Четверг, 13.08.2020, 21:12 





Главная » Статьи » Жизнь и смерть сержанта Шеломова. Андрей Житков

ЧАСТЬ ВТОРАЯ IV
 



В дверь не просто стучали, в нее ломились. «Кто-то из офицеров», решил Митя. Он побежал открывать босиком. Пол был холодный, и пальцы сами собой поджимались. В кабинет влетел Генка, за ним — бледный Козлов с автоматом.

— Засыпались! — голос у Генки дрожал. — Царандой повязал.

Страх тут же передался Мите. «Если начнут копать, нам всем конец».

В руке у Козлова плясала сигарета. Генка подтолкнул его:

— Не шугайся раньше времени. Что-нибудь придумаем. Расскажи лучше, как засыпались.

Козлов глубокими затяжками докурил сигарету, приложился к банке с водой — слышно было, как зубы стучат о стекло, — и только потом начал срывающимся голосом:

— Добрались нормально. Гриша открыл дверь — все нормально. Там почти ничего… вся техника убрана, барахло, мелочь. Мы скидали, и тут — машина. Мы думали, они мимо, а она… я выглянул — царандоевцы прямо к дукану прут. Мы — ходу, они — «дрешт» и стрелять поверх. Гриша бросил все в канаву, и я тоже, автоматы зарядили. Они подошли: «Кто, откуда?» Боятся против автоматов. Гриша врать стал, что мы из рембата, они нас отпустили, ну а мы по переулкам ходу. А они потом уже увидели дукан и то, что в канаве, и снова за нами. Ну, покрутились мы вокруг — чуть не сдохли! Потом все-таки ушли. — Козлов прикурил новую сигарету.

— Барахло, значит, бросили? — спросил Генка.

— Может, за ним вернуться надо было? — Козлов скривил губы.

— Надо было удирать, а не останавливаться, или отстреливаться.

— Ага, так Царандой пришибет, а так через трибунал вышку дадут.

— Ушли ведь, мозги пудришь! — Генка спохватился: — И вообще, заткнись, чмо драное, чижик недорезанный. Почему сидишь, когда с дедушкой разговариваешь?

— Да пошел ты! — огрызнулся Козлов. — Дедушка нашелся! На полгода больше меня прослужил! Как идти, так живот у него заболел!

Генка вцепился в воротник художника.

— Ты меня лучше не трогай! Мне теперь терять нечего! — прошипел Козлов.

— Оборзел совсем! — заорал Генка. — Оба против меня, да? — Он весь затрясся и выбежал, саданув дверь так, что она затрещала.

Козлов долго сидел, тупо уставившись на дверь, потом соскочил и стал ходить из угла в угол, что-то бормоча себе под нос и совершенно не замечая Митю.

«Свихнуться можно, какая жизнь пошла — вся наперекосяк! Сидел тихо-мирно, барабанил на машинке, нет, связался с этой сволочью. Знал, что мразь, нет, влез, продался по дешевке за джинсы, сейчас будешь пять лет расхлебывать. Козлов расколется, если на него насядут, всех заложит. Скажет, что все ходили. Почему он один отвечать должен? По роже видно, что расскажет». Митя заперся в кабинете замполита и улегся на стулья. Как-то не верилось, что все так кончится. «Было темно, лиц они не разглядели, да и потом, они сказали, что из рембата. Убежали, в конце концов».


Козлов сидел при свете, уронив голову на стол: весь пол был усыпан изжеванными, раздавленными окурками. Генка не появлялся, наверное, спал у финансиста. Искать его Митя не собирался — взял котелок и отправился на завтрак вместо Козлова.

Страх проходил. Все было как обычно: в солдатской столовой стоял невообразимый шум от ругани на нескольких языках, бегали чижики с тяжелыми бачками, пахло гречкой и кофе.

Офицеры не торопились на завтрак. В столовой было прохладно и пустынно. Повар-узбек, увидев Митю с котелками, замахал руками: «Уходи, уходи, комиссар, потом придешь. Никто не покушал». Митя пролепетал, что ему пока ничего не надо, он хотел просто здесь подождать, но повар снова на него замахал: «Уходи, на кухне нельзя посторонним». Митя сделал вид, что уходит, а сам, улучив момент, когда повар разорался на нерасторопных официантов, шмыгнул за занавеску в закуток, где хранились всякие бачки, тарелки, черпаки. Ему во что бы то ни стало надо было услышать, о чем говорят офицеры.

Все начальство — командир и его заместители — ели в отдельной комнате, им готовили получше. Митя сидел в полумраке, упираясь ногами в кастрюли, и глотал слюни от заползающего запаха жареной картошки.

Он узнавал их по голосам. Командир говорил размеренно, тихо, веско. Замполит вылезал со своим высоким, петушиным голосом, все время показывая, что он второй человек после командира и что его приказ — это все! Остальные не высовывались, пели хором. Говорили о ерунде: кого на какие работы послать, причем каждый требовал народу побольше. Митя вспомнил, что сегодня суббота, день хозработ. Об их деле не было ни слова. Значит, никто не нашел. «Клюнули на рембат, Черномазые! Идите, ищите!»

Он не стал дожидаться конца завтрака, побежал в штаб. «Пусть Козлов сам за хавкой ходит — нечего развращать чижиков!»

Художник сидел в той же позе.

— Не спи! — проорал ему на ухо Митя. — Никто не знает, никто вас не заложил. — Козлов поднял голову — все лицо у него было в красных пятнах.

— Правда?

— Кривда! Сам слышал. Если бы Царандой искал, давно бы всех построили. Давай топай за хавкой.

«Генке ничего не скажу — пусть помучается, паразит!»


По времени заканчивался развод, а Козлов все не появлялся. «Надо убрать этот бордель. Хоть побрызгаю пока». Он взял банку и пошел за водой.

Ледяная струя из крана заморозила руки до немоты, банка норовила выскользнуть из рук, и он прижал ее к животу. Не по-зимнему яркое солнце вылезло из подтаявших туч, резануло по глазам.

«Да не может быть такого. Вы же сами не смогли опознать. Тем более народу у нас мало. Один батальон стоит на охране. Ищите в рембате».

Командир полка шел по дорожке с двумя афганцами в форме, за ними семенил солдат-переводчик. Афганцы вместе раздраженно заговорили, показывая на продовольственный склад.

— Они говорят, что видели, как грабители перелезли через забор около склада.

Потом заговорил один.

— Он говорит, он их хорошо запомнил, он бы их узнал, но не всех построили.

— Да как не всех! — закричал полкач. — Весь полк стоял.

Митя вылез через окно умывальника и побежал. Он должен был успеть предупредить Гришу и Козлова.

Кабинет был пуст. Он бросился по коридору к техчасти, когда прогремел голос дежурного по полку: «Писаря, строиться у штаба!»

Гриша был у себя. Он сидел за столом и преспокойно жрал гречку.

— Ты знаешь? — Митя захлебнулся от волнения. — Это тебя… опознавать!

Гриша вытер ладонью рот.

— Фигня! Больно они в темноте разглядели.

Митя поразился, как спокойно Гриша спрятал котелок, прошелся щеткой по сапогам, причесался и, посвистывая, пошел строиться.

«Бравирует, а сам, поди, дрожит как осиновой лист», — подумал Митя.

Козлова все не было. «Зээнша» выгреб из штаба всех писарей, уж кто-кто, а он-то знал всех наперечет. Показался опухший от сна Генка, за ним плелся, застегиваясь на ходу, финансист.

— Быстрей! Быстрей! — закричал командир. Он повернулся к «зээнша». — Все? — «Зээнша» вытянулся, стараясь убрать выпирающий живот:

— Так точно, все, товарищ полковник.

— Пожалуйста, ищите, — предложил вызывающим тоном полкач афганцам, стоящим поодаль. Они подошли оба, стали ощупывать колючими взглядами лица. Очередь дошла до Мити — он похолодел. Афганец пялился на него несколько секунд, потом шагнул в сторону.

— Этот! Этот! Автоматом, я знал! — второй закричал на русском, тряся указательным пальцем, направленным на Гришу. Первый подскочил к нему, закивал, бормоча.

Солдат перевел:

— Он тоже узнает, говорит, что на нем был бушлат и еще автомат. А второго здесь нет. Был еще второй.

Командир побледнел, на скулах заиграли желваки. Он чуть слышно произнес нараспев:

— Товарищ солдат, выйти из строя! Шагом ма-арш ко мне в ка-абинет.

Митю подташнивало от страха. Он заметил, как Гриша кусает полиловевшие губы. Афганец опять залепетал, показывая на Гришу.

— Он говорит, что надо вести его в особый отдел.

— Я знаю, куда его вести. Ко мне в кабинет, — повторил он. — И немедленно мне, — командир поискал глазами Митю, — немедленно замполита ко мне!

— Есть!

«Гриша не такой парень, чтоб раскалываться. Он им ни слова не скажет, и Козлова они не заметут. Куда же он запропастился со своей кашей?»

Замполита он нашел в палаточном городке. Тот шарил по каптеркам в поисках затаренных после рейда бакшишей.


Гришу допрашивали с пристрастием. В кабинет полкача то и дело вызывали технарей, допытывали, кто был вторым. Минут через сорок Гриша вышел в коридор и выдохнул: «Уф!» Его завели в строевую часть, где собрались все.

— Я Козла не заложил. Дела пока не заводят. Эти обезьяны все барахло забрали себе. Азиз насчитал сорок тысяч убытка. Сволочь, там и на двадцать не было! Сказал, что хочет все мирно уладить. Наш полкач только этого и ждал. Дали мне сроку два месяца, если не насобираю сорок тысяч, посадят. Выручайте, ребята, кто чем может.

— А со штабом как?

— Какой там штаб! — Гриша махнул рукой. — Сейчас на губу, а потом в роту. Ты скажи Козлову, чтоб не высовывался, — сказал он Мите. — Эти царандоевцы никак успокоиться не могут, что второго не нашли. Вы ему передайте, что наш долг — пополам. Так что, рассчитывайтесь, комиссары.


Козлов как ни в чем не бывало сидел в кабинете. Когда Митя вошел, он вскочил и стал оправдываться:

— Я не виноват, меня повара припахали! Заставили картошку чистить и закрыли на замок, убежать никак было нельзя, — художник тараторил, боясь наказания.

— Скажи им спасибо, что припахали. Тут без тебя Гришку Царандой замел.

Козлов сделался белее бумаги.

— Не шугайся, Гриша молчал как партизан.

Генка вошел неслышно:

— А «зээнша» забыл, что есть в штабе такой художник. Считай, в рубахе родился, только платить придется двадцать кусков за такую везуху.

Художник нервно дернулся:

— Кому?

— Дуканщику твоему! — Генка покрутил пальцем перед носом художника. Он явно хотел отыграться за ночной бунт.

— Грише дали сроку два месяца выплатить долг. Он с тобой поделился, — объяснил Митя.

— Но там ведь не было столько, чего они врут! — заорал Козлов.

Митя пожал плечами:

— Дуканщик решил на тебе подзаработать.

— Да где же я возьму столько! — завыл Козлов. — Это все из-за тебя! — Козлов бросился на Генку. — Ты меня посылал, а сам не ходил!

Их пришлось разнимать.

Митя нащупал в кармане купюры, со вздохом достал, отсчитал половину и протянул Козлову:

— Тебе на откуп, — пристально посмотрел на Генку, тот, красный, запыхавшийся, поправлял трясущимися руками полуоторванный подворотничок. — Давай, раскошеливайся.

— Он будет драться, а я ему деньги давать? А вот это видел! — Генка показал кукиш.

— Плати, — спокойно сказал Митя.

— Ладно, заткнись, черпак! — Генка пошел в кабинет замполита. Было слышно, как он залез под плинтус в свой тайник. Послышалось шуршание целлофана.

В руке он держал две толстые пачки афгани.

— Держи. Здесь двадцать тысяч. Вернешь с процентами.

Козлов схватил деньги.

— Спасибо! — кинулся к двери.

— Стой! — прикрикнул Генка. — Отдай сначала, что взял у Шлема, — ему на дембель надо.

«В благородство играет. Хочет сказать, что мы оба — сволочи, цапаемся с ним, а он — добренький, зла не держит, за просто так помочь готов». Митя был удивлен, что Генка вынес деньги, но еще больше его поразило, с какой радостью Козлов, минуту назад набросившийся на Генку с кулаками, их схватил.


В роте Грише жилось неплохо. Он наобещал старикам бумажки, какие они только пожелают, и те успокоились, увидев в нем «делового человека».

Козлов, после того, как Генка дал ему на откуп, больше не выступал. На любой окрик он летел стрелой и вытягивался в струнку. Генка пользовался своей купленной властью денно и нощно, заставляя по десять раз перемывать посуду, перед сном отжиматься на столе, при этом в столешницу он втыкал бритвочку, чтобы Козлов не касался животом поверхности стола. К вечеру Козлов еле двигал ногами и всю свою оформительскую работу теперь делал по ночам в пустой комнате модуля, с яркой лампочкой под потолком, около которой шелестели крылышками первые весенние мотыльки.

Днем пригревало, и земля, разбухшая и тяжелая от стаявшего снега, высохла в несколько дней, превратившись в легкотелую безжизненную пыль, носимую ветром.

Разговаривали они с Генкой, будто ссоры между ними никакой и не было, спокойно, по-дружески. Митя сначала дергался, но потом решил, что так будет лучше, все мы не без греха.

Перед афганским Новым годом в клубе артполка показывали гонконговские фильмы. Завклубом дружил с «Афганпрокатом» и иногда привозил ленты с потасовками. Народу было — не пробиться.

В тот вечер Козлов задержался с ужином, вовремя не занял места, и пришлось стоять в проходе.

Митя еще до начала фильма заметил в толпе знакомый затылок. «Как будто Вовка», — но побоялся ошибиться, не крикнул, а потом, когда фильм кончился, при включенном свете он увидел, что точно — Вовка. Он очень изменился: еще больше похудел, лицо стало серым, землистым, одет он был в грязное неушитое «хэбэ». Когда Вовка повернул не к палаточному городку, а к столовой, Митя окликнул его:

— Вовка!

— Димос! — Они обнялись.

— Пойдем ко мне, — предложил. Митя. — Чаю попьем.

— Пойдем, пойдем, — радостно закивал Вовка. Он немного помялся и спросил: — А переночевать, у тебя можно?

— Конечно, ночуй сколько хочешь — столов на всех хватит. А что?

— Да я тут подзалетел малость. Обещал старикам афгани на чеки поменять, а меня с ними комбат заловил, ну и отобрал, конечно. Они мне сказали: «Рожай», вот я и рожаю — пятый день в столовой торчу.

— Много?

— Да нет, на семьдесят чеков. Я бы давно что-нибудь спер, да только через забор сейчас не пролезешь — мин понаставили. — Говорят, кто-то на дукане залетел.

— Ерунда, денег я тебе дам, — Митя пощупал в кармане чеки. — А героин ты все еще долбишь?

— Хочешь, что ли? — удивился Вовка. — Я ведь тебя послушался тогда, помнишь? Маялся, маялся, да и пошел к начмеду, сказал, что курю. Он меня в госпиталь отправил. Какой гадостью меня только не кололи! Я тебя сотню раз отматерил, пока лежал. Думал, сдохну от боли. Нет, ничего, вылечили, теперь не курю.


Кабинеты были пусты, и Митя вынул все съестные припасы, какие были, поставил кипятиться банку с водой.

Вовка, не дожидаясь чая, набросился на еду. Он засовывал в рот по полкуска хлеба, густо намазанного маслом, чавкал и вытирал об себя руки. «Хуже чижика, — неприязненно подумал Митя. — Вшивый небось». Наконец Вовка отвалился от стола и, переведя дыхание, стал рассказывать о взводе.

С бронетранспортера его сняли из-за героина, и старики его сильно чморят, как наркошу, хотя молодым, конечно, попадает больше. Кадчиков, став черпаком; сделался первейшей сволочью, мучает чижиков и на свой призыв орет, даже иногда руки распускает, а сдачи сдать — после больницы сил нет. Мельник с отделением стоит на трубопроводе, качает из Союза керосин. Стал миллионером на этом деле, напокупал себе барахла, не знает, как в Союз провезти. А в остальном все по-прежнему: чижики шуршат, старички лежат, иногда поминают Митю недобрым словом. Коля больше во взвод не писал, неизвестно, как он там на своих протезах?

«Базиль вообще ни разу не написал, — вспомнил Митя. — А наобещал! Поди, сел в самолет и тут же забыл».

Вовка, перестав говорить, сразу задремал. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и все время ронял голову вниз, ронял и вскидывал, не открывая глаз. Митя долго с жалостью смотрел на своего друга, изможденного и забитого, вспоминая, какой Вовка был в учебке, да и здесь, когда приехал: деловой, смелый, всегда умел найти легкую работу.

Однажды в учебке они отлынивали от наряда по кухне, спрятавшись за мешками с луком. Там было еще двое «шлангов», но Митя их не помнил. Кто-то из них завозился, и проходивший мимо сержант услышал. «Эй, кто там, вылезай!» Вылезти — значит все наряды до конца учебки твои. Они затаились. Тогда сержант стал кидаться луком. Луковицы разбивались о стенку и щипали глаза, а потом к нему присоединился еще один сержант, и стало совсем плохо — слезы текли ручьями. Митя не выдержал и вылез, и те двое тоже, а Вовка — нет, так и остался, весь распух от слез, но не вылез. Мите тогда досталось мытье полов — сотни квадратных метров, — грязных, жирных, скользких.

Он разбудил Вовку, отвел в кабинет замполита и положил спать на стол.

Потом пришел Генка, и они отправились в гости к технарям, где просидели до утра, рассказывая старые, еще с гражданки, анекдоты, вспомнили и о Грише — вместо него в техчасть взяли чижика-доходягу с огромным носом, который шуршал как реактивный и был готов за кусок белого хлеба стоять на ушах. Митя решил, что сразу после весеннего приказа вернется во взвод. Научит Козлова печатать на машинке, и пусть они тут живут без него как хотят: печатают бумажки, бегают как шавки на офицерские окрики, а он лучше со своими, с кем службу тащил, оплеухи получал, от начальства подальше.

Они вернулись в кабинет перед подъемом. Козлов сказал, что, пока ходил за водой, Митин друг смылся, но не потому, что он его разбудил, он был как мышь, ходил на цыпочках.

Митя расстроился, что Вовка его не дождался, убежал, не взяв денег, но потом пришли офицеры, надавали кучу работы, и он забыл о нем.

На месте старого комсомольца, укатившего в Союз, сидел молодой лейтенантик, год как из училища, добродушный и наивный, как всякий чижик. Он попросил Генку научить его канцелярским премудростям комсомольской работы, на которую Генка уже начихал двести раз.

Новому все надо было по инструкции «от и до», и Генка его невзлюбил. Когда офицеры уходили, он ругался, что лейтенант не считается с его физическими возможностями и заставляет работать по двенадцать часов в сутки, особенно разорялся насчет «деловых» качеств своего нового начальника: «Я уж ему и так и сяк намекал, что с капитаном мы работали по-другому и всей этой бумажной ерундой не занимались, а он свое гнет, и бакшиши, сволочь, не берет. Мне, говорит, непонятно, как офицер может взять подарок у солдата. Ишь, чистоплюй! Ничего, я его все равно куплю».

После весеннего приказа о демобилизации ждали московскую проверку, поэтому началась настоящая запарка. Срочно понадобилось печатать огромное количество не напечатанных вовремя бумажек, рисовать придуманные на ходу стенды, писать документы, о существовании которых раньше никто и не подозревал.

Работали сутками. Вскоре Генка взвыл и заставил и без того не высыпавшегося Козлова делать свою работу. Сам он «выпадал в осадок» — уходил в горы и загорал там недалеко от постов, охраняющих полк. Однажды он уснул и сгорел так, что к вечеру походил на индейца, а на следующий день — на облезлого кота, и выл от боли, когда куртка прилипала к спине. Комсомолец назвал его вредителем и отвел в санчасть.

Вовка больше не появлялся. «Значит, все в порядке, — решил Митя. — Нашел монеты, вернулся во взвод». Как там во взводе? Сейчас, во время отправок, многие приходили в кабинет за характеристиками, но никто из дембелей его взвода не показывался. Не хотели или стеснялись идти на поклон к тому, над кем издевались каких-нибудь полгода назад? Он бы им простил, и Шафарову тоже, не они же придумали все это. Они только поступали точно так же, как в свое время поступали с ними. Слабые люди? Не смогли, не захотели забыть о своих обидах? Один Коля смог, сейчас, наверное, учится ходить. Митя представил себе, как Коля хватается за спинки кроватей в палате и двигает по полу тяжелые, непослушные, не свои ноги.

О взводе он замполиту даже не заикался. «После проверки, после того, как уедут дембеля». Он понимал, что замполит скорей всего заставит искать замену, а Генка покрутит пальцем у виска и назовет его круглым идиотом — перед дембелем искать пулю на свою голову.

Иногда, когда работа была закончена и впереди ждал ужин с болтовней о гражданке, чтение свежих газеток под ярким светом электрических лампочек, мягкие стулья за непродуваемыми стеклами, желание попасть во взвод исчезало и хотелось жить как живется. Но когда утром его совершенно безжалостно расталкивали и заваливали горой бумажек, которые вчера были никому не нужны, он свирепел и, выбивая фразы о бдительности и дисциплинированности советских воинов, яростно думал: «Сразу после проверки уйду! Я им не ишак, чтобы так пахать!»

Наконец все было готово, даже жухлая трава перед штабом выкрашена в ярко-зеленый молодой цвет, и писаря могли улечься на свои столы и стулья и наконец-то выспаться по-человечески.

Мите было лень подшивать свежий подворотничок. Он блаженно вытянул ноги на стуле и сквозь дрему подумал, что успеет завтра — все равно с подъема не приедут, и что опять не написал матери…


В дверь барабанили отчаянно, но Митя не хотел просыпаться. Он лежал до тех пор, пока Козлов не склонился над ним и не шепнул: «Замполит!»

В комнате, кроме замполита, сидели Лукасик, Денисенко и все батальонное начальство. Генка ежился за столом комсомольца, почесывался и надсадно кашлял от сигаретного дыма.

— Вот, главный писарюга проснулся, — сказал замполит. — Садись, печатай.

«Господи, неужели нельзя было подождать до утра с бумажкой! Хотя, судя по их рожам, что-то случилось».

Замполит положил перед Митей листок бумаги в клетку, вырванный из тетради. На нем корявым почерком со множеством ошибок было написано письмо.

— Это же письмо! — удивился Митя.

— Правильно, письмо, — кивнул замполит. — Вот ты его и напечатай в четырех экземплярах, а мы его к делу приобщим.

Замполит посмотрел на Генку: «Сходи в санчасть, узнай, отправили Гурамишвили в госпиталь или нет».

Строки спросонья расплывались перед глазами, да и почерк у автора был не из лучших, но Митя заставил себя проснуться и бойко застучал по клавишам: «Здравствуйте, мать, отец, сестры, братья. Примите домой меня в железном ящике. Таким я уродился, таким и умру, как белый ледник превращусь в грязный сель, и пусть бог не осудит меня за то, что я стал рабом порошка, и нет мне другой жизни. Зачем нужен вам такой в доме, который ни мотыгу, ни ложку поднять не сможет. Не хочу быть вашим позором и валяться в больницах со всякими подонками, загибаясь, просить дозу. Хочу умереть человеком. Пусть мой прадед прожил сто лет и умер человеком, а я прожил двадцать и тоже умру человеком, а вы забудьте мое имя, похороните вместе с железным ящиком, а вы, братья и сестры, нарожайте отцу с матерью внуков, чтобы они были вместо меня, но не говорите им, что был у них такой дядя, который сдох в чужой стране. Не хочу, чтобы вы видели меня таким, а потому прощайте. Ваш Гога».

— Чем он себя? — спросил Митя, вынимая листки из машинки.

— Из автомата себя порешил, подонок! — зло ответил Денисенко. — Расстреливать таких надо!

— Да, будто специально подгадал к проверке, — задумчиво сказал Лукасик, расхаживая по кабинету.

— Повезло нам с этим Гогой. — Замполит помолчал немного и добавил: — Не дай бог, помрет.

Прибежал Генка.

— Ну как?

— Начмед вернулся из госпиталя, сказал, что рана тяжелая, но не смертельная, должен выжить.

— Как только выживет, я его лично за самострел под трибунал отдам — в тюрьме быстро человеком станет, — замполит направился к двери. — Всем спать. Завтра на разводе — чистые, бритые, а писарей во время проверки я чтобы в штабе не видел, дуйте по своим подразделениям. Все, я пошел докладывать о ЧП.

— Может, замнем? — предложил Денисенко.

— Вот именно, надо замять, — поддержал его Лукасик.

Замполит отрицательно покачал головой.

— Нельзя, он поступил в госпиталь, да и рана тяжелая. Разбирательства не избежать.

Когда офицеры ушли, они выключили свет, но потом еще долго сидели в темноте и курили. Митя был потрясен. Он прочитал письмо человека, которому не хотелось жить. «Как хорошо, что Вовка вылечился, еще бы немного, и тоже — конец. У него всегда была сила воли. Заставил себя, и точка, и никогда больше не закурит». Митя передернулся, вспомнив горький вкус героина во рту.


Три дня они просидели в кинобудке у Володи-молдованина, который плохо понимал по-русски, зато хорошо крутил фильмы. Вешали на стену простыню, затыкали окошечки черной тряпкой и смотрели все подряд. Полтора дня они сумели выдержать, но потом все перепуталось, стала раскалываться голова, и они взмолились, чтобы Володя перестал. А ему было все равно, что крутить, что не крутить. Он мало понимал в этих фильмах, где мелькающая чужая жизнь не имела ничего общего с их собственной.

Козлов нарисовал колоду карт, и они ожесточенно резались в «буру» на щелбаны оставшиеся полтора дня, пока распухшие лбы не стали звенеть как чугунные.


В кабинетах было грязно, накурено, пахло незнакомым одеколоном и только что отшумевшим разносом. Замполит крутил головой и говорил, что давно не получал такой головомойки. Денисенко многообещающе щелкал себя по горлу и предлагал «сильно отдохнуть», комсомолец молчал, он был явно подавлен тем, как с ним обошлись, а Лукасик поминутно обещал столько работы, сколько не переделать и за десять лет. Кончилось все тем, что офицеры «выпали в осадок» и неделю не появлялись в штабе.


Вскоре после проверки жизнь вошла в нормальное русло: батальоны раскидали по объектам, отдельные подразделения — по работам и караулам, и палаточный городок вымер. Днем редко можно было встретить одного-двух «больных» старичков, шлепающих в обрезанных до шлепанцев сапогах на босу ногу «до ветру».

В штабе тоже все затихло. Денисенко все-таки слинял в Союз, не взяв с собой никого, замполит с Лукасиком и Савчуком (так звали нового комсомольца) чуть не каждый день выезжали на посты, а если и не выезжали, то дрыхли по комнатам.

Генка наконец-то нашел общий язык со своим новым начальником, дал ему бакшиш и научил, как офицеры «делают деньги», а тот «за науку» освободил его от канцелярии и перевалил всю работу на Митю.

Генка с художником теперь каждый день пропадали у забора, или в магазине, или на складе — они приносили дыни, арбузы, фанту, и Митя оставался один. Он выполнял приказания проверки: заводил новые папки, печатал и подшивал документы. Звуки его одинокой машинки разносились по погруженному в темную прохладу штабному коридору.

На улице стояла августовская жара, высушившая, несмотря на ежедневные поливки, все деревца перед модулями; над городом широкой рекой струился горячий воздух.

Когда машинка послушно замирала под пальцами, становилось совсем тихо и спокойно. Митя закрывал глаза и, откинувшись на спинку стула, минут десять сидел так неподвижно, думая лишь о том, что все это: жара, город в горячей дымке, муха, упрямо бьющаяся о стекло, усталость, темный коридор за дверью — все это вечность, которая кончится для него через каких-нибудь три месяца. Он теперь не злился, что его оставляют одного, так было даже лучше. Каждый день он зачеркивал в календаре числа, а иногда обманывал себя и не зачеркивал несколько дней, чтобы потом удивиться: «Надо же, целая неделя прошла!»

Домой он решил больше не писать — приехать неожиданно, упасть как снег на голову, чтобы мать обрадовалась и удивилась. Ему теперь слишком часто снилась их комнатушка, пухлый диван и пахнущие свежестью простыни. Иногда он просыпался и чуть не плакал — до того все это было одновременно так далеко и близко.

Каждый день он собирался сходить в баню — там была швейная машинка — ушить парадку, которую купил за пятьсот афгани, но все как-то откладывал, зная, что швейная машинка никуда не убежит.

Замполит стал закладывать. У Денисенко на «гэсээм» был дружок-прапорщик, поэтому проблем с «горючим» не было. Когда у Лукасика был день рождения, они с Козловым притащили целую канистру спирта, и даже удалось угоститься, пока Лукасик ходил на склад за доппайком.

По утрам замполит заходил в кабинет, и Митя чувствовал еле заметный сивушный запах, который усиливался к полудню, а после обеда замполит и вовсе не показывался.

Генка все объяснил. Замполит крутил любовь с Валькой-библиотекаршей, а потом она ему отказала, и он стал закладывать.

Митя Генке не поверил. У замполита в Ташкенте была жена и двое сыновей, чьи фотографии, развешанные в комнате на трофейном ковре, он видел не раз, когда Генка брал его с собой потащиться, пока замполит в разъездах: поваляться на койке, послушать «Шарп», посмотреть конфискованную у солдат порнуху. «Просто устал человек, захотелось расслабиться, отдохнуть от надоевших выездов на посты. Тем более с неделю назад при возвращении в полк бронетранспортер заполучил гранату в заднее колесо и дошел на подкачке». Митя помнил, как у Лукасика дрожали руки, когда он курил в кабинете после той поездки.

Митя ошибся.

В тот вечер, услав Козлова на ночную работу в артполк (тамошнему художнику было лень рисовать плакаты, и он иногда «покупал» Козлова на ночь за двести афгани), они легли рано — Генка собирался до подъема «сдать» бачам ящик конфет и боялся проспать. Перед сном курнули косячок, и с полчаса Митя смотрел мультики, а потом отрубился.


Первое желание было надавать Козлову по морде, но потом Митя решил, что сделает это завтра, и повернулся на другой бок: «Генка откроет», — но уснуть не успел — в кабинете вспыхнул свет.

— Встать, писарюга!

— Какого черта! — заорал Митя и, повернувшись, увидел замполита. Майор нетвердым шагом прошел к сейфу, сдвинув по дороге стол. После нескольких попыток он попал ключом в скважину.

— Живее одевайся, бери оружие! Где у вас тут оружие? Бери и пошли! — Замполит достал из сейфа пистолет, щелкнул обоймой, еще пару обойм сунул в карман.

Митя трясущимися руками застегнул пуговицы на манжетах и бросился к шкафу. Он пошарил рукой между стенкой и шкафом. Автомата не было. «Генка, собака, куда-то затырил!»

— У нас нет оружия, — в животе неприятно захолодело.

— П-правильно, — неожиданно сказал замполит. — Оружие хранится в оружейной комнате. За мной!

Бледный Генка, одетый по форме, стоял, вытянувшись, и нервно барабанил пальцами по столешнице.

— За мной! За мной! — скомандовал замполит. Он пнул ногой дверь дежурного по полку. — Караул, в ружье!

Несчастный дежурный так подпрыгнул, что стул под ним упал.

— Товарищ майор! — залепетал дежурный старлей.

— Открывай быстро ящик с оружием!

— Товарищ майор!..

— Я кому сказал? Ты что, не подчиняешься замполиту полка?

Дремавший на топчане сержант — помощник дежурного, соскочил как ужаленный, вытянулся перед замполитом.

— И ты со мной пойдешь! — приказал замполит.

Каждому был выдан автомат с рожком. Они вышли из штаба. От волнения знобило. «Он что, на город в рейд нас повел?», но замполит свернул к особому отделу.

Маленький одноэтажный домик особистов, построенный еще афганцами, стоял на отшибе, за баней, рядом под маскировочной сеткой пристроился бронетранспортер, а дальше шла колючка автопарка.

В высоко поднятых над землей окнах-бойницах горел свет. Замполит вытащил пистолет и зарядил его. «За мной! Окружай!» — закричал он и побежал к домику. «Как в войну играем», — подумал Митя. «Ура!» Они подбежали к дверям, слегка запыхавшись. Замполит стал барабанить: «Откройте!» Дверь отворилась, и замполит ворвался в дом, сбив с ног охранника: «За мной!»

Они пробежали по темному коридору, поднялись по ступенькам, замполит толкнул плечом дверь, она распахнулась. «Ага!» — заорал замполит, врываясь в комнату.

В комнате было накурено. Под потолком висела тусклая лампочка, освещая неубранный стол с объедками и пустыми бутылками, по углам тонули в темноте мятые кровати. За столом сидели две женщины и трое незнакомых офицеров.

Седой высокий полковник поднялся навстречу замполиту:

— В чем дело, майор?

— А в том! — заорал замполит. — Мало того, что вы приперлись в наш полк, так еще развратничаете с нашими женщинами.

Полковник был на голову выше замполита, и тот смешно закидывал голову, когда орал.

— А ну-ка выйдите отсюда вон! — побагровел полковник.

Замполит приказал сержанту:

— Арестуйте его немедленно! — И полковнику: — Сдайте оружие, полковник!

— Только попробуйте — я вас под трибунал отдам!

— Почему стоишь, сержант? — взревел замполит. — Всех арестовать! Всех отвести на губу!

А полковник, огромный и толстый, перешел на визг:

— Я старше по званию, сержант! Я вам приказываю: уберите этого сопливого майора!

— Я сопливый! Да я замполит полка! — замполит взмахнул рукой с пистолетом. Полковник попытался перехватить руку. Грохнул выстрел, на стол посыпалась штукатурка. Женщины — в одной из них Митя только сейчас узнал Вальку — завизжали и, роняя стулья, бросились к двери. Офицеры-особисты пришли полковнику на помощь и выбили из руки замполита пистолет. Сержант стоял в нерешительности, не зная, что делать.

Митя с Генкой были ближе всех к двери. «Беги к командиру полка!» шепнул Генка.

Ему показалось, что он добежал до модуля, где жил командир, в несколько прыжков. Митя стукнулся в дверь, подождал немного и толкнул ее. Она открылась.

Командир слегка похрапывал. Митя потряс его за плечо:

— Товарищ полковник, товарищ полковник! — голос у него был умоляющий.

— А? Что? — командир приподнялся на локтях.

— Товарищ полковник, там, в особом отделе, замполит пьяный с пистолетом, стреляет, с особистами, — Митя слышал, как писклявит голос, но ничего не мог поделать.

— А, черт! — Командир сморщился. — Сильно пьян?

Митя кивнул.

— Да пошли вы все!.. — Командир отвернулся к стене.

Митя постоял немного в нерешительности и тихонько вышел на цыпочках, притворив за собой дверь.

Назад он не торопился, шел пешком, специально выбирая путь подлиннее. Генка с сержантом стояли под окнами домика и курили.

— Ну что? — спросил Генка.

— Послал всех.

Генка сплюнул.

— Они его к «бэтээру» привязали и охранника с автоматом поставили. При попытке освободить приказано стрелять.

— А вы-то что?

— А что? У них там охранников целая куча, вытолкали нас в шею. Не будешь же по ним стрелять.

Митя высунулся за угол. Замполит был привязан к подножке бронетранспортера. Он уже не дергался, а только матерился и обещал, что когда освободится, всех перестреляет.

Митя попросил у Генки сигарету. Они постояли, покурили, потом он спросил:

— Что будем делать? — Генка пожал плечами:

— А что мы сделаем? Пошли спать.

Они вернулись в штаб. Из-за стеклянной перегородки выглянуло бледное испуганное лицо дежурного. Они сдали ему оружие, сержант стал рассказывать, что произошло, а они с Генкой пошли в кабинет.

— Холодно ему там, — сказал Генка.

— Да уж, не жарко. — Митя представил себе домик со светящимися бойницами, окруженный утренним туманом.

— Ничего, быстрее протрезвеет, а то допился до ручки — в людей стал стрелять.

«А все-таки плохо, что мы его бросили», — подумал Митя, засыпая.

Замполит зашел еще до завтрака. Он был не один — парторг и комсомолец выглядывали из-за его спины.

«Вот они, полюбуйтесь!» — тыча в них пальцем, сказал замполит. Его лицо было с зеленоватым оттенком, под глазами отвисли большие морщинистые мешки. «На губу! — заорал замполит. — Всех на губу!» Он распахнул двери, зашел в дежурку и там снова заорал: «Всех на губу!»

Замполит вернулся в кабинет и, глядя на ничего не понимающего Козлова, сказал: «Художника там не было — пусть остается. А этих, — он кивнул на Митю с Генкой, — обрить и отвезти на гарнизонную гауптвахту за невыполнение приказа и предательство. А потом в роту, чтобы я их больше в штабе не видел!»




 

Категория: Жизнь и смерть сержанта Шеломова. Андрей Житков |

Просмотров: 33
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:

"Сохраните только память о нас, и мы ничего не потеряем, уйдя из жизни…”







Поиск

Форма входа

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Copyright MyCorp © 2020 |