Четверг, 13.08.2020, 19:28 





Главная » Статьи » Жизнь и смерть сержанта Шеломова. Андрей Житков

ЧАСТЬ ВТОРАЯ
 



ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Узкая полоса пыльного света дымилась между рамой и темной шторой, Митя быстро разделся, стянул одежду ремнем и забросил ее на верхний стеллаж, где лежали десятки таких же свертков. Все пижамы были мятые. Он выбрал себе по размеру без заплат и пятен, влез в большие шлепанцы и потянул на себя дверь в коридор. Огонек сигареты засветился перед глазами.

— О-о-о, новый пациент поступил, — голос был скрипучий. — Будешь в третьей палате лежать на второй койке справа, а сейчас пойдем, я тебе хорошую работу найду. — Видя замешательство Мити, голос уточнил: — Я здесь самый главный — каптер Коля.

— Меня только что положили, — попробовал отвертеться Митя.

— С чем положили? Руки-ноги целы, температуры нет?

— Целы, — Митя понял, что работы не избежать.

— Тогда пошли со мной.

Он послушно поплелся за каптером. «Стоило ли бежать с наряда, чтобы получить работу в санчасти!» При солнечном свете он разглядел каптера маленького роста с усиками-пиками.

Из трубы бани санчасти валил дым. В печке трещали дрова. Белобрысый парень, волосы ежиком, увидев Колю, принялся усердно запихивать в печку доски от снарядных ящиков.

— Принимай пополнение, Хорек, — Коля пнул валявшийся в предбаннике мешок с бельем. — Все белье перестираете и развесите, а потом можете помыться.

Митя нагнулся, поднял мешок за углы и вытряхнул белье на пол. Коля не уходил. «Сейчас будет над душой стоять, чурка проклятая!»

Сзади заурчал мотор грузовой машины. Подкатил «зилок», и из кабины высунулась голова сержанта. Митя видел его раньше, когда приносил выписной эпикриз в санчасть. Тогда же он услышал от чижиков, ползающих по полу с тряпками, что сержант — страшный козел и сволочь — издевается не только над взводными чижиками, но и над больными.

— Коля, начальник приказал побрызгать в столовой и в палаточном. Дай мне одного человечка в помощь, а с меня — бакшиш, — сержант оттопырил большой палец и мизинец, показывая, какой с него бакшиш.

— Я тебе новенького дам — по морде видно, что заложник, всех продаст. Пусть работает.

Он толкнул Митю:

— Сделаешь полезное дело для полка: проведешь дезинфекцию.

Сержант пристально посмотрел на Митю:

— Ишь, губастый какой! — И закричал: — Чего телишься? Прыгай в кузов!

Митя заскочил в кузов. К переднему борту резиновыми ремнями были привязаны открытые баллоны с вонючей жидкостью. В один из баллонов был вкручен длинный шланг с распылителем.

Машина дернулась, выплеснув жидкость из баллонов, и Митя запрыгал на дорожных ухабах, пытаясь ногой поймать слетевший тапочек.

Сердце судорожно забилось — они ехали прямо к столовой.

Около входа в зал машина остановилась, и сержант приказал разматывать шланг и спрыгивать.

В темном зале верхом на скамейках сидели Горов, Шафаров, Кабалов, Барановский и играли в карты.

— Кто к нам приехал! — Кабалов развел руками, увидев Митю. — Проходите, пожалуйста, чмо.

Из распылителя фыркнуло, и веер брызг прошел над столами. Он решил не обращать на них внимания и делать свое дело как ни в чем не бывало.

— Взводный обещал тебе губу за то, что ты смылся с наряда, — сказал Горов, не отрываясь от карт.

— Я заболел, — Митя старался на них не смотреть.

— Твое счастье, что заболел. А мог бы и предупредить.

— Это чмо всегда болеет, когда нужно работать, — вставил Шафаров.

«Они ничего не знают», — понял Митя. Он заторопился, решив почему-то, что именно сейчас, пока он поливает столы, в зал забежит кто-нибудь из взвода и скажет, что он заложил Шафарова замполиту.

Старики больше не обращали на него внимания. Он обрызгал зал и убрался из столовой, вытянув за собой шланг. В машине он вздохнул посвободней.


Не успел Митя доесть кашу, как вошел Коля. «Шеломов, ты все еще здесь! — заехал ребром ладони по шее. — Бегом в баню Хорьку помогать!»

Митя бежал до бани, шлепая по мягкой пыли, и злился.

Хорек был неразговорчив, на все вопросы отвечал односложно: да — нет. Митя узнал только, что он эстонец, зовут Айном и прослужил всего четыре месяца.

Айн остервенело шоркал застиранные простыни, сыпал в таз очень много стирального порошка и постоянно чихал. Митя посмотрел на него, разделся до трусов, налил в таз воды погорячее и погрузил туда скомканные наволочки. Надрываться он не собирался. Вечером к белью никто особо приглядываться не будет, а потом он свернет его грязью вовнутрь, да и гладить скорей всего придется самому. «Айн еще службы не понял. Ну, ничего, когда сотрет до крови костяшки, сразу поймет».

Благодаря Мите они не только успели с бельем к ужину, но и попарились в бане. Было очень жарко, и Митя сомлел с непривычки. Кожа на ладонях полопалась, и он долго с удивлением рассматривал свои облезшие младенческого цвета руки (со дня приезда сюда он впервые попал в баню).

Усталость навалилась на него, и он не стал сопротивляться ни ей, ни сну, который отрезал острым ножом темноты нервы мира, как только ой коснулся головой подушки.


— Исхаков! Исхаков! — голос начальника санчасти приблизился к дверям палаты.

— Товарищ капитан, я уже давно на ногах, больных пожалел будить, — Коля затопал ботинками по коридору.

«Как же, пожалел ты больных! Сам проспал, а теперь оправдывается, хитрая морда». Митя отогнул с глаз простыню и уставился в потолок, по которому ползала одинокая лиловая муха. Он ждал.

Скрипнула дверь, и тотчас же затряслись спинки кроватей: «Санчасть, подъем, санчасть, быстро, быстро!»

В коридоре Митя столкнулся с капитаном. Начальник уставился на него и долго не отпускал своим взглядом, а потом спросил:

— Шеломов, тебе губу обрабатывали? — Митя покачал головой. — А чем ты вообще вчера занимался? — во взгляде капитана появился нехороший огонек.

— Дезинфицировали столовую и городок с сержантом, потом стирали белье.

— Фельдшер! — закричал капитан. — Каптер! Ко мне оба!

Они появились мгновенно. Коле пришлось на ходу глотать бутерброд с сыром, при этом он подавился, и Митя про себя злорадно усмехнулся.

— Почему не обработана рана? — Капитан забрызгал фельдшера слюной, и тот отступил на шаг, придавая лицу испуганное выражение.

— Он ко мне не подходил, да я и не знал, что к нам поступил больной.

— А кто должен знать? — Капитан повернулся к Коле. — Почему ты заставил больного работать весь день?

— Я его не заставлял. Он сам попросился, — глядя капитану в глаза, сказал Коля.

«Попробуй скажи, что это не так, житья не будет», — с горечью подумал Митя и на вопросительный взгляд капитана кивнул.

— Все равно, после обеда больные должны спать, — капитан успокоился и теперь говорил тихо.

Он отпустил фельдшера и Колю, взяв Митю под локоть, повел по коридору:

— Я тебе дам ключи, возьмешь с собой еще одного, и идите прибирайтесь в нашей комнате, чтобы до обеда никто тебя здесь не видел.

Капитан протянул ключи, и Митя опустил их в глубокий карман пижамы.

Он зашел в перевязочную. Фельдшер, конечно, отыгрался на нем за свой страх — так прижег губу, что Митя чуть не заорал. Он вышел из перевязочной с ног до головы вымазанный зеленкой, но настроение у него от этого не испортилось. В кармане ласково бренчали ключи от офицерской комнаты.

Он заглянул в палату, поискал глазами Айна, но не нашел и позвал первого, кто попался на глаза — длинного нескладного парня с втянутыми скулами, похожего на ходячий скелет.

— Эй, дистрофик!

Парень с готовностью соскочил с кровати.

— Пойдем у офицеров убираться.

По улыбке, расплывшейся на лице парня, было видно, что он готов убираться у офицеров хоть круглые сутки.


По дороге в офицерский модуль они познакомились. Парня звали Генкой, родом он был из Белоруссии и немало хлебнул в разведке за те два месяца, что он здесь. Старики не давали времени даже поесть, и ему приходилось довольствоваться куском черного хлеба; да еще каждый день реализация разведданных — каждую минуту могут убить, и тоже не особенно разъешься. Вот он и потерял пятнадцать килограммов, а в санчасть попал из-за болей в сердце. Начальник обещал свозить в дивизию, снять кардиограмму, но пока что не вез.

Генка уже однажды убирался у офицеров и поэтому знал, что к чему. Они стряхнули замызганную пятнистую скатерть на ковер, потом прошлись по нему мокрыми вениками, вытряхнули коробки с мусором, и на этом уборка закончилась.

Митя закрыл дверь, а Генка нырнул под кровать и вылез оттуда с пачкой печенья. Еще раньше, на полке у двери, Митя заметил начатую банку сгущенки. Он осторожно отогнул пальцем крышку, и они, давясь от жадности, стали есть печенье, макая его в сгущенку.

Митя заметил, что Генка запихивает в рот по два-три печенья, пока он успевает съесть одно. Ему стало неприятно. «Куда ты торопишься? У нас до обеда уйма времени. Лучше принеси воды запить». Генка закивал с набитым ртом и, вытерев руки о пижаму, взял банку из-под воды.

Пока он ходил, Митя изучал фотографии на стенах. Семейные портреты — офицеры с женами и детьми на них выглядели очень серьезно и торжественно; любительские снимки — портреты на фоне моря и памятников, пикники с машинами, свадебное торжество. В улыбающемся женихе он узнал лейтенанта, отправившего его в госпиталь. «Красивая жена у лейтенанта. Ждет, волнуется. А меня, кроме матери, никто больше не ждет».

Генка принес воду, и они доели свой второй завтрак. Потом они разулись и легли на кровати поверх одеял. Генка включил стоящий на тумбочке японский приемник и стал ловить музыку.

Митя слушал разноголосое бормотание, отрывки музыкальных фраз, свист, шипение. Скоро все это стало удаляться от него, как битком набитый людьми, скользящий мимо автомобиль… его толкали локтями, наступали на ноги, на поворотах толпа наваливалась на него, и он чувствовал, как трещат кости. Одна потная бабка держалась за его куртку, а когда он стряхивал ее руку, она снова вцеплялась в него и при этом ругалась, что он хам.

Он увидел ее лицо случайно. Она повернулась, чтобы передать мелочь, и он увидел ее. Он хотел, чтобы она заметила его, но она отвернулась, и он закричал ей через весь трамвай: «Повернись!» — но она не слышала его, потому что все кругом разговаривали очень громко, да еще бабка опять вцепилась в рукав, и он стал отмахиваться от нее, как от назойливой мухи… в дверь стучали. Митя соскочил с кровати. На тумбочке надрывался джазом приемник, а Генка, свернувшись калачиком на капитанской кровати, громко сопел.

Он тряхнул Генку, выключил приемник и намеренно долго возился с ключом, делая вид, что никак не может открыть: «Сейчас, сейчас!» — пока Генка не привел койки в порядок.

Лейтенант ввалился в комнату весь серый от пыли, с огромным пластиковым пакетом в руках и автоматом под мышкой. Он споткнулся о край ковра и растянулся на нем, выпустив из рук пакет, из которого выкатились ярко-рыжие мандарины. Сам подняться лейтенант уже не смог. Митя положил руку лейтенанта себе на плечо и, обхватив его, стал приподнимать. Лейтенант бессмысленно уставился на Митю и внятно произнес: «Положи!» Митя, не обращая внимания на просьбу лейтенанта, потянул его вверх. Лейтенант оказался очень тяжелым. «Помоги, не видишь, что ли!» — крикнул он Генке, собиравшему с ковра мандарины: два в пакет, один в карман, два в пакет, один в карман.

Они перетащили лейтенанта на кровать. Он открыл один глаз и сказал, делая между словами долгие паузы: «У меня большое… счастье». После этой фразы глаз лейтенанта закрылся, и голова скатилась с подушки не хуже мандарина.

Дообеденный отдых на кроватях закончился слишком быстро. Они, разочарованные и злые, поплелись в санчасть, где их наверняка поджидал Коля.

Митя отдал капитану ключи и объяснил, что пришел совершенно пьяный лейтенант и помешал закончить уборку. Начмед рассмеялся: «У него сын родился — можно. Кстати, — начальник провел Митю в кабинет и закрыл дверь. — Язык за зубами держать умеешь?» Митя кивнул. «Надо лейтенанту праздник устроить. А без этого дела, — капитан щелкнул пальцем по горлу, — сам понимаешь, праздник — не праздник. Посиди ночью на аппарате, а днем я прикажу, чтобы тебя не трогали. Делать там ничего не надо. Следи только, чтобы грелось да капало».

Митя раздулся от гордости. Дело было поручено тайное, и ненадежному человеку капитан бы его не доверил. Да, может, еще удастся хлебнуть глоточек-другой.

На вопрос Генки, о чем говорили, Митя только пожал плечами:

— Так, ни о чем. Пытал, кто мне губу расквасил.

— Не раскололся?

— Не-а.

— Правильно, а то я заложников не люблю, — и Генка скорчил гримасу презрения.

Митя не знал, почему соврал, все равно, рано или поздно, вся санчасть узнает, как он сюда попал, и отношение к нему изменится. «Хотя куда уж больше! Только и работаешь, поболеть некогда. Генка вон как настроен. Сам небось тоже заложил, поэтому и попал в санчасть. Капитан его специально держит — в дивизию не везет». Митя пристально посмотрел в Генкины глаза. «Петушишься, потому что сам измазался», но вслух сказал:

— Пойдем за склад мандарины есть.

Они спрятались за одной из бетонных опор строящегося склада и принялись за мандарины. Брызжущий из долек сок приятно щекотал нёбо. Митя даже зажмурился от удовольствия. Он ел не торопясь, смакуя каждую дольку.

Генка опять жадничал и засовывал мандарины в рот целиком. Митя завелся:

— Не веди себя как сволочь! — Генка на секунду замер с полным ртом, а потом быстро-быстро задвигал челюстями.

— Я мандарины очень люблю.

— Я тоже.

— Да подавитесь вы все! — Генка с яростью выплюнул остатки мандарина. — Это я сам такой скотиной стал? Меня старики за два месяца таким сделали. Я, кроме куска хлеба и ополосков, ничего больше не ел, а только смотрел, как эти гладкие скотины жрут мою порцайку белого хлеба и масла, как потягивают из банок сгущенку, тратят мои деньги и ржут над нами, как последние…. — Генка задохнулся, ища слово посильнее.

— О-о-о, какой горячий! — Коля возник так неожиданно, что Митя вздрогнул. — Я понял, что вы тут кушаете ворованные мандарины и ругаете стариков, пока другие за вас работают.

Оправдываться было бесполезно. Коля выгреб из Генкиных карманов оставшиеся мандарины и дал ему пинок:

— Вперед! Я вам устрою разборку! — У Мити карманы были пусты, и он получил удар в живот.

Вкалывали они до самого ужина как проклятые: мыли полы, гладили белье, таскали воду в баню. Стоило присесть, как тут же появлялся Коля, начинал кричать и работать кулаками. Митя надеялся только на то, что после ужина придет капитан и заберет «на дело».

Капитан действительно пришел. Но дальнейшее Митю огорчило. Начмед приказал Коле наладить в каптерке аппарат, посадить туда Митю, закрыть на ключ, а ключ занести ему в комнату.

Коля подозрительно посмотрел на Митю. «Нашли кому доверять! Он у вас мандарины ворует, а вы ему такое дело!» — он с сомнением покрутил головой.

Начмед словно не заметил Колиных слов, только погрозил Мите пальцем: «Смотри, хоть каплю выпьешь, в пять минут выпишу в роту».

Коля тщательно подоткнул черную штору на окне, быстро наладил самогонный аппарат и, предупредив: «Чтобы надоил литровую банку к моему приходу», — пошел в кино.

Митя посидел на корточках у аппарата в ожидании, когда закапает в подставленную банку, несколько раз прошелся из угла в угол, лег на пол; из-под двери приятно тянуло холодком.

Мерно разбивающиеся о дно банки капли в тишине уснувшей санчасти сначала раздражали его, но потом он перестал их замечать и почувствовал, что погружается в мягкую полудрему.

Даже не верилось: прошел почти год, и самое тяжелое должно вот-вот кончиться, но Шафаров еще полгода не даст житья. Если бы устроиться на склад или в штаб! Работать бы себе хоть целые сутки, но зато без измывательств.

Опять эта девчонка приснилась. И лицо знакомое, и ни на кого не похожа. Надо матери письмо написать.

Митя повернулся на бок и услышал, как бьется сердце.

Накапала треть банки. Ему вдруг нестерпимо захотелось попробовать прозрачной пахнущей жидкости, хоть каплю! Перебороть себя он не смог и, схватив банку, сделал два больших глотка, потом откопал в кармане окурок и прикурил от ярко пылающей спирали.

В голову мгновенно ударил горячий хмель. Он опустился на пол и закрыл глаза. Электрический свет назойливо лез сквозь веки, но он перестал обращать на него внимание, и в мозгу ярко высветилась мигающим неоном, как «Булочная-кондитерская» на первом этаже их дома, надпись «Дембель-83», а потом поплыли знакомые, пахнущие домом комнаты, лопнувшая обивка дивана, капающий кран на кухне, дверь с исцарапанным кошкой дерматином. Митя с силой заставил себя открыть глаза. «К черту! Еще целый год!»


Пришел Коля, побарабанил пальцами: «Эй, не спишь? Налей во флягу граммов двести». Он просунул в щель под дверью плоскую самодельную фляжку. «Не могу, сам слышал, что капитан сказал», — Митя вытолкнул флягу назад. Коля пнул ногой в дверь: «Ты у меня выйдешь отсюда утром и умрешь, — он снова запихнул флягу в каптерку. — Налей, я сказал!» Митя вытолкнуть флягу во второй раз не решился и только пробормотал: «Тут еще не накапало». — «Накапает. Ночь длинная. Отливай скорей». Митя вздохнул и повиновался.


Капитан сдержал слово. После завтрака Митя отбился и спал до двух часов, никто его не тревожил. Сквозь сон он слышал, как мимо шоркались чижики и вслух завидовали ему.

Митя хотел продолжить свой заслуженный отдых и после обеда, но не тут-то было: офицеры ушли праздновать, и Коля тут же принялся «наводить порядок». Молодые засуетились, подгоняемые окриками и подзатыльниками.

Видя, что посачковать больше не удастся, Митя отпросился якобы в туалет, а сам уселся за баней и спокойно, никуда не торопясь, покурил.

На обратном пути он встретил Генку, который испуганным шепотом сообщил, что приперлись старики из взвода «пээмпэ» и устроили молодым «тихий час», они и раньше такое вытворяли. Митя приуныл. Он мог себе представить, что там сейчас творится, но задерживаться дольше было нельзя — отпущенное ему время давно истекло.

Старики, как назло, сидели именно в его палате.

— О-о-о, иди сюда — большой бакшиш получишь, — Коля поманил его пальцем.

Кровати были сдвинуты так, что образовалось довольно большое пространство посреди палаты. Вокруг расселись старики. Они хохотали над Колиными шуточками.

На полу, обливаясь потом и тяжело дыша, лежал парнишка в порванной пижаме. Митя знал только, что он его призыва и зовут Володей.

«Боксом занимался?» — спросил Коля, подходя к Мите. Митя отрицательно мотнул головой. «А твой противник занимался борьбой и боксом. Он мне по секрету сказал, предупредить хотел, чтобы я на него не прыгал».

«Вставай! — Коля пнул Володю в бок. — Будешь драться с сержантом».

Володя тяжело поднялся с пола и сжал кулаки. Бровь над левым глазом у него вспухла в огромную шишку. Митя драться не хотел. Он боялся за губу, которая только что начала подживать, но когда получил два сильных удара в грудь, тоже сжал кулаки и стал подпрыгивать на месте.

Володя смотрел на него с ненавистью, облизывая окровавленные губы, и Митя понял, что это серьезно. Следующий удар пришелся ему в ухо, и в голове зазвенело. Он попытался ударить, но не смог, наткнулся на локти и тут же дернул головой от удара в подбородок.

Он очнулся от холодной воды. Коля стоял над ним, держась руками за ремень, и смеялся: «Здорово ты его! Профессионал! Будешь теперь против двоих драться, — Коля вышагнул в коридор. — Эй, кто еще не боксировался, подходи!»

Митя с трудом поднялся и, пошатываясь, пошел в умывальник. В голове теперь звенел огромный колокол. Он раскачивал его из стороны в сторону. «Действительно, профессионал, за минуту так уделал!» Под холодной струей стало легче.

В беседке около санчасти сидело человек пять чижиков. По их потрепанному виду было понятно, что они уже побывали в третьей палате. Среди них был и Генка. Он говорил горячо, часто сплевывая в песок: «…собраться и так вломить этому Коле, чтобы сдох! Сколько можно терпеть! Вообще, за издевательство над больными есть статья!» Среди чижиков Генка поддержки не встречал: они отмалчивались и только тяжело вздыхали. «Конечно, побьешь Колю, прибегут „пээмпэшники", будешь потом на лекарства работать». Генка зло посмотрел на всех и громко сказал: «Эх вы, в вас от людей-то ничего не осталось». Он поднялся и подошел к Мите: «Все, хватит. Завтра попрошу капитана, чтобы отвез в дивизию на кардиограмму».

Митя хотел отсидеться у Вовки до отбоя, но в укреплении вместо бронетранспортера стоял танк, а метрах в десяти от него трещал разгорающийся костер, над которым трудились чижики-танкисты.

На вопрос Мити, куда делся бронетранспортер, танкисты ответили, что «бэтээры» сняли с охраны на сопровождение какого-то генерала.

«Везет же Вовке! Ездит себе, генеральский паек жрет! Никто его не трогает».

До отбоя он просидел за баней, глядя на разгорающийся тысячами огней город. Далекие звуки напоминали летний вечер дома, когда открыта балконная дверь, штора ерзает по полу от сквозняка, а с улицы вплывают обрывки музыки, лай собак, возбужденные человеческие голоса. «До приказа осталось три дня. Он станет черпаком, служба пойдет на убыль, и жизнь изменится к лучшему».

На следующий день Генку выписали. Кардиограмма показала, что он здоров как бык, и лейтенант, возивший его в дивизию, приказал ему вытряхиваться из санчасти за сорок пять секунд.

Митя, весь день махавший на канаве ломом, узнал от дневального о Генке только вечером. Услышал он и о том, что Генка в роту идти не собирается, а болтается где-то около офицерского городка голодный и ждет, когда ему вынесут кусок хлеба и банку рыбных консервов.

А ночью поднялась температура. Он проснулся от озноба, колотящего тело, и залез с головой под одеяло, но так и не смог согреться и был вынужден попросить ребят позвать фельдшера. Ему всадили сразу два укола, и через полчаса он почувствовал себя как в луже, а перед глазами плавали липкие пятна сна. Если бы не мочевой пузырь, он мог бы проспать сутки.


Первое, что услышал Митя, когда проснулся, Колин голос: «Раз-два! Раз-два!» В коридоре чижики водили швабрами по полу под счет.

Коля презрительно глянул на Митю: «Шлангуешь, Шлем. Дошлангуешься! Иди по краю, не дай бог, наследишь — всю санчасть мыть заставлю». Ненависть вскипела мгновенно и захлестнула горло, не давая дышать. Митя повернулся и пошел на Колю. «Над больными издеваешься, сволочь!» Коля оторопел и, когда Митя стал его душить, сначала даже не сопротивлялся.

Его схватили за руки, стали оттаскивать, но он вывернулся и дважды пнул Колю в живот. Коля согнулся и рухнул на пол. Он пришел в себя, когда под нос ему сунули ватку с нашатырем. Мите тоже подносили резко пахнущую вату, но он так сильно закричал: «Не надо!», что от него отступились.

Кто-то сбегал за начальником. Капитан первым завел в свой кабинет Митю.

— Что произошло?

— Не будет издеваться, — ярость прошла, Митя раскис и испугался.

— Исхаков! — позвал капитан Колю. — Ты почему над молодыми издеваешься?

— Никто над ним не издевался. Псих! Его в сумасшедший дом надо, а не в санчасть. — Коля потирал шею и морщился от боли.

— Товарищ солдат! — Капитан покраснел. — Чтобы я вас больше не видел в санчасти! С сегодняшнего дня вы занимаетесь дезинфекцией сортиров! Все! Шагом марш!

Когда дверь за Колей закрылась, капитан мрачно сказал:

— Хорошо, что среди двадцати дураков нашелся один умный, сбегал за мной. А ты ведь, парень, чуть его не задушил. — («Интересно, какое чмо сбегало за капитаном?») — В санчасти я тебя больше оставлять не могу, а то ты мне весь личный состав передушишь. С утра, после завтрака, шагай в подразделение и старайся не попадаться на глаза Исхакову.

Митя вышел на улицу покурить. Руки дрожали, и он никак не мог зажечь спичку. Постепенно серый хаос перед глазами стал оформляться в штаб, склад, дизельную.

На этот раз он победил, но какой ценой! В санчасть — нельзя, во взвод — нельзя, никуда нельзя, хоть в петлю лезь! И все-таки он победил!

Он увидел, как в дверь штаба вошел высокий парень в новеньком «хэбэ» и начищенных сапогах. «Штабная крыса! Новые, со склада взял, а какому-нибудь молодому не достанется. Высокий, здоровый, в штабе штаны протирает, а другие загибаются». Митя подумал еще, что солдат чем-то напоминал Генку. «Того, наверное, сейчас гоняют в роте или таскается по горам с автоматом».

Он докурил сигарету и уставился на темный проем штабных дверей, куда уже однажды так опрометчиво зашагнул.

Длинный опять появился в дверях и быстро зашагал в Митину сторону, видимо, на продовольственный склад.


Он узнал Генку только метров с пяти, настолько изменила его новенькая ушитая форма и панама с загнутыми вверх полями, как у заправского дедушки.

— Привет, — Генка махнул рукой.

— Тебя не узнать, где это ты приоделся? — Митя завистливо оглядел Генку с головы до ног.

— Я теперь в штабе работаю, заместителем секретаря комсомольской организации, — ему доставляло удовольствие произносить название своей должности.

— Как тебе удалось? — Он подумал, что скоро поедут дембеля — в штабе нужны будут новые писаря, и разволновался.

— Что я — дурак, в роту идти? Два дня крутился около штаба, ночевал на крыше полковых бань. Познакомился с писаренком моего призыва, он-то мне и сказал, что у замполита работают два дембеля, ну, я и подрулил к Артуру. Он меня взял заменщиком.

У Мити перехватило дыхание.

— А у второго дембеля замены нет?

— Еще нет.

Сердце бешено запрыгало.

— Генка, скажи ему про меня. Я буду шуршать как пчелка, только не во взвод.

— Почерк у тебя хороший? — Генка будто ожидал Митиной просьбы.

— Нормальный.

— Видишь ли, им надо человека, умеющего стучать на машинке.

— Скажи, что я хорошо печатаю. — Митя почувствовал, что краснеет. Учась в девятом классе, он как-то пытался напечатать какую-то справку, но эта работа показалась ему настолько нудной, что он плюнул.

— Если умеешь печатать, считай, что дело на мази. Твой заменщик Вася парень что надо, пальцем никого не тронет. Я с ним поговорю, а сейчас мне на склад за сгущенкой надо, Артур послал.

— Поговори с ним скорей! — взмолился Митя. — Меня утром выпишут.

— Ладно, ты только никуда не пропадай, сиди за баней и жди. Я тебя найду.


Митя жарился на солнце за баней в чужом мятом обмундировании (свое он не нашел: кто-то хорошо порылся в вещах).

К вечеру от голода у него закружилась голова, и он решился сам пойти в штаб. «Генка от сладкой житухи забыл все».

Штаб светился окнами. Митя несколько раз обошел вокруг него и наконец решился.

Кабинет замполита был закрыт, и он постучался в дверь с табличкой «Строевая часть». За деревянным барьером, склонившись над бумагами, сидели писаря. Один из них, сержант, равнодушно взглянул на него:

— При входе в штаб головной убор надо снимать. — Митя поспешно сдернул панаму с головы.

— Чего тебе?

— Меня замполит обещал взять писарем. У меня хороший почерк и печатать немного умею. — Митя торопился рассказать, что он умеет, а вдруг возьмут в строевую?

— Ты читать умеешь? Там ведь написано: «Строевая часть», а не замполит.

— У него закрыто.

— А замполиту, по-моему, никого и не надо. У них оба места чижики заняли.

Сердце нехорошо дрогнуло. «Генка, сволочь, обещал: расскажу, позову, а сам — палец о палец не ударил».

— Ты подожди, может, кто-нибудь подойдет, — посоветовал сержант. — Они всегда в штабе ночуют.


Митя не решился торчать в освещенном коридоре, на виду у шмыгающих взад-вперед офицеров, и вышел ка улицу.

Он высчитал окна замполитовского кабинета, в них, единственных, стояла непроглядная темнота, и сел на каменный приступок: если кто-то включит свет, он сразу увидит.

Митя ждал долго, прислушивался к доносившимся звукам кинофильма. Он уже отчаялся и хотел, как Генка, забраться на крышу полковой бани спать, когда за спиной вспыхнул свет. Он заглянул в окно и увидел Генку и щуплого парнишку в выгоревшей форме. Они над чем-то смеялись. Митя робко стукнул в стекло. Генка подошел к окну и несколько секунд всматривался в темноту.

— Шеломов, ты?

— Я.

Генка открыл окно:

— Залезай.

Митя подтянулся и, перебирая руками, влез внутрь.

— Вот, я тебе говорил о нем, — Генка кивнул на Митю. — Умеет печатать.

Парень подошел к нему и протянул руку:

— Вася, по-другому — Базиль.

«Кажется, он тогда бегал за начмедом. Узнает или нет?»

Базиль не узнал.

— Я так понимаю, пока молодой, будешь спать в штабе.

— Я год отслужил.

— А, ну как хочешь.

— Нет, нет, в штабе, — испугался Митя.

— Сержант?

— Да, у меня форму уперли. Пришлось надеть первую попавшуюся.

— Да-а, — скептически протянул Базиль. — Выглядишь ты в этой форме, как последнее чмо. Ладно, я тебе свою старую отдам, а лычки тебе не понадобятся, потому как должность у тебя несержантская и даже незаконная.

— Почему? — удивился Митя.

— Потому что замполиту писарей по штату не положено. Офицерам бумажную работу делать неохота, вот и набрали себе чижиков.

— Понятно.

— А раз понятно, давайте спать. А завтра я тебя учить работать буду.

Митя сглотнул набежавшую слюну.

— А пожрать ничего нету?

Генка залез в стол и выгреб пару засохших кусков черного хлеба.

— Больше ничего.

Пока Митя вгрызался в хлеб, Генка объяснял ему, как спать на столе с максимальным комфортом.

Базиль спал на сдвинутых стульях и укрывался двумя офицерскими бушлатами. Им укрываться было нечем, но Генка сказал, что Базиль наверняка уедет с первой отправкой, и тогда не придется мерзнуть.

Митя, вытянувшись, лежал на столах, шевелил уставшими от ботинок пальцами и думал, что здорово получилось: несколько минут назад он не знал, куда податься, и вот уже сделался писарем и спит в штабе, где никто не наставит ему синяков.




 

Категория: Жизнь и смерть сержанта Шеломова. Андрей Житков |

Просмотров: 35
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:

"Сохраните только память о нас, и мы ничего не потеряем, уйдя из жизни…”







Поиск

Форма входа

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Copyright MyCorp © 2020 |