, и усталость проходит, и ты чувствуешь в себе силы еще на десяток километров.

После купания Митя оделся и погрузил в воду фляги, но пошла муть, он поднял глаза и увидел загорелую спину Кадчикова с выступившими позвонками.

— Не мути воду!

Кадчиков обернулся:

— Тебе что? места мало? Набери выше по ручью.

Митя заметил в руках у Кадчикова большую зеленую флягу с пробкой на веревочке. В такую входило, наверное, литра два.

— Где урвал?

— Помнишь духа с выбитыми глазами? Рядышком лежала, больше ни хрена не было. Ему вроде ни к чему, а мне два литра не лишними будут.

— Ты что?! Там же крови было, да и у мертвого!

— Кровь отмоется, а два литра не лишними будут, — повторил Кадчиков, злясь. — Ты что же, сука, сам-то побрезговал взять, а потом просить будешь, дай глотнуть?

— Не буду я у тебя ничего просить! — Мите стало противно смотреть на эту толстую зеленую флягу.

— Эй, Шлем, если уж попал на войну, так держись за жизнь всеми четырьмя, а то загнешься. Распустил нюни: «Кровищи, у мертвого!»

Митя поймал себя на мысли, что хочет выстрелить Кадчикову в рот. Он резко поднялся и, на ходу завинчивая фляги, побежал через ручей догонять цепь. Сначала в висках стучала кровь, но вскоре он успокоился и зарекся не есть с Кадчиковым из одного котелка и вообще поменьше иметь с ним дел.

К вечеру перед батальоном открылась уходящая к горизонту темно-зеленая узкая долина. По обеим сторонам, охраняя ее от внешнего мира, тянулись горные цепи с глубокими ущельями, пробитыми бурными реками. Оставался крутой спуск и небольшой подъем на маленькую горушку, обросшую деревьями и кустарником; она лежала перед ними как на ладони, достало бы сил дойти.

Вниз они сползали с рекой пыли и камней, растекающейся под ногами. Кому-то досталось по голове, но не сильно. Рядом с Митей ехал на спине солдат-афганец, у него был испуганный и жалкий вид, он никак не мог найти опору и что-то бормотал себе под нос, не то ругался, не то молился. Митя попытался его удержать за ранец, но сам поехал вниз и сильно разодрал штанину.

Только батальон спустился в долину, с гор посыпались звонкие очереди, начался обстрел.

Митя бежать уже не мог; он быстро шел, а сверху неслись щелчки, повторяемые тысячекратным эхом. Стреляли с той самой горы, откуда они только что спустились. «Зээнша» батальона — капитан с ярко-красным дергающимся лицом бегал взад-вперед и орал: «Быстрей, быстрей, сейчас накроют, бегом, все бегом! Не идти, всем бежать!» В его голосе слышался не приказ, а мольба, он просил их, словно маленьких детей, переходящих через дорогу. Капитан дал очередь по горе. На Митю это почему-то подействовало, и он побежал. От вещмешка болтало в разные стороны, в голове вертелось в такт хриплому дыханию: «Мертвое пространство, мертвое пространство», хотя при чем тут мертвое пространство, если пуля — дура. Он вцепился пальцами в горку и полез. Земля сочилась тонкими струйками из-под рук, и он несколько раз сполз, пока не ухватился за колючее дерево, при этом расцарапался в кровь — куча иголок так и осталась в теле, вызывая болезненное жжение.

Никогда в своей жизни Митя так не уставал. Он лежал, укрытый густым кустарником от пуль, и дышал как вынутая из воды рыба. Вся гора была усыпана распластавшимися, выжатыми людьми.

Но привал продолжался недолго. Через пять минут батальон ушел дальше, оставив для прикрытия их взвод, отделение гранатометчиков и двух связистов.

Пыряев быстро разбросал людей по постам и приказал строить укрепления, строить так, чтобы пуля их не рушила.

Митя оказался вместе с Маляевым и Горовым. Горов не был таким разговорчивым, как раньше, он измотался, подгоняя и собирая взвод, и злился на лейтенанта, который чесал налегке впереди, будто не было под его командованием молодых. Горов приказал натаскать побольше булыжников и сказал, что будет спать всю ночь, а они как хотят, могут стоять вдвоем, могут поодиночке, но чтобы ни одна муха!..

Пост им достался не самый худший: во-первых, кругом кустарник, во-вторых, склон в этом месте был крутой, а в-третьих, по бокам, на открытых местах расположились выносные посты: если что, на них первый удар.

Горов быстро выложил укрепление, сунул под голову вещмешок и, свернувшись калачиком, уснул с автоматом в руке.

Маляев боялся стоять на посту один, да и Мите было как-то не по себе оставаться наедине с зияющей колодезной чернотой ночи. Лучше уж потерпеть без сна, чем остаться без головы.

Вода во флягах была все еще прохладной и вкусной. Чтобы скоротать время, они пробили в банке сгущенки две дырочки и посасывали приторную тягучую жидкость, запивая ее водой.

— Ты правда москвич?

— Нет, я живу в Ногинске. Здесь всех так называют, только произнес слово «Москва», сразу приклеивают эту дурацкую кличку, но я уже привык и мне все равно.

— Ты до армии учился, работал?

— Работал слесарем в одной конторе. Зарабатывал неплохо, еще халтурил. А здесь какое-то рабское положение — ходишь перед этими дураками на цыпочках только потому, что они на полгода или на год больше тебя прослужили.

— А ты не ходи. Постой за себя один раз, и отстанут.

— Ишь ты, какой умный! Что-то я не видел, как ты за себя постоял, когда тебя отжиматься заставляли.

— Больше не заставят. Тогда я сам виноват был.

— Заставят, еще как заставят. Я эту систему досконально изучил. Если ты на кого из стариков прыгнешь, они тебя скопом так отделают, всю жизнь на лекарства работать будешь. Если бы нас побольше было, хотя бы полвзвода, тогда можно бы марку держать. А старикашки нас раскалывают потихоньку. Вовку вон скуривают. Вы с ним были — водой не разольешь, а сейчас он с дедушками кантуется, тарелки долизывает, на бронегруппе за наводчика остался.

— Ты моего друга не тронь! Он ни перед кем еще не прогибался. Просто слабый человек, не может от чилима отказаться.

— Что же ты с ним почти не разговариваешь?

— Не о чем. Мы с ним друг друга молча понимаем.

Мите было горько думать, что Маляев прав, но вслух он никогда бы не признался, что действительно потерял своего лучшего друга по учебке через две недели после приезда. Особенно одиноко было последнюю неделю, и здесь, в рейде, не с кем было поделиться своими горестными мыслями, хотя не так уж и много осталось этих мыслей — мозги расплавились от жары, и носить их, как тяжелую чугунную болванку, было невыносимо.

— Тебя как зовут? А то все — Москвич, Москвич!

— Гера, — Митя пожал шершавую мозолистую руку.

— Меня-то хоть знаешь, как зовут?

— Знаю, — кивнул Маляев.

— Вот и познакомились, а то две недели вместе и до сих пор без имен, будто в трамвае едем.

Гера усмехнулся.

Сверху послышалось тихое шуршание.

— Эй, на посту, не спим? — раздался шепот Пыряева.

— Не спим, товарищ лейтенант, — прошептал Митя.

— Все тихо?

— Пока тихо.

— Хорошо. Несите службу. Скажите Горову, что с рассветом уходим.

Шаги лейтенанта затихли в темноте.

— Недолго осталось. — Маляев зевнул и потянулся. — Скоро рассветет, и двинемся дальше. Но если и следующую ночь придется стоять, я засну, и все — пусть режут, не могу больше. Хожу целый день как больной. Сегодня даже галики мучили, будто плыву по реке, а вода в ней соленая и липкая.

Мите стало жалко Маляева («свихнется еще»), и он предложил:

— Гера, ты поспи, пока солнце встанет. Я тебя толкну.

Через час рассвело, и Горов приказал собираться. Сборов-то — вещмешок на плечи да автомат в руку. «Опять бесконечная горная дорога, короткие привалы, бессонные ночи». Митя понимал теперь, почему сержанты в учебке после марш-бросков говорили им, измученным, со стертыми в кровь ногами, что все это — цветочки, а ягодки еще впереди. Там была игра, и самое страшное, что грозило в случае отказа от этой игры, — мытье туалетов после отбоя; здесь играть никто не собирался и отказаться можно было только от жизни.

Горов успел обежать все посты, был бледен и суетился. У него по утрам болел желудок, и поэтому никто не испытывал его терпения: через считанные секунды все были готовы.

С их поста было видно, как на выносном поднялись нагруженные вещмешками фигуры Кадчикова, Ферганы, Шафарова и тут же исчезли. Звуки выстрелов дошли немного позже.

— Черт! — Горов с досады выпустил короткую очередь. — Вечером они засекли наши посты, сейчас перестреляют в пять минут. — И тут же, как бы подтверждая его слова, по камням укрепления, выбивая острые осколки, защелкали пули.

Митя с Герой присели. Укрытие, казавшееся им ночью вполне солидным, теперь выглядело по-игрушечному хрупко, у Мити даже мелькнуло: «А вдруг прошибет насквозь?»

Вернулся запыхавшийся Горов — он бегал советоваться с лейтенантом. Скатился в окопчик и прохрипел: «Уйти не успеем. Они положат половину, пока через гребень перевалим. Будем сидеть и ждать „вертушки", Пыряев уже вызвал, через полчаса будут здесь».

Потекло тягучее обжигающее время. Вертолеты прилетели и хорошо «обработали» горы «нурсами» и пулеметами, но при второй попытке выбраться снова зачиркали пули.

Пыряеву сообщили, что убило одного связиста. Вода кончилась. Митя долго выцеживал в крышечку капли, высасывал их медленно, чтобы ощутить вкус воды, потом он стал вытягивать из фляги нагревшийся воздух в надежде зацепить хоть одну, случайно оставшуюся каплю. Солнце одолевало людей, выжимая из организмов последнюю влагу, и им нечем было защититься от него, а тут еще — тягучее, застывшее время.

Второй раз вертолеты пришли часа через два, и опять повторилась та же история. Душманы были неуязвимы в своих щелях и пещерах, разве что случайное попадание; и как только вертолеты расстреляли весь боекомплект и ушли, духи опять повылазили и открыли пальбу.

Пыряев понял наконец, что выкурить душманов не удастся, и решил уходить с горы во время следующего прилета «вертушек».

Перевалило за полдень. Горов слопал банку тушенки («Как ему не противно есть соленое раскисшее мясо?»), вытащил из вещмешка «энзэ» — флягу с водой, отпил глоток.

— Надо на пост Фергане оттащить воду. У нас хоть какие-никакие деревца, а они с утра жарятся на самом солнцепеке. У них там тесно: ни встать, ни повернуться — лежат как на сковородке. Короче, кто хочет слегка поразмяться? — Горов выжидающе помолчал. Митя с Герой тоже молчали. Они старались не смотреть Горову в глаза.

— Боитесь? — презрительно спросил Горов.

Митя взглянул на Маляева, тот побледнел, и правое веко у него задергалось.

— Горов, за кого ты нас держишь? — сказал Митя с вызовом. — Я сбегаю.

— Я, Шлем, всегда в тебя верил, — Горов похлопал Митю по плечу и сунул флягу, при этом Митя сглотнул обжигающую слюну. — Беги зигзагами и не вздумай отдыхать — вмиг накроют. Беги до последнего, а там отдохнешь за камнем, он прямо перед окопчиком.

Горов показал, где лучше пробежать, и, подтолкнув сзади, негромко приказал: «Давай!»

Митя побежал, делая огромные прыжки в стороны — острых камней под ногами он не чувствовал. Окопчик с тремя вжавшимися в землю фигурками понесся ему навстречу.

Камень оказался маленьким и плоским. Митя почувствовал себя за ним совершенно беззащитным. Четвертому в окоп было не поместиться.

— О, какие гости! — Фергана нервно засмеялся. — Да еще и с выпивкой!

Митя бросил в окопчик флягу и передал, что при первом же заходе вертолетов надо уходить. Пока он говорил, прямо над ухом, как назойливые пчелы, зажужжали пули. «Надо уносить ноги». И резко сорвавшись, Митя понесся наматывать заячьи петли.

В окоп, где его поджидал Горов, он упал на последнем издыхании. Горов протянул ему флягу: «Хлебни чуть-чуть. Сразу не глотай, а прополощи рот».

Пыряев постоянно запрашивал вертолеты, но они куда-то исчезли, и небо над головой было бездонным и бесцветным.

Наконец, когда уже стало темнеть, послышалось знакомое стрекотание и показались «вертушки».

Их отход за гребень был молниеносным. Митя совершенно оглох от пальбы, которой они себя прикрывали.

Спустившись вниз, они оказались на широкой наезженной дороге. Слева в ущелье серебрилась извилистая речка, а справа расстилалась погруженная в сгущающиеся сумерки зеленая долина.

На дороге образовались небольшие мутные лужи натаявшего града. Все бросились к ним и, встав на колени, принялись жадно, захлебываясь, пить, мочить головы и панамы.

До горки, на которой стоял батальон, они добрались, когда было уже совсем темно. Пологий склон был заминирован, и саперы повели их по проходам в минных полях, освещая путь фонариками. Митю качало из стороны в сторону как пьяного. Он так устал, что даже не боялся наступить в темноте на мину. В висках стучало единственное желание — упасть! Но он не упал, а дошел, и к месту посадки вертолета плащ-палатку с трупом понесли другие.

Полчаса он отлеживался. Рядом сопел и стонал Маляев — у него распухли ноги, и он не мог стянуть ботинки. Где-то вдали, как будто с того света, доносились голоса людей — они опять строили укрепления: возводили стены, выкладывали бойницы. Ущелье освещалось ракетами, и было видно каждый камешек.

Скоро их нашел Горов. Показал их посты и приказал ночью стоять по двое и договориться между собой. Митя завопил, что готов стоять с кем угодно и когда угодно, только не сейчас. Договорились, что через четыре часа Кадчиков с Мельником их разбудят. Маляев придвинулся к Мите и, накрыв его и себя с головой бушлатом, засопел.

Ночью стало очень холодно. Митя проснулся, трясясь неунимаемой дрожью — во сне Маляев стащил с него бушлат и завернулся в него сам. Никто их не будил, видимо, четыре часа еще не прошло. Митя вытянул из-под Геры конец бушлата, залез под него и прижался к его горячему телу. Тут же все провалилось во тьму.

Потом стало жарко, и Митя начал задыхаться под бушлатом. Солнце светило в глаза и стояло довольно высоко. Гора вокруг хлопотала и суетилась; на сухом спирту грелись банки с кашей, густые пьянящие запахи щекотали нос.

Странно, но никто их так и не разбудил. Маляев дрых рядом без задних ног, Мельника с Кадчиковым нигде не было видно, да и весь взвод куда-то исчез.

«Взвод в полном отрубе после вчерашнего, — решил Митя. — Ну и хорошо, хоть поспал нормально впервые за трое суток». Он знал, что если ночью ходил проверяющий и не обнаружил их поста, то скоро будет большая порка, и сегодняшняя ночь отольется им, молодым, горючими слезами.

Митя натянул ботинки и пошел разыскивать Кадчикова с Мельником. Нашел он их быстро; они спали под скалой, тесно прижавшись друг к другу, и, судя по всему, проспали всю ночь.

Митя их растолкал, но они, помятые, одуревшие от сна, еще долго не могли понять, что происходит.

— Вы что, всю ночь дрыхли?

— Да мы, да нет… — забормотал Мельник.

— Да, да, мы заснули, — начал Кадчиков раздраженно. — Иди заложи. Или, может, ты недоволен, что тебе дали поспать лишних четыре часа?

— Нет, я доволен, но…

— Что но? — перебил Кадчиков. — Вон пост и вон пост, — он ткнул пальцем в укрепления справа и слева. — Мало, что ли? А мы три ночи не спали, должны сидеть, как идиоты!

— А если бы духи на наш пост вышли? — попытался вставить Митя.

— Жди, как же, пошли они на наш пост! Да они не мы, дураки, ночью спят!

— Не полезут они на целый батальон, — добавил Мельник.

— А если бы пошли посты проверять?

— Ага, все проверяющие сами дрыхли как сурки. Мы тут целый час простояли. А ты бочку на нас не кати! Иди Горову скажи! — голос у Кадчикова задрожал от ярости.

— Ладно, чего там. — Спорить было бесполезно, да и правы они были отчасти, но сам бы он никогда не заснул, хотя бы из чувства страха.

Начался обычный жаркий день. Никто не приходил, не устраивал разносов, на этот раз обошлось.

Лейтенант Пыряев отпустил половину взвода вниз к реке: помыться, постираться, набрать воды и поискать хворосту для костра. Митя, Маляев и Кадчиков попали в число отпущенных.

Митя был счастлив. Он прыгал по камням, предвкушая, как окунется в прозрачную студеную воду и напьется до потери сознания. В реке уже плескалось много народу. На гальке в ряд лежали автоматы — их охраняли мрачные чижики. Вода — вот она, в двух шагах, а не подойдешь, не искупаешься. Мите повезло — охранять поставили Геру, — но постираться так и не удалось, нужно было набрать хворосту, а где его найдешь в горах?

Митя заменил Геру у оружия, подождал, пока он вымоется, а потом они долго лазили между валунов, отыскивая сухую траву, ветки, щепки.

Все уже были на горе, когда они наконец насобирали деревянного мусора и потащили его наверх. Впереди Маляев булькал фляжками на ремне, надетом на шею, за ним тянулись Митя с Кадчиковым. До постов оставалось несколько метров, когда из-за каменного уступа вынырнул парень с вытатуированным на груди орлом и позвал Маляева: «Сержант, иди сюда!» Митя знал его, он частенько ходил к Фергане в гости забить косяк, попить чаю. Звали его Тенгизом.

— Дай попить, — парень протянул руку.

— Мы на взвод несем, у нас фляг не хватает, — начал было Маляев.

«Дурак!» — успел подумать Митя. Тенгиз коротко размахнулся и ударил Маляева в рот. Гера от неожиданности упал на колени.

— Тенгиз, нам Фергана приказал все фляги полные принести, — попытался защитить Маляева Митя.

Тенгиз снял с ремня флягу и приложился к ней, а что не выпил, вылил себе на голову и шею.

— Передайте Фергане, что я его нюх топтал, если он таких чижарей воспитывает, которые глотка воды для дедушки пожалели — и швырнул пустую фляжку с горы. Кадчиков запрыгал за ней, а Тенгиз опять скрылся за уступом. «Специально подкарауливает молодых, чтобы поиздеваться!» — мелькнуло у Мити.

Маляев поднялся и, сплевывая кровавую слюну, полез наверх. Его лицо пошло пятнами, он кривил рот и шептал опухшими губами: «Сволочь, ублюдок, фашист!»

— Брось, не переживай, — попытался подбодрить его Митя. — Воды нам с тобой хватит, а ты в следующий раз не жадничай — пусть подавится.

Наверху полным ходом шло приготовление обеда. Шафаров подстрелил козленка, и освежеванная тушка, уже разрубленная на куски, дожидалась своего часа; пахло кровью и горящим маслом — на камешках дымился цинк из-под патронов, из него выжигали краску и масло, чтобы впредь, пока не спустятся с гор, готовить на всех. Шафаров вылил воду из фляг в цинк, подложил щепок и сказал, что придется еще раз сходить за водой и дровами.

Маляев взорвался. «Фергана! — заорал он. — Внизу твой дружок Тенгиз! Он разбил мне рот за то, что я не дал ему воды, а я для вас воду нес! Я его застрелю в следующий раз, понятно? Я в него весь рожок выпущу!» Последние слова Гера выкрикнул, захлебываясь слезами. Фергана подошел к нему и залепил пощечину: «Ведешь себя, как баба. Ему по морде раз съездили, а он истерику устроил. Да ты знаешь, как нас били, когда я молодым был? Каждый день: за дело, без дела, после отбоя выволакивали и пинали до потери сознания. Мы вас еще пальцем не тронули, все жалеем, а вы, чуть что, за автомат хватаетесь, в своих же!» Фергана взял Маляева за шиворот и встряхнул: «Останешься на горе. За водой пойдут Мельник, Кадчик и Шлем. А ты, чмо, все два года будешь шуршать, помяни мое слово!»

Пока бегали вверх-вниз по горе, село солнце, стал накрапывать дождь. Он шел всю ночь, и к утру бушлаты, плащ-палатки, сапоги — все было неприятно влажным.

Митя слышал сквозь сон, как втыкались в плащ-палатку иголочки дождя, и от этого ему было уютно, — точно так же иголочки втыкались в мамин зонтик, когда она вела его из школы. Он бесстрашно шлепал по лужам в новеньких разбухших сандалиях, а сверху дождь кололся о ткань и не мог до него добраться.

— У-у, живот крутит, не могу! — Гера перекатывался с боку на бок, скрючившись от боли. — Бульон… бульон с козлом этим вонючим… Ой, сдохну!

Митя сразу почувствовал тупую боль в животе. Пока спал — все было нормально, а как проснулся, стало тошно-тошно. Да, прикололись они вечером к козлиному бульону. Мясо-то все дедушки повытаскивали, а им досталось полцинка крепкого бульона. Пили прямо через край, обливались, с жадностью глотая острую, горячую жидкость. А потом размочили в цинке сухари и вычерпали остатки ложками. Вот и наступила расплата за жадность!

Весь следующий день прошел в немыслимых мучениях. То крутило живот, то тошнило, и к еде они в этот день не притронулись. Старики только посмеивались. Они тоже чувствовали себя неважно, хоть и съели немного, целое утро тянули густой терпкий чай, припасенный Горовым.

Пыряев созвал взвод на свой пост.

— Насколько я знаю, сухпай у вас должен кончиться. Завтра с утра идут на бронегруппу за продуктами. Будем есть горячее из полкового котла, но для этого каждый день придется делать по четыре километра туда и обратно. От нашего взвода нужно пять человек. А вообще-то, можете отказаться. Принесем сухпай и будем его жрать, пока не снимут с горы.

— Нет, нет! — заорали все разом. — Сдался нам этот сухпай. Лучше по восемь километров… Язву с сухпая наживешь… Пожрать хоть нормальную пищу… Супцу похавать.

— Видел я, как вы тут вчера супцу похавали — все на дерьмо изошли.

Над горами прокатилось звонкое эхо смеха. Когда все успокоились, взводный продолжил другим тоном:

— Сам следить буду, чтобы не одни молодые каждый день на бронегруппу ползали. Сегодня — одна пятерка, завтра — другая, послезавтра — третья.

Митя обрадовался возможности сходить на бронегруппу, повидаться с Вовкой. «Лучше уж поработать ногами, чем сидеть на горе и маяться от жары и безделья».

Как и в прошлую ночь, моросил дождь. Впивались его тонкие иглы в ткань плащ-палатки, нагоняя долгий тяжелый сон.




 

Категория: Жизнь и смерть сержанта Шеломова. Андрей Житков |

Просмотров: 35
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:

"Сохраните только память о нас, и мы ничего не потеряем, уйдя из жизни…”







Поиск

Форма входа

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Copyright MyCorp © 2020 |