Четверг, 13.08.2020, 20:49 





Главная » Статьи » Жизнь и смерть сержанта Шеломова. Андрей Житков

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ - V
 



Он поднимался по лестнице высотного здания и не мог понять, почему пошел пешком, когда лифт работает, вот он, шумит под ухом, спуская смеющихся пассажиров. Сердце, как поезд на рельсовых стыках, шумно колотилось. В голове крутился трехзначный номер ее квартиры. Его пригласили на обед, а он даже не знает, как себя держать за столом. От сознания своей невоспитанности и неуклюжести кровь прилила к лицу, щеки и лоб стали горячими. Вот эта дверь с обивкой, и номер совпадает с тем, что крутится у него в голове. Дрожащий палец утопил кнопку звонка. Дверь открыла она в легком летнем платьице. Он забыл ее имя, и, кроме того, ему было стыдно смотреть на просвечивающие сквозь платье ноги. Он неловко протиснулся в щель полуоткрытой двери в гостиную. Лица людей были незнакомы ему, но он был уверен, что знает, как их зовут. Мужчины пожали ему руку, а женщины стали целовать в щеки, а потом терли его платочками, убирая губную помаду. Они делали это так усердно, что оставили вместо помады яркий румянец; ему показалось, что над ним посмеиваются, и от этого сделалось горячо в желудке. Наконец она пригласила их к столу и усадила его по правую руку от себя, от чего он еще больше смутился и хотел отсесть подальше, но она его удержала. Он посмотрел, как ловко и умело орудуют другие ножами и вилками, и тоже взялся за прибор, но нож был скользким, как будто кто-то специально его намаслил, и выпрыгнул из руки под стол. Он нагнулся, чтобы поднять его… Завывание сигнальной мины и хлопанье разлетающихся цветных ракет пересекла длинная оглушающая очередь. Вторя ей, пошли короткие и злые с другой стороны укрепления. Митя дернул затвором и вылетел наружу. За ним повыскакивали остальные, при этом кто-то крепко зацепился за камни и обвалил стенку.

Шафаров, показывая пальцем вниз, сказал срывающимся голосом: «Сработала та, дальняя, я чуть не наложил…» — «Чего ты суетишься, Шафаров? — спокойно проговорил Горов. — Наверное, собака или коза. Утром посмотрим».

Заснуть Митя больше не мог, хотя знал, что до смены еще часа два. Била нервная дрожь, и он никак не мог ее унять. Ворочался, стараясь забыть обо всем и уснуть, но так и не сумел — выбрался из укрепления.

— Проснулся уже? — удивился Шафаров.

— Да, не спится.

— Странно, у молодого — бессонница. Ну, тогда постой за меня, — и Шафаров нырнул в черную дыру укрепления.

Митя уселся на корточки рядом с Герой. Маляев сидел, прислонившись к стене, и смотрел в одну точку остекленевшим взглядом.

— Ненавижу! — произнес Гера так громко, что Митя испугался, как бы не услышал не успевший заснуть Шафаров. Но за стеной было тихо.

— Я за тебя здорово боялся, когда танцевали. — Митя положил руку Гере на плечо. — После тревоги не смог заснуть, подумал, что ты всех кончишь, пока спим.

— Да никого я не кончу! — захныкал Маляев. — Я в жизни никого пальцем не тронул. Я лучше себя убью. Возьму и застрелюсь! — сказал Москвич, все так же глядя в одну точку темного пространства над гребнем, и щелкнул предохранителем. Митя вскочил, схватился за ствол и с силой дернул на себя.

— Отдай!

Москвич разжал пальцы, и Митя полетел на землю. Он вскочил и дал Маляеву пощечину. Из укрепления донесся голос Горова: «Что у вас там за мордобой? Несите службу как положено. Утром выясните отношения». Москвича будто дернуло током; он поднялся и нервно заходил взад-вперед, шебурша мелкими камешками. Митя увидел, как у ног Москвича поднялись клубочки пыли. «Ему больно ступать, — догадался Митя. — Наверное, ноги совсем сгнили». Он подошел к Москвичу и заговорил, стараясь увидеть его глаза:

— Прости, Гера, я не хотел. Нельзя же так распускаться! Тебе достается немногим больше остальных, а ты закатываешь истерики, — неожиданно жалость прошла. — Почему я должен терпеть твои истерики? Я такой же, как ты, бесправный чижик! Если хочешь, капризничай перед стариками, а не передо мной. — Он повернулся и зашагал прочь. Под ноги ему попался автомат Москвича, он отпнул его.

— Митя! — Москвич догнал его. — Ты пойми, я не капризничаю. Не могу больше! В Союз хочу! Иногда думаю, пусть лучше ранят — в госпиталь попаду, но в Союз, а там уж зацеплюсь, останусь как-нибудь.

Митя остановился и покрутил пальцем у виска.

— Идиот! — внезапно он вспомнил, что думал так же на второй день рейда.

— Сделай для меня доброе дело, — Москвич перешел на шепот, хотя они были далеко от укрепления. — Прострели мне руку.

— Что-о?! — Митя схватил Москвича за ворот.

— Откроем стрельбу, скажем, что душманы, никто не узнает, — заторопился Москвич, отворачиваясь от удара.

— Ну, гнида! — Митя выпустил Москвича и зашагал к укреплению. Он уселся лицом к кишлаку, чтобы не видеть сутулую фигуру Москвича.

«Каков сучонок! Мы, значит, будем под пулями ползать, а он в госпитале до дембеля тащиться. Ну, сволочь! Как его в учебке-то терпели, гада!»

Митя просидел так, не видя перед собой ничего, кроме темных пятен нарастающего гнева, пока Москвич не ушел будить Рожина. Не дожидаясь, пока заспанный Рожин вылезет и заговорит с ним, Митя поднялся на гребень и всю оставшуюся ночь вышагивал по нему, как образцовый солдат, вызывая у Рожина недоумение.

Никакой банды ночью не было.

Опять потянулись похожие один на другой дни охраны. Ночью Митя стоял на посту, утром щелкал вшей и дремал, пока не просыпались старики, потом — завтрак из перловки и тушенки, и они с Москвичом и Кадчиковым отправлялись вниз на броню за водой и обедом. Ни с тем, ни с другим Митя не разговаривал.

Внизу приходилось ждать, пока сварится суп, и он за это время успевал умыться под шлангом водовозки, сходить к Вовке, которому сильно доставалось от стариков «за халяву» на броне. Они сидели с Вовкой в «бэтээре», курили и болтали до тех пор, пока кто-нибудь не шугал их оттуда.

А потом часовой подъем на гору с горячим термосом за плечами, в котором бултыхался жидкий суп, и целых полдня вынужденного одуряющего безделья под беспощадным солнцем и выполнение идиотских унижающих приказаний.

На четвертый день старики истощили свои запасы издевательств и перестали их трогать. Они лежали под ковром, дурели от жары, пели песни, потели и время от времени просили пить; иногда по вечерам забивали косячок.

Через неделю жизнь потеряла всякий смысл. Митя знал, что он будет делать завтра, послезавтра; порой ему казалось, что время остановилось и впереди — ничего, кроме бесконечной смены дней и ночей. Теперь ему стало лень умываться под шлангом, даже разговаривать с Вовкой, даже возненавидеть все окружающее было лень.

Пропал аппетит. Митя разогревал свою банку каши, ковырялся в ней ложкой, подносил ко рту, но есть не мог, его тошнило от одного запаха.

Горов предложил сходить в кишлак без ведома взводного — набрать фруктов, набить курятины. Все загорелись этой идеей. Решили идти прямо с утра, пока духи еще спят, а на посту оставить двоих для прикрытия. Горов сказал, что на этот раз из молодых пойдет Москвич. Митя расстроился, что его не берут, но потом вспомнил тяжелый котел с рисом и проситься не стал. «Может, оно и к лучшему, высплюсь, пока они ходят».

Вечером он почувствовал жар: горели лоб и щеки, губы высохли и потрескались, приходилось их все время облизывать. Кроме того, заболел живот. «Этого еще не хватало! Хорошо хоть в кишлак не идти. Отлежусь, может, легче станет». Всю ночь его тошнило, и впервые стоять на посту было холодно даже в бушлате.

Взошло солнце. Митя долго сидел под ним и никак не мог согреться. Когда прошелестела первая пуля, он даже не понял, что происходит. Вторая пуля выбила верхний камень укрепления. Митя прыгнул за стенку и, приладив автомат в бойницу, дал наугад короткую очередь. Оттуда ответили: из стенки посыпались крошки. «Метко бьют, гады! Хорошо, что мы стенку переложили». Проснулись старики и пошли палить из всех бойниц короткими и длинными очередями. Потом все стихло, и в этой оглушающей неожиданной тишине раздался голос Горова: «Кончайте стрелять, все равно пальцем в небо попадете».

В кишлаке было тихо. Минут через пять вылез Шафаров и так сладко зевнул, что сразу захотелось спать. «Все, обломали нас духи. Хотел бы я посмотреть на того дурака, который после такой утренней зарядки…» — Шафаров не договорил — над его головой прошли пули, расплескав камни на гребне. Он пригнулся и на четвереньках заполз назад.

Они просидели так несколько часов. Стоило только кому-нибудь высунуться, как начиналась стрельба, и пули щелкали по камням укрепления. Митя маялся на солнцепеке, обливаясь потом, и страдал от непрекращающейся боли в животе, а остальные сидели под пологом и время от времени орали, что эта баня им надоела и пора прищучить духов «вертушками». Пыряев на их пост идти побоялся, но из-за гребня прокричал, что наведет на кишлак минометчиков, а «вертушек» пока свободных нет — все на операции.

Минометы действительно заработали очень скоро, и, хотя из-за зелени увидеть, куда попадают мины, было невозможно, духи скоро успокоились.

— Ура, мужики! Душманы ушли! Вылезай на белый свет! — из укрепления выбрался Горов и завертелся в дикой пляске, высоко подбрасывая панаму. — Молодые, бегом готовить завтрак и обед одновременно. Хочу жрать, жрать, жрать!

Митя поплелся к вещмешку, где лежала тушенка. Горов остановил его:

— Ты, Шлем, ходишь, словно в штаны наложил. Посмотри-ка мне в глаза, — Горов дотронулся рукой до Митиного лба. — Живот болит?

— Болит.

— А понос есть?

Митя утвердительно кивнул:

— Температура вчера поднялась, а понос уже третий день.

— И ты молчал три дня! А если по твоей милости мы теперь заболеем желтухой или дизером? Да знаешь, что за такие вещи делают?

— Я хотел как лучше, думал, пройдет.

— Ладно, — Горов хлопнул Митю по плечу. — Ты парень крепкий, не нюнишь, но сказать надо было. Пойдешь с Кадчиковым и Маляевым на броню и покажешься врачу. Если он тебя там оставит, не дрыгайся, на гору не лазь.

— А как же вы тут без меня?

— Справимся. Я думаю, Москвич один может пошуршать, не такая уж это трудная работа — на посту стоять.

Спускался Митя с горы долго, хотя Москвич с Кадчиковым поддерживали его, ноги стали ватными и плохо слушались, кружилась голова, в глазах плавали красные и черные круги. В нескольких метрах от санитарной машины его вырвало.

Из машины по лесенке спустился лейтенант, тот самый, что читал им лекцию перед нарядом по столовой. Лейтенант похудел и загорел до черноты.

— Отпустите! Что вы его держите? — Москвич с Кадчиковым отошли в сторону и стали ждать.

Митя описал лейтенанту симптомы своей болезни.

— Та-ак, — протянул лейтенант и скрылся за марлевым пологом машины. Он вернулся с пустой банкой. — Помочись сюда, и потом я хочу посмотреть твой кал.

Митя отошел подальше от машины.

Лейтенант велел ему сидеть на скамейке рядом с машиной, а сам подошел к Маляеву с Кадчиковым и поговорил с ними. Те помахали ему и пошли на кухню получать обед. Митя увидел со спины неуклюжую фигуру Маляева, волочащего по земле ноги, и ему снова стало его жалко. «Замордуют его совсем без меня». Лейтенант подошел к Мите и сел рядом:

— У тебя, друг мой, судя по внешним признакам, тиф. — Сердце у Мити прыгнуло. — Но ты сильно не расстраивайся. Брюшной тиф здесь, как у нас — насморк. Полежишь в госпитале, отъешься, будешь на человека похож. — Лейтенант поднялся. — Сиди здесь и жди. Вертолет уже вызван. Поможешь мне с одним парнишкой — он лежачий, с малярией. А направление в госпиталь я тебе выпишу.

Митя прислонился головой к нагретому металлическому боку фургона и закрыл глаза. «Вот все и кончилось. Не надо больше стрелять. Ребята говорили, что с тифом или отправляют в Союз, или дают отпуск на два месяца. Если я сюда и вернусь, то уже черпаком, все легче будет. Служба пойдет как по маслу. Вот тебе, Сергеи Палыч, и служба: не знаешь, где найдешь, где потеряешь».

В небе застрекотали «вертушки». Появился лейтенант.

— Беги скорей, чего сидишь?

Митя соскочил.

— Давай автомат, — лейтенант протянул руку.

— Зачем?

— В госпиталь с автоматом полетишь? — Лейтенант засмеялся. — Давай, давай, не бойся. Я его твоему взводному отдам.

Митя сунул в руку лейтенанту автомат и побежал к садящемуся на песчаную береговую полосу вертолету. Он вскарабкался по трапу и втянул за собой поданные носилки с солдатом-мальчишкой; тот мотал головой, беспрестанно облизывал губы и бормотал что-то бессвязное.

Вертолетчик захлопнул люк, и земля стала быстро падать вместе с рекой, бронегруппой, горами, а потом поплыла, поплыла в сторону, оставляя все за дымкой облаков. Только сейчас, в вертолете, он понял, как чертовски устал от минутной пробежки и как хочется лечь… Потом вертолет завис, и Митя, выглянув в иллюминатор, увидел стоящие ровными рядами корпуса госпиталя. К садящемуся вертолету катился коробок санитарной машины. «Так быстро!» — удивился он.


— Направление есть? — Врач мял ему бока холодными твердыми пальцами.

Митя вспомнил, что лейтенант хотел выписать направление, но никакой бумажки он ему не давал.

— Ладно, примем без направления. Одевайся. — Врач сел к столу заполнять бумаги. Писал он долго, аккуратно подклеивал листочки, что-то чертил карандашом. В кабинете было прохладно, чисто, хорошо, без мух и пыли. На минуту он даже забыл, что сидит в кабинете военврача. «Все как на гражданке. Мирно, тихо. Сидит — пишет».

— Воин! — Дверь открылась. Вошел парень в пижаме с красной повязкой на рукаве. — Отведешь его в третий корпус, сдашь дежурной медсестре. — Врач отдал парню исписанные листочки. — У меня будешь лечиться, — сказал он Мите на прощание. — Я тебя за две недели на ноги поставлю.

Мите совсем не хотелось становиться на ноги за две недели. Он рассчитывал поваляться в госпитале подольше, и не здесь, а где-нибудь в Союзе, но вслух об этом говорить не стал, а только решил «косить» до конца, пока не выкинут.

Парень в пижаме, шлепая тапочками, проводил его по аккуратно выложенным дорожкам в корпус, такой же, как у них в полку модуль, только в каждом втором окне — по кондиционеру.

Митя вступил в темноту коридора, идущего через весь корпус. В центре сиял полукруг света от лампы на столе медсестры. Он настолько отвык от домов и линолеума под ногами, что корпус показался ему по-дворцовому огромным.

Халат медсестры был настолько ослепителен для него, отвыкшего от всего белого и чистого, что он невольно зажмурился.

— Что вы жмуритесь, как кот? — Сестра улыбнулась ему. — Сейчас мы вас положим, потерпите.

Впервые за всю службу с ним разговаривали так ласково, и голова закружилась от тонкого, едва уловимого запаха духов.

— Пойдемте. — Девушка встала и пошла, слегка покачивая бедрами, и Митя поплелся за ней, всем телом ощущая щенячий восторг от того, что попал в этот рай.

В палате были свободны две крайние койки. Медсестра сказала, что принесет пижаму, и ушла, а Митя так и остался стоять рядом с койкой — он боялся прикоснуться к постельному белью.

На него с любопытством смотрели. По возрасту лежащих в палате Митя понял, что попал к офицерам.

— Откуда такой красивый, солдат? — спросил усатый офицер.

— С Пандшира.

— Ну и как, сильно нашим достается? — поинтересовался толстяк у окна с книгой в руках.

Митя пожал плечами:

— Да я не знаю — мы на охране стояли.

— А-а, — протянул толстяк и утратил к Мите всякий интерес.

Медсестра принесла пижаму. Из кармана халата она достала мыло и зубную щетку:

— К сожалению, ничего больше не нашла. Ну, вы попросите у офицеров. — И тут же, не дожидаясь, пока Митя попросит, обратилась сама:

— Ребята, дайте мальчику станок и пасту.

Усатый выдвинул ящик тумбочки:

— Бери, пользуйся и свое барахлишко сюда положишь.

В умывальнике он долго с удивлением разглядывал себя в зеркале. На него смотрел бородатый старик с выгоревшими волосами, худой, обтянутый ящеричьей кожей, которую, казалось, потри пальцем, и она рассыплется в прах. Выше ворота и манжет «хэбэ», которое он с огромным удовольствием скинул вместе с трусами, толстым слоем лежала месячная грязь.

«Воротник и перчатки. Разрешите вас пригласить, мадам», — Митя взмахнул руками и присел. Потом он долго всматривался в оцарапанное тусклое зеркало, разглядывая обложенный белым налетом язык, и, наконец пустив сильную струю, залез в раковину по пояс. Он залез бы в нее с ногами, но раковина была маловата. С головы пошла такая грязь, какую он видел только при стирке носков.

На месте бороды и усов остались светлые полоски. Мите показалось забавным, что он такой пятнистый, и он рассмеялся.

В палате его уже ждала сестра. Она налаживала капельницу с гемодезом, а офицеры наперебой любезничали с ней. Особенно старался усатый:

— Ах, Верочка, что же вы мало оказываете милосердия больным офицерам?

— Ложитесь, — Вера улыбнулась ему. — Сегодня получите глюкозу и гемодез, а завтра придет врач и вас посмотрит.

— А капельницу-то зачем?

— Не возражайте, больной! У вас состояние средней тяжести.

«У меня состояние средней легкости», — подумал Митя.

Чувствуя себя неловко, он залез в штанах под одеяло, а затем вытянул их из-под него. Вера воткнула в вену иглу и ушла. А Митя, с головой погруженный в хрустящую чистоту, запел про себя от радости. Теперь он мог спать сколько хочется, есть по-человечески, читать книги, писать письма, бездельничать и не получать за это оплеух.

От блаженного состояния глаза сами закрылись, и последнее, что вспомнилось на следующее утро, — каштановые сладко пахнущие волосы Веры, склонившейся над ним. Она вынимает иглу из вены и шепчет: «Спи, мальчишечка».


«Здравствуй милая, дорогая моя мамочка!

Прости меня, ради бога, что так долго не писал тебе. Все дело в том, что мотаемся по командировкам (помнишь, я писал тебе, что придется поездить) и нигде долго не задерживаемся: починим технику и едем в другую часть. Но вот теперь, кажется, обосновались надолго; думаю, успеешь мне написать.

Новостей у меня особенно никаких нет. Служба идет потихоньку, с ребятами живем дружно, всем делимся. Насчет здоровья не беспокойся: физические нагрузки не дают расслабиться, кроме того, при здешней жаре даже при большом желании простудиться невозможно.

Кормят нас прекрасно. Сама представь: к тебе приехали гости, хотят сделать бесплатный ремонт, неужели ты их вкусно не накормишь?

Честно скажу: все эти тушенки и сгущенки мне осточертели. Помнишь, я в детстве очень любил сгущенку? Так вот, теперь я ее ем каждый день и смотреть на нее уже не могу.

Напиши мне поподробней о себе, как здоровье, работа? Что слышно о моих одноклассниках: где кто? Есть ли новости от Сергея Палыча? Если он тебе напишет, перешли мне его адрес. Теперь буду писать чаще. О смене адреса сообщу. Привет всем!

Целую, твой сын Дима».


Быстро текло безмятежное время. Дней пять его вообще никто не беспокоил: только ставили капельницы, брали анализы и давали таблетки. Даже еду приносили в палату.

Лежать было совсем не скучно. Он перезнакомился со всеми офицерами; ему надавали книжек и журналов, и впервые за восемь месяцев службы Митя погрузился в чтение. Все доставляло ему наслаждение: шероховатые белые страницы, черные строчки, тонкий затхлый запах, исходящий от старых книг. Читал он медленно, растягивая удовольствие, подолгу задерживался на каждой странице и порой ловил себя на том, что думает о матери, о доме.

Температура у него спала, прекратились боли в животе, и даже завязался жирок. Ему перестали носить еду в палату, и теперь приходилось ходить в столовую во вторую смену, вместе с солдатами.

На пустую койку напротив положили парнишку с подозрением на дизентерию. Звали его Костей, прослужил он столько же, сколько и Митя. Только они познакомились, Костя предложил пойти за корпус покурить косячок. Митя отказался, сказал, что лучше покурит обычную сигарету.

За время болезни он отвык от сигарет и, сильно затянувшись, ощутил головокружение, как от анаши.

Костя толкнул его в бок:

— У меня капуста есть. Можем не слабо потащиться, — и он вынул перетянутую резинкой замусоленную пачку.

Митя с интересом посмотрел на Костю:

— Сколько?

— Семь тысяч. Совершенно случайно в курятнике нашел.

При упоминании о курятнике Митя представил себе убегающих кур и впитывающиеся в песок капельки крови.

— А как мы их истратим, если поблизости ни одного дукана? Даже если обменять, в медсанбатовский магазин «засранцев» не пускают («засранцами» называли тех, кто лежал в инфекционном отделении).

— Главное, найти офицера, который согласился бы обменять. Я согласен даже на один к двадцати.

— Я думаю, безопаснее всего подкатить к Верочке (постоянно у них дежурила еще медсестра Лена, но у той был слишком строгий вид, и она запросто могла «заложить»).

Теперь они исчезали из палаты сразу после обхода и, сидя в тени за корпусами, курили и строили планы насчет денег, пока не наступало время обеда.

Митя поговорил с Верой, и она согласилась обменять деньги, но сказала, что после зарплаты. Нужно было ждать еще неделю, а им пресная диетическая пища осточертела и хотелось чего-нибудь повкусней.

После долгих споров решили рискнуть — попробовать обменять сотни две у часовых, а остальные деньги пока спрятать, и если не получится, то потеряют они совсем немного. Операцию было решено провести после обеда, когда все начальство валяется на койках, но когда Митя с Костей перед обедом вошли в темный коридор корпуса, старшина припер их к стенке:

— Вы, ребята, хорошо прижились в офицерской палате: полы в корпусе не моете, на работы вас не посылают! — Старшина говорил приторно-ласково.

— Мы не виноваты, что нас в офицерскую палату положили, — начал оправдываться Костя.

— В том, что вас положили, вы, конечно, не виноваты, но работу придется выполнять солдатскую. Для начала пойдете на забор, там как раз рабочих рук не хватает.

— А если температура? — довольно нагло спросил Костя.

— Тогда можете валяться. Но температуру я вам сам померяю, — пообещал старшина.

Настроение у Мити испортилось. «Опять началось, — тоскливо думал он, хлебая суп. — Старшина засек, теперь будет по нарядам да по работам гонять». Костя, увидев, что Митя сидит как в воду опущенный, подмигнул:

— Не шугайся, старик. Мы об одеяла градусники натрем.

Сразу после обеда они залезли в кровати и притихли. Офицеры, собравшись в круг, резались в покер. Старшина постучался и вошел: «Разрешите?» Офицеры, увлеченные игрой, не обратили на него внимания. Старшина подошел сначала к Мите, потом к Косте — раздал термометры, потом уселся на Костину кровать и издалека стал наблюдать за игрой офицеров. Мите расхотелось нагонять температуру: «Если заметит, до выписки из дневальных не вылезу». Он лежал, сложив руки поверх одеяла, и наблюдал, как Костя за спиной у старшины тихонько крутит термометр в шерстяном одеяле.

Старшина неожиданно резко поднялся и взял у Кости термометр:

— У-у, да тебя в реанимацию надо. Перестарался. — Он пощупал Костин лоб и скомандовал: — Вставай, одевайся.

Потом подошел к Мите. Митя протянул термометр, с испугом глядя на старшину.

— И у этого тоже.

— Сколько?

— Тридцать семь и три, — старшина пристально посмотрел на него. — Ладно, можешь лежать.

«Переволновался. Все из-за старшины! А Костя крупно погорел — теперь старшина с него не слезет». Митя повернулся на бок и попытался не думать о неприятном, но мысли о том, что старшина теперь не даст житья и служба пойдет не лучше, чем во взводе, лезли в голову, не давая заснуть.

Костя вернулся только к ужину, весь в цементе и глине, злой, как черт: «Пришлось за тебя работать. „Раз, — говорит, — твой дружок заболел, будешь за него работать". А я таскаю булыжники и чувствую, как у меня температура поднимается, того и гляди, солнечный удар хватит». Он разделся и лег, а Митя сходил к медсестре за термометром. Температура у Кости подскочила до тридцати девяти, и ему сделали укол.

После ужина Митя долго лежал на спине и смотрел застывшим взглядом в потолок. Он вспомнил, как Сергей Палыч говорил, что общество, в котором один человек унижает другого, не имеет права на существование, но за всю историю цивилизации не было ни одного примера иного отношения человека к человеку, и что личность не укладывается в рамки законов и в самой себе содержит корень зла, В чем заключался корень зла, Митя уже не помнил, они тогда здорово поспорили. Сергей Палыч сказал, что униженный человек не может встать за будущее; все направлено на то, чтобы удержать его в таком положении; благоразумие и чувство самосохранения не позволят ему шагнуть вперед, и что выход — в братстве и милосердии. Митя обозвал его хиппи, а Сергей Палыч обиделся и сказал, что он не хиппи, а человек, познавший меру добра и зла.

«В течение года я должен терпеть унижения для того, чтобы потом унижать других. А я не хочу», — подумал Митя, засыпая.

Первое, что он увидел, когда проснулся, довольную морду старшины. В руках у него была тетрадь, в которой было расписано, кто где лежит.

«Двое сегодня выписались. Эти места мы освободим для офицеров, а вы собирайтесь и топайте в солдатские палаты. Ты, — старшина ткнул пальцем в Митю, — в шестую палату, а ты, симулянт, — во вторую». Старшина улыбнулся, довольный, что удалось выудить сачков из офицерской палаты: «После завтрака пойдете в команду выздоравливающих, на забор».

Митя снял наволочку и простыни, захватил с собой рваные листочки «Медного всадника», которые он нашел в тумбочке и теперь, от нечего делать, учил наизусть, поплелся в шестую палату. В коридоре Костя шепнул ему, что захватит к забору две сотни и попробует обменять у часового.

Все койки в шестой палате были пусты. В проходе наголо остриженный щупленький парнишка елозил шваброй. Увидев Митю, он перестал мыть пол и вытянулся по швам. Митя посмотрел на него с удивлением:

— Ты чего?

— Произвожу уборку помещения! — заорал парнишка, вытягивая подбородок кверху.

— Это тебя старики научили? — спросил Митя.

— Так точно! — на этот раз потише отрапортовал парнишка.

— Вольно! — скомандовал Митя и прошел к незаправленной койке. — Ты сколько прослужил, парень?

Парнишка опять вытянулся по стойке «смирно»:

— Три месяца.

— Да перестань ты вытягиваться! — закричал на него Митя. — Чего ты, как педерастка, тянешься перед каждым встречным? Всю службу будешь в чижиках ходить!

Парень испуганно зашоркал по линолеуму шваброй. Митя заправил постель и уселся на кровати в ожидании завтрака. Впервые он увидел человека еще более бесправного, чем он сам.

В палату вошли двое. Один — высокий сержант в выбеленной хлоркой форме, в полусапожках, весь отутюженный и загорелый, другой — в пижаме, лохматый и по-больничному бледный, с большими синяками под глазами. Он нес ящик из-под сока. Парень со шваброй напряженно застыл перед ними:

— Товарищ сержант, дежурный по палате засранец Петухов! Произвожу уборку помещения!

Высокий расхохотался:

— Здорово ты, Кузя, придумал! — Он мотнул головой в сторону Мити: — А этот чего сидит?

У парня в пижаме был тонкий сиплый голос:

— Ты что, старый стал, сидишь на койке в присутствии дедушки?

Митя поднялся с кровати.

— Сколько прослужил? — спросил высокий.

— Полгода.

— Почему не помогаешь братану? — спросил лохматый — в его голосе послышалась угроза.

— Он — чижик.

— А ты кто? Не чижик, что ли?

— Погоди, — перебил его длинный. — Здесь служил? Рядовой?

Митя понял, что соврет.

— Здесь.

— Ладно, валяйся, — разрешил длинный и сам завалился на койку в ботинках. — Кинь ему банку, Кузя, чтобы поправлялся.

Митя поймал баночку с абрикосовым соком.

После завтрака команду выздоравливающих развели по строительным объектам. Забор был каменный, в человеческий рост. Построено было всего метров пятнадцать. Камни подвозила машина. Выздоравливающие сгружали булыжники, делали опалубку из сколоченных в щит досок, напихивали вовнутрь камни вперемешку с колючкой, заливали раствором и ждали, пока застынет. Людей на строительстве работало много, но дело продвигалось медленно: черпаки и старики загорали, резались в карты, курили и только при приближении ответственного за строительство капитана лениво поднимались с насиженных мест и делали вид, что таскают камни.

Невдалеке, под железным грибком, изнывал часовой. Костя долго изучал фигуру солдата (они перемешивали в корыте песок с цементом).

— Оцени, Димка, есть у него бабки?

Митя пожал плечами:

— Черт его знает.

— Рискнем, — решил Костя и, улучив момент, когда старики увлеклись игрой, подбежал к часовому. Митя увидел, как часовой кивнул, оба достали бумажки и обменялись ими. Все произошло очень быстро.

Через несколько секунд обрадованный удачей, возбужденный Костя лихорадочно перемешивал в корыте раствор и шептал: «Один к двадцати поменял. Попросим Веру сходить в магазин… Печенья, конфет, сока, крабов! Забуримся в каптерку на кухне — у меня там повар-земляк, — похаваем!» Митю охватила нервная радостная дрожь. Ему вдруг нестерпимо захотелось югославского печенья, которое он пробовал только один раз.

За работой время до обеда пролетело незаметно, а потом сказали, что в госпитале будет работать комиссия из округа, будет обход и все должны лежать по койкам.

Кроме Мити, в палате лежало еще одиннадцать человек. Заправлял всем в палате лохматый, а длинный, оказывается, давно выписался и просто приходил в гости.

Когда Митя раздевался, заглянул Костя и выставил большой палец: «Все здорово, деньги отдал». Митя с удовольствием залез под простыню и натянул ее до глаз. От усталости ломило спину, но предвкушение пира было настолько приятным, что он невольно улыбался.

Пришел врач. Обход он начал с Мити: расспросил о самочувствии, пощупал бока.

— Селезенка в норме, а печень немного увеличена. Завтра еще возьмем анализы, и, если ничего не высеется, через недельку я тебя выпишу.

Митя заволновался, успеют ли они обменять деньги.

— А диагноз с тифом не подтвердился? Лейтенант, который сюда направлял, говорил, что у меня подозрение на тиф, — голос у Мити задрожал.

— Какой тиф? У тебя совершенно чистые анализы. Палочка не высеивается. Пока что мы у тебя даже дизентерии не нашли. С тифом люди загибаются, а ты, я смотрю, цветешь, поправляешься, щеки отъел, — врач потрепал Митю по щеке и поднялся. — Хватит на койке валяться. Пора, друг, службу тянуть.

Осмотрев всех, врач вышел. Как только дверь за ним закрылась, Кузя длинно выругался.

— Ты его, козла, не слушай, они на нас специально экономят. С тифом отпуск положен, а они пишут окончательный диагноз «дизер» и зажимают отпуска, иначе воевать некому будет. Здесь все больные: попьешь из арыка, вот тебе и палочка. А он все одно твердит: нету палочки, нету. — Кузя сплюнул с досадой. — Все равно в Союз уеду!

Митя закрыл глаза, чтобы немного успокоиться. Спать не хотелось, и он засунул руку под подушку, пытаясь нащупать листочки «Медного всадника». Их там не было. Митя повернулся на бок, отогнул матрас с одной, с другой стороны. Листочки пропали. В висках застучала кровь, накатила тяжелая злоба.

— Кто взял листочки у меня из-под подушки? — громко спросил Митя, стараясь придать голосу спокойный тон. Все приподняли головы, даже заснувшие уже было чижики продрали глаза.

— Я взял твои бумажки, — Кузя смотрел на него пристально, не мигая, и даже из другого конца палаты Митя увидел Кузины невидящие, налитые кровью глаза с широкими пустыми зрачками. — Мне в сортир не с чем было сходить.

Митя понял, что дальнейший разговор бессмыслен, и отвернулся к окну.

— Нет, ты погоди, погоди, не отворачивайся. Ты скажи мне, глупому черпаку, зачем голос стал повышать, в бутылку полез?

Митя пожалел, что сорвался, но отступать было поздно.

— Обидно, я не успел прочитать.

— Ой-ой-ой, стало ему жалко каких-то бумажек для благородного дела.

По палате прокатился смех. Митя затрясся: «Таких душить надо!»

— Раз ты меня, молодой, обломал, не дал потащиться, — сказал Кузя, — то велю я тебе к вечеру сыскать на пару косяков, а не найдешь, пеняй на себя.

Митя почувствовал, что еще немного, и он набросится на Кузю. Он откинул одеяло, поднялся, напялил на себя пижаму, нацепил шлепанцы и двинулся к выходу. Делал он все нарочито медленно, стараясь успокоиться.

Митя долго сидел на ступеньках у входа в корпус и тянул сигарету за сигаретой.

Костя на просьбу Мити насчет двух косяков сказал, что из баграмского госпиталя до анаши дотянуться трудно и скорей всего придется пенять на себя, хотя он бы лично дал Кузе, этому чморю и наркоше, по морде в укромном месте. В конце концов решили попробовать достать анашу через повара, Костиного земляка.

Повар Вася, добродушный маленький толстячок, сказал, что он все может, но только за деньги, и Костя со вздохом достал из полиэтиленового пакетика, приколотого к трусам булавкой, несколько бумажек.

А вечером счастливый Кузя валялся на кровати, пел песни и кричал между куплетами: «Митя — друган! Все друганы мои! Брательники! Братаны, не продавайте шакалам!» Митя впервые видел человека в таком состоянии после анаши.

На следующий день Кузя мучился, ругал себя за то, что пожадничал и ничего не оставил, просил Митю достать хоть крошечку. Митя пообещал, но сам твердо решил, что никакой анаши больше доставать не будет, и ушел на забор.

Когда он вернулся, Кузя уже не страдал, а, напротив, покачиваясь на койке, лежал, свистел и прямо-таки светился от радости.

— Что с ним? — спросил Митя у одного из чижиков-полотеров.

— Гепатитчика нашел, вот и радуется, — шепнул чижик.

— Это как?

— Нашего призыва парнишка заболел желтухой, а Кузя его заставил мочу за себя сдать. Теперь лежит — ждет результатов анализов.

— Так все равно врач раскусит.

— Ниче не раскусит. Нашего час назад в Союз отправили, а Кузя сгущенки с солью нажрался, и у него теперь печенка увеличена.

Митю передернуло: он представил себе вкус соленой сгущенки.

— Эх, мне бы так! Кабы знать наперед, так я бы и сам с Никой договорился. Вот еще бы сгущенки достать.

— Завидуешь, что ли, Нике своему?

— Зави-идую, — протянул чижик. — Мы с ним в карантине вместе службу тащили, а теперь я здесь шуршу, а он в союзном госпитале в потолок плюет и рассказывает, как в рейды ходил, духов бил, а сам ни в одном рейде не был, как приехал, через три недели заболел.

— Нашел чему завидовать. У него теперь на всю жизнь больная печенка.

— А мне бы так лучше больную печенку, чем домой в цинке.

Чижик до краев наполнился обиды и зависти, засопел и начал яростно тереть шваброй линолеум.

У Мити на душе стало неприятно, будто он проглотил тухлый кусок свиного сала. Он вспомнил, что именно про такой способ симулирования гепатита ему рассказывал Вовка.

Обед не лез в горло. «Все правдами и неправдами сматываются в Союз, а я с тифом сижу здесь и хлопаю ушами». Теперь, после слов Кузи, Митя был твердо уверен в том, что первоначальный диагноз, поставленный лейтенантом, был верен, а в госпитале «закосили» и сделали из него козла отпущения.

Митя сквозь зубы, чтобы не попал мусор, вытягивал из стакана компот, когда в столовую вошел Костя. Левый глаз у него заплыл, в ноздрях застряли черные сгустки крови. По его виду Митя понял, что случилось — отобрали деньги. Он выскочил из столовой, даже не убрав за собой посуду. Они зашли за корпус, и там Костя все рассказал.

Старики засекли повара Васю, что он ходил к забору и покупал чарс на афгани. Они приперли его к стенке, и он раскололся, сказал, чьи деньги. Дальше — дело техники. Сначала просили мирно, обещали отпущение грехов, потом стали бить. Обыскали и нашли в трусах пакетик. Они ему пообещали, что он живым из госпиталя не уедет. «Пойду к врачу, буду просить, чтобы выписал. Скажу: поноса нет, температуры нет, анализы хорошие, надоело на койке валяться, все бока отлежал». Митя посоветовал Косте идти сейчас же. Он-то знал, что по вечерам, когда поблизости нет начальства, на стариков находит бзик садизма, и тогда лучше не попадаться им на глаза.

Врач посмотрел Костю и обещал выписать, но только утром, чтобы он успел за день добраться до своей части.

Костя забрал вещи из каптерки, чтобы все думали, что он уже выписался и уехал, и пошел к повару Васе, договорившись, что переночует в поварской комнате, которая закрывалась на замок.

Большого желания появляться в корпусе у Мити не было. Но пойти на ужин все равно пришлось. Когда он пил чай, Кузя вызвал его в коридор и сказал, что старики интересуются, куда делся его друг. Митя попытался соврать, будто Костю выписали и он уехал, но из темноты коридора вышагнул длинный кудрявый парень, большими руками взял его за ворот пижамы и как следует встряхнул.

— Его должны выписать только завтра. Он нам еще не все долги вернул. Не скажешь — сам будешь возвращать.

— Я ничего не знаю! — испуганно прошептал Митя.

Крепкие пальцы сжали ворот так, что потемнело в глазах:

— Пойдем на разборку в палату.




 

Категория: Жизнь и смерть сержанта Шеломова. Андрей Житков |

Просмотров: 34
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:

"Сохраните только память о нас, и мы ничего не потеряем, уйдя из жизни…”







Поиск

Форма входа

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Copyright MyCorp © 2020 |