Четверг, 13.08.2020, 21:05 





Главная » Статьи » Жизнь и смерть сержанта Шеломова. Андрей Житков

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ - IV
 



До зеленой зоны осталось метров пятьсот. Роща качалась перед глазами, как маятник. Темные проемы между деревьями смотрели на них таинственно-прохладно. Митя старался не сбиваться с темпа, хотя приходилось прыгать по большим, отточенным рекой валунам. Наконец они очутились в тени шумящих деревьев — попали в другой мир, мир прохлады и покоя. В нескольких метрах пульсировало солнечное тепло, все кипело и плавилось в зное, а здесь под ногами проваливалась листва и умиротворенно остывал у ног ручей. Сверху над рощицей террасами шли поля. А справа, в зелени, угадывался двухэтажный глиняный дом.

Прапорщик уселся на листву и вытянул ноги: «Пока привал, трое сходят в эту хибарку и пошарят там». Он ткнул пальцем в первых, кто попался на глаза.

Мите и в учебке-то не везло: вечно оказывался крайним, сержанты постоянно спихивали на работы, а тут уж! — грязный узловатый палец прапорщика уперся в него: «Ты!»

Ему досталось идти с Шафаровым и одним «старикашкой» из восьмой роты.

Дорожка, отгороженная со стороны гор дувалом, была тщательно утоптана и, казалось, даже выметена. Шафаров снял автомат с предохранителя и передернул затвор. Митя последовал его примеру.

— Скорей всего в доме никого нет, если только его духи не облюбовали, — прошептал «старикашка», боясь услышать самого себя.

Дверь в хлев поскрипывала на петлях. Шафаров толкнул ее ногой и запрыгал в темноту.

— Шаром покати, — раздался его голос. — Даже навоз выгребли.

Митя хихикнул. «Старикашка» строго взглянул на него:

— Полезли наверх.

Комнатушки второго этажа были пусты. В узеньких окошечках со ставнями бились десятки одуревших мух, плетеные лежанки светились высохшим деревом в узких пыльных лучах, пробивающихся сквозь щели. Свежая зола в очаге напоминала о недавно живших здесь людях.

— Все унесли, гады, даже котла не оставили, — «старикашка» с досадой пнул одну из лежанок. — Пошли черешню жрать, и луку нарвем.


В бронегруппе их ждал прием, от которого Митя слегка оторопел. Не успели они подойти к «бэтээрам», стоящим на охране, как навстречу им выскочил начальник столовой и пьяным голосом заорал: «Фронтовики! Герои-солдатики! Молодцы, к обеду поспели. Я как знал, мои урюки такой борщ соорудили! Во!» — начальник столовой выставил большой палец, показывая качество борща, а потом полез обниматься с прапором. Пообнимавшись, они быстро пошли за столовую, состоящую из каре машин с продуктами, трех вывезенных из части столов и скамеек. Уходя, прапор махнул им рукой: «За столы, мужики».

Митю, несмотря на то, что он первым уселся за стол, пока остальные умывались, выпихнули на край, и ему пришлось побегать с суповым бачком.

Борщ действительно был хорош. Первые минуты Митя обжигался супом, чувствуя, как по внутренностям разливается тепло, но потом успокоился и стал хлебать неторопливо, смакуя каждую ложку. На второе, рис с тушенкой, его не хватило, но против компота он не устоял и выпил две кружки.

После еды «фронтовики» развалились на вытоптанной траве, и мир для них перестал существовать.

Митя проснулся от того, что кто-то стучал ему в подошву правого ботинка. Он протер глаза. Прапорщик склонился над ним; от него попахивало спиртным: «А я думаю, мой или нет?» Митя кивнул. «Тогда пошли со мной, дело есть». Митя нехотя поднялся с земли и поплелся за прапорщиком. «Вот не везет, опять припахал! Сам вмазал, теперь за себя работу делать заставит». За машинами на привязи, подергивая ушами, стояли два ослика.

— Какой подарок столовский «кусок» нам сделал, а? — прапорщик похлопал Митю по плечу. — Мы на них продукты назад повезем. Ты им, сынок, нарви травы посочней, чтоб не сдохли по дороге.

Митя тяжело вздохнул и пошел выполнять приказание. Он подумал, что если поторопиться, то еще успеет вздремнуть полчасика. Надев на руку панаму, чтобы не изрезаться, он стал с остервенением выдергивать с корнями большие пучки травы.

— Димос, ты что, офонарел, траву жрешь? — Вовка, грязный, черный, оборванный, с термосом за спиной, стоял перед ним и улыбался.

— Привет, Вовка! — Они обнялись. — А я хотел к тебе заглянуть, да прапор припахал: заставил траву для ишаков собирать.

— Брось свою траву. Пойдем лучше со мной за водой — тут река в двух шагах.

— Что, старики послали? Из водовозки уже не могут воду пить.

— В водовозку хлорку сыплют, да и вода нагревается быстро, а в реке всегда холодная. Посылают два раза на дню. Чижиков здесь мало, вот тоска! — Вовка вздохнул и, помолчав, сказал: — Ничего, отольются кошке мышкины слезы. Я у них попервости палку анаши свистнул, так они перегрызлись все, думают, кто-то из своих, не подозревают во мне такой наглости. — Вовка снял ботинок и, засунув в него руку, вытащил сплющенную палочку в полиэтиленовой обертке. Митя бросил пучки травы.

— Тут косяка на три выйдет, — заметил он.

— Я уже долбанул пару косяков, — подмигнул Вовка.

— Один?

— Один.

— Смотри, наркошей станешь, замучаешься.

— Никогда не стану. У меня силы воли на троих хватит. Это я чтоб расслабиться. Иногда, правда, позлорадничаю: «Вы, козлы, трезвые ходите, мучаетесь, а чижик в это время кайф ловит».

— Ладно, давай долбанем, а то мне еще ишаков кормить надо. — Митя энергично зашагал к реке вслед за Вовкой.

Пока Митя набирал воду, Вовка накрошил анашу и забил косяк.

После третьей затяжки Митя поплыл: река, горы, Вовка, термос с водой — все затрещало по швам; из швов поползли белые нитки, которые извивались и были похожи на червячков. Мите сделалось страшно, и он закрыл глаза. Но вместо темноты увидел дракончиков о семи головах. Дракончики забавно дергались и перепрыгивали друг через друга. «В чехарду… — лениво подумал Митя. — А, наплевать!»

— Хороший чарс, — с трудом выдавил он, услышав свой собственный голос издалека.

— Дерьма не держим. — Вовка тянул дым вместе с воздухом. — Ты, я смотрю, забалдел с непривычки. Ниче, такой кайф быстро проходит. Через час будешь как огурчик. — Вовка добил косяк и, закрыв глаза, откинулся на спину.

У Мити в голове звенела порванная струна. Сквозь сон он услышал булькающий Вовкин голос, вынырнувший на полуслове: «…ильно били. Я сам на суде чести был. Старики ему сказали: „Если у тебя чижики пахать не будут, мы тебя самого заставим пахать до самого дембеля — чморем домой поедешь". А потом попинали для острастки».

— Кого? — с трудом спросил Митя. По всему телу разлилась свинцовая усталость, нижняя челюсть, как гиря, все время падала вниз, и поднять ее было очень трудно.

— Ты чем слушаешь, балбес, наркоман обдолбленный? Водилу нашего, Рустама. С Коли решил пример взять. Он теперь отлеживается в «бэтээре», носу не кажет. Я ему хавку таскаю. Если старики увидят, уши оборвут. Они мне строго-настрого приказали, чтобы я его не слушался и посылал подальше.

— Я пойду Колю навещу. — Митя резко поднялся, и в глазах пошли круги.

— Лежи, наркоша, не дергайся. Твой Коля в Союзе тащится. Забыл, как вас подбили?

Митя покорно опустился рядом с Вовкой. Трескотня очередей и черные обуглившиеся комки ботинок всплыли в памяти. «Забыл! Обкурился!»

— Меня вчера обломали на все сто: только покурил после обеда, послали батарею менять на машине. Я думал, сдохну, пока таскаю эти батареи.

— Вовка, мне, наверное, идти пора, наши собирались через час.

— Лежи, часа еще не прошло.

— Нет, нет, я пойду. — Митя заволновался.

— Я с тобой пойду. — Вовка чуть приподнялся, подтянул под себя термос с водой, перекинул лямки на плечи и с трудом встал.

Митины предчувствия оправдались. Все уже толкались у машин, получая ящики и мешки с продуктами. Среди солдат суетился прапорщик, торопил. Митю он увидел еще издалека.

— Иди сюда, сынок, я с тобой по душам поговорю! — закричал прапорщик Мите.

Вовка шепнул, что, пожалуй, исчезнет, а то как бы и ему под горячую руку не перепало, и свернул в сторону.

По тону прапора Митя понял, что мало ему не будет.

— Что я тебе после обеда приказал сделать? — начал прапорщик, заложив руку за спину.

— Ишаков накормить, — прошептал Митя. Во рту у него пересохло.

— А ты их накормил, сынок? — На «сынке» прапорщик поднял голос на октаву выше.

— Нет, — еще тише ответил Митя. — Траву собирал — не успел.

Все вокруг замолчали и повернулись к ним, предвкушая корриду, где роль торреро перед разъяренным быком должен был сыграть Митя.

— Траву собирал, говоришь, — как-то задумчиво сказал прапорщик. — И много насобирал?

— Вот, — Митя протянул пучки.

— Да ты еще и издеваешься, щенок! — заорал прапорщик, разбрызгивая слюну. — Я видел, как вы с дружком шли к реке. Ишь, глаза налил! Обкурились, сволочи!

Прапорщик достал руку из-за спины, размахнулся, но не ударил (слишком много свидетелей):

— Ты у меня в горы вместо ишака пойдешь! Возьмешь коробку с консервами и мешок с хлебом.

Прапорщик круто развернулся на носках и зашагал прочь. Толпа загудела — коррида кончилась неудачно.

Шафаров поманил Митю пальцем и, когда тот подошел, сказал, ритмично ударяя Мите кулаком в грудь:

— Ты, Шлем, запомни, этот «кусок» тебе чужой. В следующий раз посылай его подальше, а то будешь до самой смерти, как ишак, мешки таскать.

— Я пока еще молодой, всего не просекаю.

— А ты запомни одну простую истину: молодым ты сам себя делаешь, потому что выполняешь все, что ни попросят, — Шафаров посильней ударил в грудь. — Давай нагружайся, осел!

На гору они поднялись, когда стало темнеть. Несмотря на усталость и неприятный случай с прапором, Митя был рад, что сходил на броню, повидался с Вовкой.

Для дедушек суп пришлось разогревать в цинке. Сам Митя поужинал банкой рыбных консервов и завалился спать. Им с Герой надо было стоять вторую половину ночи.

Потянулись тоскливые, однообразные дни. Разомлевшие от жары старички лежали в своих укреплениях, обливаясь потом, под натянутыми сверху плащ-палатками, а молодые, как сонные мухи, ползали за водой к реке или отсыпались после ночного караула, забившись в расщелины.

Каждый день в бронегруппу уходило человек тридцать во главе с офицером или прапорщиком. Митя им завидовал, его очередь никак не подходила, и он маялся от безделья и жары. Укрепления были выложены толщиной в пять камней, все разговоры о дембеле, о гражданке, о бабах переговорены, и ему казалось, что он знает Мельника и Геру очень давно, чуть ли не с детского сада, знает все их привычки, недостатки, круг друзей, подружек. Их судьбы походили друг на друга как две капли воды, их жизни копировались, как газетный тираж. Да и жизни-то, судьбы еще не было, все только начиналось.

С каждым днем жилой склон горы все больше покрывался пустыми консервными банками, козлиными головами, потрохами и испражнениями. Все это нестерпимо воняло, и, когда Мите приходилось спускаться за водой, он старался дышать пореже.

На пятые сутки существование на горе стало совершенно бессмысленным и невыносимым. Ночью, правда, случилось маленькое происшествие: заснувший на посту чижик из комендантского взвода принял мирно пасущихся ишаков за душманов и выпустил по ним целый рожок. Сам полкач пообещал этому чижику «сладкую жизнь» за ложную тревогу, поднятую прямо над ухом. А утром поступил приказ сниматься с горы и идти на бронегруппу в Анаву, а оттуда с «броней» продвигаться вдоль реки в глубь ущелья.

Ночевали в бронегруппе прямо на земле (их «бэтээры» стояли на охране). Митя никак не мог уснуть — мучился животом. Внутри все булькало, переливалось, журчало. Живот вздулся, и хотелось его чем-нибудь проколоть.

Днем они проходили через рощу тутовника. Он набил рот и насобирал полную панаму падалицы. Фергана заглянул к нему в панаму и предупредил: «Много не ешь». Митя не мог оторваться от ягод. В армии он очень страдал без сладкого. Дома мать все время приносила орехи и конфеты — она работала на кондитерской фабрике, — а здесь, кроме сгущенки, которой молодым доставалось немного, полакомиться было нечем.

«Жадность фрайера сгубила, — думал Митя, ворочаясь с боку на бок. — Хоть бы поскорей начали выстраивать колонну». Незаметно для себя он забылся, но во сне стонал и всхлипывал, даже приснилось, что он клянется больше никогда не есть тутовника.

Солнце еще пряталось за горами, когда завыли отдохнувшие, отрегулированные моторы, под спящими задрожала, заходила ходуном от тяжелой техники земля.

Ехали на броне вместе с афганскими солдатами. Афганцы обменяли на сухпай болгарские консервы — баранину с горохом. Живот к этому времени отпустило, и Митя съел целую банку, а потом свернулся за открытым люком калачиком и, сытый, уснул, провалился в бездонный колодец.

Иногда возникали цветные картинки, похожие на карты разной масти: бабушка в засаленном халате сидит за столом, покрытым тяжелой бархатной скатертью, и раскладывает пасьянс; мать взбивает венчиком тесто и кричит ему, чтобы он учил уроки, а не читал всякую ерунду; отец наваливается на него грудью и дышит перегаром. Отцовское лицо неожиданно потемнело, сморщилось, как старый гриб-дождевик, и превратилось в лицо прапорщика из восьмой роты. «Иди сюда, сынок, я тебе устрою сладкую жизнь», — прогнусил прапорщик, не разжимая губ. Митя протянул руку и выдернул из прапорщикова уха бутылочную пробку. Лицо прапорщика сдулось, как воздушный шарик, Митя ударил сверху кулаком и выпустил остатки воздуха.

Цветные картинки, их было много, и они не запоминались. Раздался хлопок. Перед глазами завертелся праздничный фейерверк. «Бэтээр» дернулся и встал. Митя проснулся. Сзади, укрывшись солдатским одеялом, ему в спину сопел афганец. Митя выглянул из-за люка. На командирской машине, свесив ноги в люк, сидел Пыряев в сдвинутом на затылок шлемофоне, слева — Фергана. Они обсуждали то, что произошло на дороге.

— Передним колесом проскочил, а задним наехал. — Пыряев послушал, что говорят в телефоны. — Вас понял, «Кама», вас понял.

— Хорошо, что задним, жив остался.

Пыряев махнул рукой:

— Толкайте машину, спихнем ее в расщелину! Подтолкнешь сзади! — крикнул он водителю в люк.

«Бэтээр» дернулся и, пробуксовывая колесами, уперся во что-то тяжелое. Митя вылез из-за люка и увидел сползающий между скалами КамАЗ. Из него сыпались банки, коробки, ящики, мягко выпал и, согнувшись пополам, провалился в щель полосатый матрас. Водитель-грузин, все лицо в царапинах, стоял с автоматом у обочины и, не обращая внимания на крики, не отходил и смотрел, как его изуродованная взрывом машина ползла в свою могилу; вот она резко оборвалась вниз, смяв кабину, и зависла между скал. Водитель заморгал, закрыл ладонью лицо и, подняв руку с автоматом вверх, дал очередь.

Митя вздрогнул. Афганец за спиной резко соскочил и стал дергать затвором: «Душман?!» Спросонья он забыл снять автомат с предохранителя. Митя положил руку на ствол автомата и, растягивая слова, сказал: «Никто не стреляет. Душманов нет. Спи!» Афганец затих, но спать больше не стал. Чтобы унять дрожь, он завернулся в одеяло и, поджав под себя ноги, уселся на моторные жалюзи.

Их взвод поставили на гору охранять бронегруппу от нападения сверху. Участок оказался приличным, метров четыреста по гребню. Раньше они стояли на таком участке всем батальоном, а тут выделили только один взвод! Гора полого спускалась к небольшому, укрытому зеленью кишлачку. Пыряев повздыхал, поматерился, но делать нечего, разбил взвод на три поста и вызвал саперов.

Саперы забрались через час — в вещмешках они принесли противопехотные и сигнальные мины, а еще через час весь склон был утыкан штырьками, обвязан проволочками, усыпан минами.

Мите с Герой достался самый крайний пост. Кроме них, на посту было четверо черпаков и два старика. Было решено сделать два укрепления: одно круглое и большое, чтобы в нем жить, с плащ-палатками вместо крыши, а другое — для наблюдения за кишлаком — небольшую стеночку с бойницами. Но их замыслы оказались слишком грандиозными для одного вечера. Больших плоских камней, которые годились бы для укрепления, почти не было. За минным полем, правда, лежало десятка два подходящих булыжников, но сходить туда за ними никто не отважился, хотя Горов и сулил за это путешествие освобождение от всех тягот воинской службы на оставшийся до дембеля срок.

— Никто из молодых не хочет сразу стать дедушкой? — посмеивался Джахис — высокий худой узбек со смуглой шелковистой кожей. Во взводе он играл не последнюю скрипку, но авторитета у него было поменьше, чем у Горова, он никогда не лез вперед и считал, что главное в службе — протянуть до дембеля, не портя себе нервы. — В таком случае, придется потаскать камешки с центрального поста.

Центральный пост был метрах в двухстах, но другого выхода не было.

На этот раз работали все — хотелось спать под крышей, — старики выкладывали стены, а черпаки и молодые таскали и перекатывали булыжники. К темноте они выложили большое укрепление, но только на шестерых, с условием, что двое всегда будут стоять на посту. Джахис с Горовым решили, что черпаки тоже будут стоять, чтобы «служба медом не казалась», но не каждую ночь, как молодые, а через сутки: двое в одну ночь, двое — в другую. Черпаки начали было возмущаться, но Горов сказал, что если они уверены в молодых сержантах, как в самих себе, и не боятся быть прирезанными ночью, то могут спать хоть целыми сутками.

Мите выпало стоять с Рожиным — приземистым мрачным парнем с крепкими кулаками, разговаривавшим с молодыми всегда сквозь зубы, будто сейчас даст в морду, — и Кабаловым. С одной стороны он был рад, что в пекло их не суют и оставили на горе, напичканной минами, в относительной безопасности, но с другой — предстоящее выматывающее безделье до окончания рейда было невыносимо.

В их каменном домике даже вшестером было довольно тесно. Острый камень уперся Мите в спину, и пришлось продвинуться ближе к выходу. «Надо будет перебрать стенку», — подумал Митя, засыпая.

Он проснулся от ощущения, что кто-то тащит его за ноги, и брыкнулся.

— А, гад! — послышался голос Маляева. — Мало того, что спит как сурок, так еще и лягается.

Митя получил сильный пинок по ноге.

— Вставай, сержант, живо!

«Гулыга, сволочь черпачная!» — Митя вылез из укрепления.

— Кабалова сам буди, — Гулыга влез внутрь, на нагретое Митей место.

Спросонья била дрожь.

— Москвич, ты спать хочешь?

Гера кивнул.

— Тогда сам буди Кабалова.

Маляев вздохнул и полез внутрь. Он перебудил всех, пока искал Кабалова, и получил за это немало пинков и подзатыльников.

Наконец все стихло, и из укрепления выполз заспанный Кабалов. Он потянулся и сел, упершись спиной в стенку.

— Ты, Шлем, не маячь перед глазами — сядь с другой стороны, как я, и сторожи.

Митя послушно отошел за укрепление и уселся, вытянув ноги.

Была полная луна. Внизу, в кишлаке, темнели большие пятна деревьев, матово светились пологие крыши домов. Чтобы не уснуть, Митя стал разговаривать сам с собой.

Стоя в учебке у какого-нибудь склада, он частенько болтал за жизнь, как говорил сосед Сергей Палыч. Это он научил его «философствовать». Несчастный одинокий мужик — жена ушла от него, потому что пил, — он помогал матери деньгами, хотя у самого было не лишку, чинил разваливающуюся мебель, отремонтировал старенький телевизор, который отказывались чинить мастера; собираясь в магазин, всегда спрашивал, что купить. Митя привык к его бескорыстной помощи и воспринимал ее как должное. Его друзья как-то сказали ему, что сейчас «за просто так» ничего не делается, он тогда смертельно обиделся на всех.

По вечерам Митя часами просиживал у Сергея Палыча в комнате. Сергей Палыч доставал из холодильника поллитровку, а Митю угощал чаем, и спорили они «за жизнь» до хрипоты.

Иногда сидели втроем, с матерью. В этом случае разговоры носили галантный характер. Раскрасневшийся Сергей Палыч рассказывал вычитанные из книжек истории и при этом смешно размахивал руками, а мать выпивала рюмочку и, подперев щеку рукой, слушала, глядя на него невидящим взглядом. Мите казалось, что мать слушает невнимательно, и он наступал ей под столом на ногу. Мать переводила на Митю взгляд и одними губами шептала: «Я слушаю, не мешай».

После окончания школы Митя работал с Сергеем Палычем на одном заводе. В тот день он пришел с работы и сразу залез в ванную, пустил воду посильнее, чтобы смыть с себя накопившуюся за день усталость. Сквозь шум воды он услышал звонок и хлопанье двери. Несколько минут было тихо, потом мать громко заголосила. Митя завернулся в полотенце и выбежал из ванной. У входной двери стояла толстуха из квартиры напротив и говорила плачущей матери: «Сходи, узнай, может, его в наше отделение отвезли. Спроси, что ему за это будет». Мать покорно надела босоножки и вышла за дверь, даже не заметив сына.

— Что случилось?

Соседка всплеснула руками и со всхлипываниями и вздохами рассказала, как все было.

Сергей Палыч с утра перехватил с мужиками в гаражах бормотухи и на работу не пошел. Полдня торчал у магазина, сшибая по десятчику у прохожих, а когда набралось на бутылку, попросил парней купить ему «пузырек». Вышли парни из магазина, Сергей Палыч к ним, а они ему: «Ты нам никаких денег не давал, мы тебя в первый раз видим». Сергея Палыча обида взяла, он одного из парней за ворот схватил, а парень его — по лицу. Сергей Палыч упал. «Ах, ты!..» — и пошел по матери, тут ему под руку бутылочное горлышко и подвернись. Он этим самым горлышком парню живот распорол.

Митя вздохнул. В тот день он узнал, что его друзья были правы. Но как же? Он был уверен, что мать всю жизнь любила только отца. Просто пожалела?..

Сергей Палыч был страшным спорщиком. Когда аргументы не помогали, он тряс скрюченным пальцем и по любому поводу кричал: «Ты мне не веришь, парень? Во что же ты веришь? Раньше в Христа верили, мы — в коммунизм, а вы? В себя веру потеряли, в человеческую природу!»

— Эй, сержант, я тебя зову, зову. Ты спишь? Пока черпак Советской Армии обходит пост, молодой в это время дрыхнет! А ну встать!

Митя проснулся окончательно только тогда, когда Кабалов закричал.

— Я не сплю. Я только глаза закрыл.

— Встать, я говорю!

Митя поднялся и получил сильный удар в грудь. Он упал.

— Больше милости не жди, сержант! Будешь у меня шагать каждую ночь по четыре часа, пока с горы не слезем!

Митя быстро заходил взад-вперед по гребню. Он злился на самого себя. «Все-таки заснул! Если он старикам расскажет, они мне устроят разборку, жизни не будет!»

Вскоре стало светать. Из-за гор показались первые сполохи утреннего зарева, и Кабалов отправился спать: «Докараулишь без меня». Он залез в укрепление, и вскоре оттуда на четвереньках выполз Москвич. Он свалился тут же у входа и мгновенно уснул.

Показалось солнце, и минут через пять стало жарко. Митя разделся донага. «Погибать, так с музыкой. Умру загоревшим», — решил он и улегся на расстеленную «хэбэшку». Но поспать ему не удалось. Стало до того жарко, что он соскочил и перенес «хэбэ» в тень укрепления; сел рядом со спящим Герой и стал выискивать в одежде вшей. За десять дней рейда их набежало прилично.

Поднявшееся солнце сократило тень укрепления; лицо Маляева покрылось испариной и приняло мученическое выражение. Он заворочался, закрутился на месте и, наткнувшись на колючки, вскочил как ужаленный. Митя засмеялся:

— Видок у тебя — будто всю ночь на сковородке жарился.

— Построили, называется, обязательно молодые должны на солнышке!..

— Кто это там больно много разговаривает? — донесся из укрепления голос Джахиса. — Ты, Москвич?

— Так точно, я, Москвич. Хотим с сержантом Шеломовым расширить укрепление.

— Вот еще! Пока я сплю, постройте стеночку с двумя бойницами в сторону кишлака.

Лицо Маляева вытянулось. Митя дал ему подзатыльник.

— Больно много болтаешь! Пошли камни таскать.

К тому времени, когда все проснулись, стенка была выложена. Джахис вылез из укрепления, подошел к их произведению и пнул ногой. Стенка развалилась.

— Складывайте снова.

— Пусть сначала завтрак приготовят, потом будут строить, — предложил Горов, сладко потягиваясь.

После завтрака Горов отправился на центральный пост для переговоров с Пыряевым. Он хотел немного пошмонаться в кишлаке. Никто ничего против не имел, а у молодых не спрашивали. Было решено, что с каждого поста пойдут по пять человек. Пыряев о предстоящей операции на броню сообщать не стал, а им было строго-настрого наказано: если что случится, о кишлаке — ни слова.

Черпаки рвались в кишлак, даже заспорили, кто пойдет. Старики относились к этому мероприятию более сдержанно, без особого энтузиазма, но Джахис и Горов, чтобы никому не было обидно, пошли оба; из молодых выбрали Митю, потому что покрепче.

Около десяти часов утра они спустились по крутому склону горы, осторожно перешагивая через натянутые проволочки сигнальных мин. Узкая тропа шла среди высоких засыхающих трав. В арыке текла чистая студеная вода. Дома утопали в зелени фруктовых деревьев. Митя сокрушался, что в середине июня еще ничего не поспело. За домами по склонам ползли вверх аккуратные террасы полей.

Митя вздрогнул. На пороге одного из домов сидела старуха. На коленях у нее стояла миска с рисом. Она перебирала его своими дряблыми, морщинистыми руками.

Шафаров подошел к старухе и, наклонившись, громко спросил:

— Ана, душман ас?

Старуха отрицательно замотала головой:

— Душман йок.

Шафаров махнул рукой: «Пошли, попробуем!»

Во дворе дома, за высоким дувалом, гордо расхаживали белоснежные куры и о чем-то кудахтали. «Совсем как в деревне, — засмеялся Шафаров, потирая руки. — Сейчас плов соорудим с курятиной. Все быстро по амбарам! Ищите рис, соль, перец. Ты, Шеломов, в огород за морковкой».

Митя надергал в огороде моркови и, промыв ее в арыке, вернулся во дворик.

Во дворе стоял дикий гомон, летали белые перья. Шафаров гонялся за курицей со штык-ножом. На земле сидел Барановский и ощипывал куриные тушки, рядом в луже крови валялись отрубленные куриные головы. Тошнота подкатила к горлу. «Чего стоишь? Садись, ощипывай», — Барановский указал ему место рядом с собой. Митя покорно опустился на колени и, стараясь не смотреть на курицу, начал ее ощипывать.

Во дворе росла вишня, но ягоды были полуспелые. Они наелись их так, что свело челюсти, и набрали полную жестяную банку из-под оливкового масла для Пыряева.

Пока они трясли вишню и ползали по всему дому в поисках бакшишей, плов поспел. Мите было приказано хватать котел и тащить его в дом.

В комнате, куда Мите до сих пор не удалось заглянуть, в беспорядке валялись покрывала, одеяла, ковры, будто хозяева в спешке пытались собрать все это в один узел, но потом бросили.

Расстелили ковры. Митя поставил котел в центр. Все расселись вокруг и достали ложки.

— Кабалов, встанешь на стреме, — пальцем показал на дверь Горов.

— Почему я? — возмутился Кабалов.

— Шлем, не в дружбу, а в службу, возьми фляги, принеси воды, — попросил Горов, не обращая внимания на Кабалова. — Жаль, хозяева чай унесли.

Митя собрал фляги и спустился к арыку. Вода, которая раньше была прозрачной, стала глинистой, мутной. «Где-то берег подмыло», — решил Митя. Он набрал фляги и вернулся в дом.

Кабалова у двери не было. Он сидел в кругу и вместе со всеми черпал ложкой плов. Митя хотел остаться у входа, но Горов позвал его: «Иди ешь, а то все мясо сожрут». Митя отложил автомат и несмело протиснулся к котлу. Плов удался на славу. За время службы он ничего вкуснее не ел. Митя усердно работал ложкой, в то время как остальные заохали и потихоньку стали отваливаться от котла.

Митя наклонился над котлом, выискивая оставшиеся кусочки курочки. Пальцами он извлек из риса случайно уцелевшую куриную печень и поднес ее ко рту. Его взгляд остановился на дверном проеме. В дверях стоял парень в афганской одежде, с автоматом наперевес. Митя ничего не успел понять, только услышал вопль Горова: «Дрешт!» Парень прямо со второго этажа нырнул за дувал, в зелень кустарника. Вслед ему бросился Горов, на ходу щелкая затвором. Он выпустил длинную очередь по кустам и заорал: «Чего сидите, козлы! Уходить надо! Котел, банки, все с собой!» Митя, еще не понимая, зачем нужно брать котел и банки, оглушенный стрельбой, схватился за ручку котла.

Они горохом скатились по лестнице и рванули из кишлака. Метров через сто Митя стал задыхаться. Полный желудок прыгал в животе, как мячик на резинке, перед глазами ходила ходуном высокая трава, сзади по спине бил чугунный котел с пловом. Зашвыркали пули, и Митя втянул голову в плечи, побежал быстрее.

«Я прикрою… Забирайтесь по крутизне… оттуда не достанет», — услышал Митя сзади захлебывающийся голос Горова и наддал еще, чувствуя, как сердце порывается выскочить из груди.

К посту они доползли на карачках. Минут пять в глазах было темно, дико болел правый бок, и лежать на спине было мокро, как в луже.

Снизу показалась голова Горова. Он плюхнулся рядом с Митей и прохрипел: «Все целы?»

Со своего поста прибежал Пыряев: «Что, нарвались? Откуда стреляли?» Оказывается, броня уже запрашивала, почему поднялся шум, и Пыряев им сказал, что обстреливают посты, а они попросили координаты.

«Я покажу», — вызвался Кабалов. Они со взводным уселись у полуразрушенной стенки, которую Митя с Маляевым не успели восстановить.

Горов отдышался и стал делить трофеи. Два покрывала он отдал на другие посты, а себе оставил ковер, покрывало и фонарь «летучая мышь». Все съестное разделили между теми, кто не ходил в кишлак. Плов, правда, уже остыл.

Вскоре на их посту собрался почти весь взвод — не терпелось послушать о походе. Горов сказал: «Щас», — поднялся, подошел к Кабалову и, отозвав его на несколько шагов в сторону, залепил с десяток оплеух. Кабалов только мотал головой, а Пыряев сделал вид, что рассматривает что-то очень интересное, происходящее в кишлаке.

«Больно старый стал Кабан. Лень на стреме постоять. Пойдешь за водой вместо молодых». Кабалов только кивнул. Горов презрительно сплюнул и отвернулся: «Если бы не этот козел, из-за которого мы чуть не погибли, всех духов бы на корню перевели. Хорошо, у парня не был затвор передернут».

«В общем, сварили мы плов высшего класса, сели наверху, в комфорте, на коврах, в тенечке, как паши какие-нибудь, стали хавать. Я Кабалова поставил, чтоб сторожил, а на него расслабуха нашла, пловчику захотелось. Он автоматик бросил — и за ложку. И хоть бы одна падла автомат зарядила! Устроились, как на курорте. Никто и не слышал, как он по лестнице забрался. Парень лет семнадцати, глаза горят — чистый дух. Его в разведку послали, а он на нас напоролся. Не ожидал, видать, молодой, автомат не зарядил. Среди духов тоже дураки встречаются вроде нас. Если бы не это, десять трупов для Союза были обеспечены, а может, и больше. Я его сразу увидел. „Стой", — кричу, а он — рыбкой в кусты. Может, я его вдогонку поцарапал немного».

— Это все бабка-душманка, попалась бы она мне! — злобно сказал Шафаров. — Навела духов, пока мы с пловом возились.

— Сейчас товарищ лейтенант с броней поговорит, они им пошлют подарочек. — Джахис подмигнул Пыряеву. — Правильно, товарищ лейтенант?

— Правильно, правильно, — пробурчал Пыряев. — Если хоть одна сволочь проболтается, что в кишлак ходили, замордую, и чтоб с поста больше ни ногой!

— Так точно! — сказал Джахис. — Пока оборудовать посты душманскими тряпочками и устроить «тихий час» в честь удачного возвращения.

Начался обстрел кишлака. Сначала били из минометов, потом прилетели «вертушки» и стали методично долбить дом за домом.

«Какая все-таки дурость! — думал Митя, закладывая камнями края ковра, пущенного на крышу. — Если бы старуха на нас духов не навела, так и кишлак бы остался цел. Сидела бы тихо-мирно, рис перебирала».

Вскоре бомбежка кончилась, и Пыряев ушел на свой пост. Кабалов взял термос и двинул на броню за водой. Геру оставили сторожить снаружи, а Мите было разрешено залезть внутрь и немного поспать. Внутри стало довольно уютно: под ковровой крышей Горов повесил фонарь, а на каменных уступах стен расставил найденные в доме открытки с видами Карачи.

Поспать Мите удалось недолго. Через час его растолкал вернувшийся с брони Кабалов и приказал убираться, а впредь знать свое место. Митя понял, что им с Герой придется несладко: Кабалов сорвет на них свою обиду.

Маляев, пока они спали, доделал стенку и теперь сидел около бойницы, поставив автомат между ног, и тупо смотрел перед собой. Митя подошел к нему и сел рядом.

— Не спи, замерзнешь.

— Не замерзну, — мрачно сказал Гера. — Остое…ло все!

— Да брось ты! Другие после карантина целый год в Афгане пашут, а нам только полгода отмучиться. Не распускай нюни.

— А чего они издеваются! — Гера всхлипнул. — Кабалов пришел злой как черт. «Сидишь, — кричит, — пока черпак воду таскает», — и сразу под дых кулаком. В следующий раз, если хоть кто пальцем тронет, возьму автомат и перестреляю всех. Пусть под трибунал отдают!

— Дурак! Терпеть полмесяца осталось, потом чижики придут, мы их гонять будем. — Митя разозлился на Москвича. — Чего ты как баба! Пока мы в кишлак ходили, ты тут на солнышке грелся. А по морде дали, так сразу загноил! — Митя вспомнил парня с автоматом наперевес, и холодок пробежал по спине. Ему впервые стало по-настоящему страшно. До этого было как-то некогда испугаться, а теперь он вдруг понял, как близко был от смерти, и сразу ослабели руки.

— А я виноват, что меня не взяли?

— Ладно, ладно, не виноват. — Митя успокоился. В конце концов, парень хороший. Добрый только очень, да и жизни не видел, вот и ездят на нем.

В укреплении заворочались. Послышались разговоры, смех. «Москвич, туши пожар, горю!» «По голосу — Кабалов, — узнал Митя. — Ох, не видать нам сегодня жизни!» Маляев соскочил и бросился к укреплению, на ходу отвинчивая крышку фляги.

Раздались звонкие пощечины. «Флягу с гепатитом суешь, козел! Кружку из термоса, живо!» От ощущения близкой расправы в животе разлилось что-то горячее.

Потом раздался голос Шафарова: «Молодые, строиться в полторы шеренги!» — и Митя бросился вслед за Москвичом. Наученный горьким опытом, он уже знал, что «строиться в полторы шеренги» — значит встать не рядом, а чуть сзади.

Из укрепления вылезли все. В руке Шафаров держал косяк. Они уселись поудобней у стены, пустили косяк по кругу.

— Начинается представление, — звонким голосом закричал Шафаров, кланяясь в стороны, как китайский болванчик. — Сегодня на манеже — молодые сержанты-клоуны Шлем и Москвич. Сейчас они нам прочитают стихи о Родине.

— Просим, просим! — закричали все и захлопали в ладоши.

— Я не знаю, — буркнул Гера под нос.

— Я тоже, — чуть слышно произнес Митя.

— Ни одного стихотворения? — Шафаров изобразил на лице такое удивление, что все покатились со смеху. — Ай-ля-ля! Воины-интернационалисты ничего не знают о своей Родине! Ну, тогда о любви, что-нибудь сексуальное.

Все снова покатились и заорали: «Просим!» Начинать Митя не собирался: «Пусть Москвич начинает». Но Гера молчал. Шафаров выдержал паузу: «В таком случае, чтение стихов заменяется физическими упражнениями — отжимание от горы на два счета с исполнением взводной песни. Упор лежа принять!» Митя упал на ладони. Отжиматься с пением было трудно. Пели они фальшиво и не вместе, поэтому песню пришлось повторять несколько раз. Митя отжимался и видел, как впитывается в песок его пот. Он боялся, что Маляев не выдержит и действительно схватится за автомат.

Наконец всем надоело смотреть, как они с трудом отрываются от земли и неразборчиво хрипят слова песни. Шафаров решил сменить занятие и объявил танцы: «В качестве дамы у нас сержант Шлем. Сделай реверанс, козел! В качестве кавалера — Москвич. Вальс-бостон на губах. Мпа-па, мпа-па!» Митя с Герой стали неуклюже топтаться на месте. Митя видел, что Маляев на взводе: двигает скулами и весь дрожит. Он прижал его к себе и шепнул на ухо: «Не вздумай! Убьют!»

Кто знает, чем бы все это кончилось, если бы не посыльный с центрального поста. Пыряев вызывал весь личный состав за исключением двух человек, остающихся на охране поста. Горов закричал: «Все бегом к лейтенанту! А мы с узбеком остаемся».

Пыряев построил взвод.

— Товарищи солдаты и сержанты, — торжественно начал лейтенант. — Только что я получил разведданные о том, что ущельем, по которому вы ходили в кишлак, ночью пойдет банда, по предварительным данным — человек двести. Поэтому предлагаю личному составу не спать, ущелье ракетами не освещать и себя никак не обнаруживать. Выносному посту, находящемуся ближе всех к кишлаку, я даю пулеметчика. В случае обнаружения банды осветить ее ракетами и открыть шквальный огонь. Мой пост и второй выносной не должны дать банде отойти. Броня обещала пару станковых гранатометов. Патронов не жалеть. Сейчас же откройте все цинки и набейте пустые магазины. Вопросы есть? Нет. Все ясно?

— Так точно, — загудел взвод.

— Тогда — разойдись. Всем на посты, я сам проверю готовность постов к бою.

Предложение лейтенанта не спать всю ночь не вызвало особого энтузиазма. Горов рассмеялся и сказал, что все остается, как и раньше, только один смотрит в ущелье, а другой ходит по гребню и в случае, если пойдет взводный, будит весь пост.

Поужинали галетами с сахаром. К вечеру небо затянуло низкими серыми тучами, стал накрапывать дождь. Сидеть по такой погоде было не очень-то приятно, и Горов приказал отбиваться, выдав предварительно Маляеву с Шафаровым по плащ-палатке.

Горов с Джахисом еще долго болтали о гражданке, мечтали о том, как поедут домой, а на Митю надвинулась мягкая густая пелена сна. Некоторое время он еще слышал непрерывный гул, докатывающийся до ушей, но потом перестал слышать и его и успел только почувствовать, что уплывает в лодке сна в другой, непохожий на реальность мир.




 

Категория: Жизнь и смерть сержанта Шеломова. Андрей Житков |

Просмотров: 37
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:

"Сохраните только память о нас, и мы ничего не потеряем, уйдя из жизни…”







Поиск

Форма входа

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Copyright MyCorp © 2020 |