Воскресенье, 27.09.2020, 19:19 





Главная » 2015 » Сентябрь » 10

 Данное изображение получено из открытых источников и опубликовано в информационных целях. В случае неосознанного нарушения авторских прав изображение будет убрано после получения соответсвующей просьбы от авторов, правохранительных органов или издателей в письменном виде. Данное изображение представлено как исторический материал. Мы не несем ответственность за поступки посетителей сайта после просмотра данного изображения.













                                                                     ЗЕЛЕНЫЕ (Stanislav Rudy)


Серия фотографий, сделанных в феврале 1989-го года на позициях афганских правительственных войск вокруг Кабула


























ДОКУМЕНТ

«Командующему 40-й армии генерал-лейтенанту Б. Громову, командиру МСД…

Докладываю

2-я пд ВС РА, дислоцирующаяся в Джабаль-Уссарадже, постоянно ведет бессистемную стрельбу из стрелкового оружия, минометов и реактивной артиллерии по мирным кишлакам, где, по данным разведки, мятежников нет. Мои предложения и обращения к губернатору провинции Парван товарищу Худайдоту-Ханган, командующему царандоя генералу Абдуразаку-Пайкар по наведению порядка и упорядочению стрельбы артиллерии 2-й пд результатов не дали.

Примеры наиболее интенсивных обстрелов:

27.10.88 г. по населенному пункту Тутумдарайи-Улим был нанесен удар реактивной артиллерией (расход до 80 реактивных снарядов), где, по докладам старейшин кишлака, погибло много детей, стариков, женщин. Несмотря на то, что в последнее время в районе населенного пункта Тутумдарайи-Улим обстановка была спокойная и душманы воздействия по колоннам, сторожевым заставам, как советским, так и афганским, не проводили.

10.11.88 г. был открыт беспорядочный огонь из всех видов оружия включая и установки реактивной артиллерии. Были обстрелы из стрелкового оружия: 36-я сторожевая застава (1 км сев. Таджикан), выносные посты „Гора-1", „Марс" (1,5 км сев. Таджикан); из минометов: 36-я сторожевая застава, выносной пост „Замок" (2 км сев. Джабаль-Уссарадж); из БМ-21: выносной пост „Юпитер", „Ствол". Огонь реактивной артиллерии велся по ущелью Коклами, откуда воздействия по 2-й пд не было.

По требованию прекратить огонь через советнический аппарат он, наоборот, усилился. В результате 2 советских военнослужащих ранены. С трудом удалось избежать развязывания вооруженного конфликта между 2-й пд и советскими сторожевыми заставами и выносными постами, несмотря на то, что командование 2-й пд знает координаты размещения советских сторожевых застав и выносных постов.

Подобные действия 2-й пд стали возможными из-за предательства и отсутствия твердого управления дивизии (командир дивизии генерал Фарук большую часть времени проводит в Кабуле).

Как правило, обстрелы мирных кишлаков ведутся тогда, когда командир дивизии находится в Кабуле, а заместители свои действия по обстрелу оправдывают как выполнение приказа командира дивизии.

Советнический аппарат, проживающий на территории мсп, никакого влияния на действия руководства 2-й пд не оказывает, поскольку они ему не подчиняются и свои действия ни с кем не согласовывают.

Прошу отвести 2-ю пд из района входа на перевал Саланг, так как она никакой боевой задачи в данном районе не выполняет, а действия ее командиров направлены на срыв достигнутого положения по возможности проводки через Саланг советских и афганских колонн. 10.11.1988 г.

ПОЛКОВНИК АНТОНЕНКО».

                                                                                                                       А. А. Ляховский








































































































































































































 Вместе с советской 40-й армией сражались афганские правительственные силы. На бумаге они выглядели внушительно. В 1979 году у афганцев было десять дивизий, вооруженных современным, пусть и не новейшим, советским оружием: самолетами, танками, артиллерией. К концу войны армия выросла до двенадцати дивизий, которые поддерживал ряд специализированных бригад или более мелких подразделений. ВВС насчитывали семь воздушных полков, 30 истребителей, более 70 истребителей-бомбардировщиков, 50 бомбардировщиков, 76 вертолетов и 40 транспортных самолетов. Многие офицеры прошли подготовку в СССР и владели русским.

Но эта армия имела немало слабостей. Зачастую войска шли в бой неохотно, хотя справлялись лучше, если их поддерживали советские отряды. Фактический состав большинства подразделений был куда ниже номинального: дивизия могла насчитывать не более тысячи человек — в десять раз меньше нужного. Лояльность офицеров оставалась под вопросом: и Кармаль, и Амин устраивали чистки, переводили офицеров, в чьей верности они сомневались, или избавлялись от них. Многие перебежали к моджахедам. Солдаты тоже дезертировали: большинство возвращалось в свои деревни, некоторые шли к повстанцам. Им мало платили и практически не обучали, так что у них не было особых причин хранить верность кабульскому правительству. Сначала они дезертировали целыми частями: например, на сторону противника перешли две бригады 9-й дивизии в провинции Кунар, три батальона 11-й дивизии в Джелалабаде, бригада в Бадахшане.

К 1980 году численность армии упала до двадцати пяти тысяч человек. Правительство снизило призывной возраст, загоняло молодежь в армию, увеличило срок службы по призыву до трех лет и мобилизовало резервистов младше 39 лет. После 1980 года уже немногие отряды дезертировали целиком, число дезертиров-одиночек несколько сократилось, а численность армии (по крайней мере номинальная) к 1982 году выросла до 40 тысяч и к началу 1989 года — до 150 тысяч. Практика показала, что если уровень дезертирства не превышает 30% в год, то все в порядке. Если он выше — это проблема, а если превышает 6о%, то дела совсем плохи.

Чтобы удержать численность войск союзника на разумном уровне, 40-я армия проводила так называемые «оперативные мероприятия в поддержку комплектования Народной армии Демократической Республики Афганистан добровольческими силами». Русские солдаты обожали эти операции: они передвигались на машинах вместо того, чтобы идти пешком, обходились практически без стрельбы, не поднимались в горы. Операции проходили в сравнительно мирных районах: в армию не завербуешь жителей кишлака, контролируемого моджахедами. По пути можно было лакомиться свежими фруктами и овощами, реквизировать скот, набрать конопли и целый месяц провести вдали от армейской рутины. В таких случаях пехотинцев сопровождали подразделения Царандоя и местные «офицерские батальоны» ХАД, большинство служащих которого обучались в СССР.

Насильственная вербовка проходила дважды в год, через месяц после весеннего сева и через месяц после августовского сбора урожая. Афганские призывники обязаны были служить дважды: после трех лет службы они получали отпуск на два года, а затем, если не успевали создать семью (для этого требовалось собрать выкуп за невесту, что не каждый мог себе позволить), отправлялись в армию еще на четыре года.

«Добровольцев» набирали так: колонна бронемашин блокировала кишлак. Затем в него входила пехота в сопровождении афганского спецназа, и жителей сгоняли на главную площадь, к мечети. Затем всех мужчин, подлежащих призыву — а иногда и не подлежащих, — вели в казарму. На следующий день процедура повторялась в другом кишлаке.

Призывникам брили головы (что противоречило религиозным убеждениям многих из них), они проходили элементарную подготовку в обращении с оружием, и им зачитывали суровые предупреждения о том, что будет, если они ослушаются приказа. В течение полугода две трети из них дезертировали (нередко к моджахедам) с оружием. Иногда беглецы возвращались: некоторые афганские солдаты по семь раз переходили с одной стороны на другую. К весне 1984 года сельские жители поняли, что весной и осенью нужно скрываться в горах хотя бы на месяц. Набор солдат упал до угрожающе низкого уровня, вербовка сталкивалась с все большим сопротивлением, и участие в ней по большей части утратило былую привлекательность.

Неудивительно, что афганская армия оказывалась ненадежной: в случае возникновения проблем солдаты правительственных войск просто уходили. Положиться можно было только на бойцов ХАД: им не стоило ждать пощады от моджахедов.

Большинство советских военных презирало своих союзников и изумлялось, почему они воюют так плохо: ведь те же самые афганцы прекрасно сражались, перейдя на сторону моджахедов. Генерал Куценко, служивший с сентября 1984 по сентябрь 1987 года советником в афганской армии, считал, что ее недооценивают:

Когда я приехал в Афганистан, строительство этой армии уже было, по сути, завершено. Афганцы имели неплохой офицерский состав, хорошее вооружение. Вот и надо было им дать полную свободу действий. В конце концов, наши военные служили в Афганистане только два года и потом заменялись. Мало кто их них изучал обычаи местных племен. А афганские командиры воевали по пять — восемь лет и хорошо знали психологию своего народа. Но наши стратеги решили, что воевать должны бок о бок и советские, и афганские войска. И что из этого получилось? Когда случались неудачи, советские и афганские генералы обвиняли друг друга. Кому это было на пользу? Вот почему я застал среди нашего офицерского корпуса сильное брожение. Офицеры прямо говорили: если афганская армия практически не воюет против моджахедов, то зачем это нам надо?

Куценко был бардом, одним из многих военнослужащих 40-й армии, сочинявших песни о войне. Он задумывался: «Может, поэтому в 1984-1987 годах в Афганистане широкое распространение получили не только боевые, бравые, но и упаднические песни, особенно у солдат».

ХАД отличалась пугающей эффективностью. Спецслужба тесно сотрудничала с советниками из КГБ и армии как в Кабуле, так и в полевой обстановке. С 1980 по 1989 год СССР обучил в Кабуле, а также в Москве и других советских городах около тридцати тысяч сотрудников афганских спецслужб. Они либо проходили короткие курсы продолжительностью от двух месяцев до полугода, либо учились в специальных институтах до двух лет. ХАД действовала в Афганистане под разными названиями вплоть до 1996 года, когда талибы взяли Кабул. Президент Карзай воссоздал ее под другим названием в 2001 году.

ХАД успешно внедряла своих агентов в банды моджахедов в Афганистане и в их организации в Пакистане. Но моджахеды тоже с немалым успехом внедрялись в ХАД и в армию. В мае 1985 года арестовали главу разведывательного управления афганского Генштаба генерала Халиля, десять его подчиненных и еще восемь человек. Халиля обвинили в руководстве агентурной сетью в интересах Масуда. Последний утверждал, что не было ни одной армейской операции против него, о которой бы его не предупредили агенты.

                                                                                                                    Родрик Брейтвейт









Проверка постов на трассе Самархель – Джелалабад.
Старший советник афганских органов безопасности в провинции Нангархар П.Ф.Кудасов (в центре) с афганцами и советским солдатом-пограничником (крайний справа).















 Сторінка створена, як некомерційний проект з використанням доступних матеріалів з ​​Інтернету. При виникненні претензій з боку правовласників використаних матеріалів, вони будуть негайно зняті.


Категория: Забытые солдаты забытой войны | Просмотров: 349 | Добавил: shindand | Дата: 10.09.2015 | Комментарии (0)


 Данное изображение получено из открытых источников и опубликовано в информационных целях. В случае неосознанного нарушения авторских прав изображение будет убрано после получения соответсвующей просьбы от авторов, правохранительных органов или издателей в письменном виде. Данное изображение представлено как исторический материал. Мы не несем ответственность за поступки посетителей сайта после просмотра данного изображения.
1


Красная Армия в Афганистане.
Подпольные фотографии, текст Sunday Times: "Фотограф Romano Cagnoni сделал эту картину российских бронемашин в Афганистане через лобовое стекло.
Используя скрытую камеру в стране, где западные журналисты запрещены, он произвел драматические фотографии которые показывают напряженную реальность жизни высоко в горах и внизу на улицах города. Там, где афганцы оказались среди оккупационных сил".




"Вторжение в Афганистан. В январе 1980-го года британский фотограф Romano Cagnoni сфотографировал советских солдат между Мазар-и-Шарифом и Россией".




Ввод войск на территорию Афганистана (декабрь 1979 - март 1980 гг.)

В первых числах декабря 1979 г. министр обороны СССР Маршал Советского Союза Д. Ф. Устинов довел до руководящего состава Генерального штаба информацию о том, что в ближайшее время, возможно, будет принято решение о направлении в Афганистан советских войск в количестве до 75 тыс. чел.

Возражения начальника Генерального штаба Маршала Советского Союза Н. В. Огаркова, а также его попытки доказать, что такое количество войск не в состоянии решить задачу по ликвидации оппозиционного движения (если войска вводятся для этого), тем более, что афганская армия может оказать сопротивление, ни к чему не привели. Дмитрий Устинов был глубоко уверен, что стоит только появиться в Афганистане советским войскам, как мятежники сразу прекратят боевые действия против официального Кабула и в стране установятся мир и спокойствие.

Оперативное развёртывание и подготовка ОКВС

10 декабря 1979 г., т.е. еще до принятия окончательного решения Л. И. Брежневым (очевидно, была уверенность, что другого решения он не примет), министр обороны СССР начал отдавать Генеральному штабу распоряжения на создание необходимой группировки войск.

13 декабря (на следующий день после принятия решения) для оказания помощи командованию ТуркВО в проведении мобилизационных мероприятий была сформирована Оперативная группа Министерства обороны СССР (ОГ МО СССР) во главе с первым заместителем начальника Генерального штаба генералом армии С. Ф. Ахромеевым.

Позднее эту группу возглавил первый заместитель министра обороны СССР Маршал Советского Союза С. Л. Соколов (срочно отозванный из отпуска). Вечером 14 декабря 1979 г. ОГ МО СССР прибыла в Термез и приступила к работе.

16 декабря 1979 г. отдается распоряжение о выделении из управления ТуркВО и отмобилизовании полевого управления 40-й армии. Командующим армией по оперативному предназначению был назначен первый заместитель командующего войсками ТуркВО генерал-лейтенант Ю. В. Тухаринов.

В связи с тем, что у Генерального штаба не было плана ввода войск в Афганистан (задача на разработку такого плана ему не ставилась), общая директива на отмобилизование войск не отдавалась. Соединения и части приводились в готовность отдельными распоряжениями после получения соответствующих устных указаний Д. Ф. Устинова.

Всего за три недели (до 31 декабря 1979 г.) было отдано более тридцати таких распоряжений. Тыловые и ремонтные части и органы 40-й А развертывались в последнюю очередь (некоторые уже в ходе начавшегося ввода войск).

Соединения и части 40-й армии - мотострелковые дивизии типа "В", части армейского комплекта были отмобилизованы за 10-12 дней до ввода, а формирование десантно-штурмовой бригады еще только завершалось. Единственным кадровым соединением в составе армии была 103-я вдд.
 
Со второй половины января до середины февраля 1980 г. весь приписной состав был заменен кадровыми подразделениями, полученными из состава соединений и частей всех военных округов и групп войск.
 
В ходе создания группировки войск было развернуто около 100 соединений, частей и учреждений. Из запаса на укомплектование войск призвано более 50 тыс. офицеров, сержантов и солдат, выделено из народного хозяйства около 8 тыс. автомобилей и другой техники.

Подобных по масштабам мобилизационных мероприятий в ТуркВО и САВО в послевоенный период никогда не проводилось. Они выявили ряд серьезных недостатков в деятельности местных органов власти, руководителей предприятий, хозяйств, военкоматов и воинских частей.

Но особенно нетерпимые из них были в подготовке офицеров запаса. 70% из общего числа призванных офицеров в армии не служили вообще (прошли подготовку на военных кафедрах вузов). Подавляющее большинство из них показали полную неподготовленность и неспособность командовать подчиненными подразделениями или исполнять другие обязанности, положенные им по службе.

Нередко мотострелковые, артиллерийские, саперные взводы, где командирами были офицеры запаса, на маршах и в бою были практически неуправляемыми. Около 20% офицеров, призванных из запаса, которые готовились при частях из числа сержантов, также не имели практических командных навыков. Совершенно неудовлетворительную профессиональную подготовку показали офицеры запаса бронетанковой, автотракторной служб и службы тыла.

Опыт отмобилизования, ввода войск и ведения боевых действий в течение первых двух месяцев, пока офицеры запаса находились в войсках, убедил, что их неподготовленность к выполнению обязанностей в военное время, является не следствием каких-то отдельных, может быть даже и крупных недостатков, а крупных изъянов в общей системе их подготовки.

Опыт развертывания 40-й армии в декабре 1979 г. показал, что требуется полностью пересматривать всю систему подготовки офицеров запаса в Вооруженных Силах СССР. Она на 1979 г. устарела и не отвечала даже минимальным требованиям современной войны. Специалисты сходились в оценках - не может быть военнообязанный офицером и командовать подчиненными, если он вообще не служил в армии.

Стало очевидным, что необходима новая система подготовки офицеров запаса. Она должна быть после разработки опробована на практике и введена в действие. Однако по большому счету, и не сегодняшний день в этой сфере сделано очень мало. Изменения к лучшему, к сожалению, минимальны.

В первые дни отмобилизования на качество укомплектования подразделений ни военкоматы, ни воинские части никакого внимания не обращали. Все были уверены, что идет обычная проверка, которая закончится, как только части доложат о завершении комплектования. В связи с этим военкоматы стремились быстрее отправить призывные ресурсы, а воинские части - побыстрее укомплектовать подразделения личным составом и доложить по инстанции.

После прибытия ОГ МО СССР и ориентирования в общих чертах соответствующих командиров и военкомов о возможном выполнении серьезных задач положение значительно улучшилось. Началась замена уже призванных и направленных в части военнообязанных, не способных выполнять боевые задачи. Замена продолжалась 8 суток (а в некоторых частях и более).

При комплектовании войск остро ощущался недостаток многих специалистов: механиков-водителей танков и БМП, операторов ПТРК и РЛС, наводчиков орудий, артиллерийских вычислителей, радистов и др. Это в значительной мере объясняется тем, что многие военнообязанные среднеазиатских республик служили в строительных войсках.

Поступившие из запаса офицеры, подготовленные на военных кафедрах гражданских вузов, в подавляющем большинстве в армии никогда не служили и поэтому не имели практических навыков в работе по специальности и, тем более, с людьми. Многие из них плохо владели русским языком. Для всех военнообязанных была характерна крайне низкая физическая подготовка.

Большое количество военнообязанных не разыскали из-за нарушений паспортного режима при прописке, отсутствия информации о сносе домов, неразберихи в наименованиях улиц и т. п.

Со значительными, а порой и непредвиденными трудностями столкнулись военкоматы и воинские части при поставке и приеме техники из народного хозяйства. Руководители автобаз в массовом количестве поставляли не новые, приписанные к войскам, а старые, имевшие пробег более 500 тыс. км автомобили. Часть из них прибыла без запасных колес, водительского инструмента, шанцевого инструмента и ремонтных комплектов. Многие автомобили были не оборудованы под перевозку личного состава.

В течение нескольких суток приходилось организовывать и проводить работы по замене автомобилей или ремонту уже полученных машин и комплектование их инструментом непосредственно в районах сосредоточения частей. Эти мероприятия проводились как за счет получения имущества и материальных средств из гражданских организаций, так и за счет запасов военного округа.
 
Словом, техническое состояние приписанной и поставленной военкоматами автомобильной техники было явно неудовлетворительным. Так, 20% автомобилей поступило с пробегом до 100 тыс. км, 30% - до 250 тыс. км и 50% - более 250 тыс. км. До 80% поставленных машин имели срок эксплуатации 5 и более лет.

Особенно низкое техническое состояние имели наливные автомашины. Из представленных на укомплектование наливного автомобильного батальона 500 автомобилей были выбраны только 221, а остальные возвращены за негодностью. До 80% поставленных бензозаправщиков из-за отсутствия заправочных пистолетов, счетчиков установленного диаметра оказались непригодными для использования. Имело место много и других недостатков.
 
Все это потребовало принятия дополнительных мер по изысканию материальных и людских ресурсов и серьезно затрудняло выполнение задач в установленные сроки.

Помимо этого, при снятии машин с длительного хранения оказалось большое количество неисправной и неукомплектованной положенным имуществом техники. Прибывшие из народного хозяйства подвижные ремонтные мастерские пополнялись инструментом, так как он в мастерских почти полностью отсутствовал. При подготовке войск к выдвижению вся техника была подвергнута углубленной проверке, доукомплектована, дозаправлена горючим, проведены техническое обслуживание № 2, часть техники была проверена контрольными пробегами.

Несмотря на имевшиеся недостатки в отмобилизовании, командованию ТуркВО и САВО, командирам соединений и частей, военкоматам удалось в конце концов справиться с поставленными задачами. К исходу 24 декабря 1979 г. основные силы 40-й А были готовы к действиям.

24 декабря 1979 г. Д. Ф. Устинов провел совещание руководящего состава Министерства обороны СССР, на котором присутствовали заместители министра, главнокомандующие Сухопутными войсками, ВВС, Войсками ПВО страны, командующий ВДВ, некоторые начальники главных и центральных управлений. На этом совещании министр обороны СССР объявил о принятом решении ввести в Афганистан советские войска. Надежды генералов и офицеров, информированных ранее о возможности такого решения, что этого все-таки не произойдет, окончательно развеялись.

В тот же день министр обороны СССР подписал директиву войскам, в которой, в частности, говорилось: "Принято решение о вводе некоторых контингентов советских войск, дислоцированных в южных районах страны, на территорию Афганистана в целях оказания интернациональной помощи дружественному афганскому народу, а также создания благоприятных условий для воспрещения возможных антиафганских акций со стороны сопредельных государств". Задача эта для командиров всех степеней, была, прямо скажем, весьма неопределенной.

Участие советских войск в боевых действиях на территории Афганистана директивой не предусматривалось. Более того, не был определен порядок применения оружия даже в целях самообороны. Имелось в виду, что наши соединения и части станут гарнизонами и возьмут под охрану важные районы и объекты, высвободив тем самым афганские войска для активных боевых действий против оппозиции, а также против возможного внешнего противника.

Отдельным распоряжением командующему 40-й А генерал-лейтенанту Ю. В. Тухаринову поручалось встретиться с начальником оперативного управления Генерального штаба армии Афганистана генерал-лейтенантом Бабаджаном и обсудить с ним вопросы по дислокации советских войск на территории Афганистана (Бабаджан получил от X. Амина соответствующие указания).
 
Началом перехода государственной границы министр обороны СССР установил 15.00 московского времени (16.30 кабульского) 25 декабря 1979 г. В распоряжении командиров всех степеней для организации марша оставалось меньше суток.

По поручению советского руководства 2 декабря 1979 г. советский посол проинформировал X. Амина, что советское правительство нашло возможным удовлетворить его просьбу и направить в Афганистан два советских батальона (специального назначения и парашютно-десантный) для усиления охраны резиденции главы государства и аэродрома Баграм. По согласованию с X. Амином 3 и 14 декабря 1979 г. эти подразделения самолетами ВТА были переброшены в Афганистан и приступили к охране порученных им объектов.

14 декабря 1979 г. с одним из батальонов на аэродром Баграм нелегально прибыл Б. Кармаль, где среди советских офицеров и солдат он находился до конца месяца. Несколько раньше (11 декабря 1979 г.) советским транспортным самолетом переправлены в Афганистан из Москвы А. Ватанджар, С. Гулябзой, А. Сарвари и Ш. Маздурьяр - та "четверка", которая накануне прихода к власти X. Амина укрылась в советском посольстве. В целях сохранения их жизни они в свое время были скрытно вывезены с территории посольства в Кабуле, а затем и из Афганистана в Москву - уже после прихода к власти X. Амина. План, разработанный в Москве, начал претворяться в жизнь. Нет документального подтверждения, но, несомненно - Б. Кармаль и "четверка" принимали участие в выработке плана. Во всяком случае, знали о нем гораздо больше, чем офицеры советского Генштаба.
 
22 или 23 декабря 1979 г. советский посол известил X. Амина, что советское руководство в полном объеме решило удовлетворить его просьбы о направлении войск в Афганистан и 25 декабря 1979 г. готово начать их ввод. Х. Амин выразил благодарность за это решение и отдал распоряжение Генеральному штабу всячески содействовать его реализации.

Ввод группировки советских войск в Афганистан

Во исполнение указаний министра Обороны СССР в ночь с 24 на 25 декабря с аэродрома Фергана на аэродром Кабул были переброшены по воздуху остатки 345-го отдельного парашютно-десантного полка (два батальона части были переброшены ранее и выполняли задачи по охране аэродромов Кабул и Баграм). С 9.00 25 декабря началась переброска туда частей 103-й воздушно-десантной дивизии.
 
Группировка войск ТуркВО для ввода в Афганистан выглядела следующим образом - 40-я армия (108-я и 5-я гвардейские мотострелковые дивизии, 56-я отдельная десантно-штурмовая бригада, 860-й отдельный мотострелковый полк, 353-я артиллерийская бригада, 2-я зенитная ракетная бригада; 103-я гв. вдд и 345-й гв. опдп; 34-й смешанный авиационный корпус). Кроме того, в качестве резерва после отмобилизования иметь: 68-ю мсд в районе Кушки и 201-ю мсд в районе Термеза.

Одновременно с началом выдвижения 108-й мсд на термезском направлении осуществлялся пролет десанта и высадка его на аэродромы: Кабул - 103-я вдд; Баграм - 345-й пдп.

Ввод советских войск в Афганистан предусматривалось осуществить на двух направлениях по маршрутам Термез - Кабул - Газни и Кушка - Герат - Кандагар с задачей: разместив войска погарнизонно по этому кольцу в наиболее жизненно важных районах, создать условия для стабилизации обстановки в Афганистане.
 
Имелось в виду также на северо-востоке страны ввести 860-й омсп через Хорог в Файзабад.

По получении указаний, теперь уже с конкретными сроками, были уточнены расчеты марша, поставлены задачи соединениям, частям и подразделениям, разъяснены цели ввода всему личному составу. Организовано управление войсками при пересечении границы и выдвижении в назначенные районы, а также соответствующий контроль.
 
При проведении разъяснительной работы с личным составом упор делался на то, что ввод советских войск в Афганистан осуществляется по просьбе его законного правительства, для оказания интернациональной помощи в борьбе с внешней агрессией, которая в перспективе может создать угрозу и для южных рубежей нашей Родины. Никаких других целей не преследуется. Как только вмешательство извне во внутренние дела Афганистана прекратится, советские войска незамедлительно будут выведены из страны. Такие разъяснения встречали понимание со стороны личного состава.

Мосты

Серьезной проблемой для войск на термезском направлении была организация преодоления Амударьи - капризной и своенравной реки, с сильным течением и постоянно меняющей свое русло. Ее песчаные берега легко размываются. Все это крайне усложняло организацию как паромной переправы войск, так и наводку через нее понтонного моста.
 
Таким образом, одной из важных задач инженерного обеспечения ввода советских войск в Афганистан явилось оборудование и содержание наплавного моста в Термезе, а также строительство и содержание временного высоководного моста в Айвадже.

Ко времени ввода контингента советских войск в Афганистан на территорию ТуркВО железнодорожным транспортом из центральных военных округов страны в район Термез были переброшены три понтонно-мостовых полка.

После долгих рекогносцировочных работ и расчетов, проведенных под руководством начальника инженерных войск округа генерал-майора Королева А. С. с привлечением вызванных из Москвы специалистов Военно-инженерной академии, было выбрано, наконец, место для наведения понтонного моста.

Определена технология его наводки и закрепления на сильном течении, а также необходимые дополнительные работы по закреплению берегов и неустойчивого грунта островка, который вписывался в конструкцию моста (между берегом и островком - несколько звеньев понтонно-мостового парка, по островку - бетонные плиты и далее - мост).

Этот наплавной 60-т мост из парка ПМП был построен в течение семи часов (начало работ - с 7.00 25 декабря 1979 г.) В марте 1980 г. в связи с приближением весеннего паводка заменен комбинированным мостом из парков ПМП и ППС.

Чтобы предотвратить размывание острова и разрушение его поверхности по линии уреза воды в дно реки были забиты металлические штыри, выступающие над водой на 1 м, оплетены камышом и соломой, после чего оплетка была закреплена подсыпкой глины. Из этого же материала на проезжей части острова отсыпана полоса высотой 1 м, поверх глины были положены железобетонные плиты.

С закреплением грунта на подходах к реке и на островке существенную помощь войскам оказали руководители Сурхандарьинской области Каримов А. К. и Михайлов В. М., безвозмездно выделив с завода железобетонных конструкций значительное количество железобетонных дорожных плит и обеспечив их вывоз на специальных машинах-плитовозах.
 
Построенный мост имел выводную часть, обеспечивающую судоходство на реке. Из-за сильного течения возникли большие трудности в наведении моста, и особенно в его удержании, чем и объясняется столь длительный срок его наведения 25 декабря 1979 г.
 
Для дублирования моста в Термезе, а также обеспечения строительства временного высоководного моста и объездной автомобильной дороги на Ташкурган силами еще одного помп в январе 1980 г. в районе Айвадж был наведен наплавной 60-т мост из парка ПМП.

В дальнейшем силами инженерных войск в кратчайший срок - за 51 сутки в сложных гидрологических условиях был построен высоководный мост длиной 588 м под грузы до 40 т. Опоры моста - металлические трубы диаметром 320 мм, глубина забивки 20 м. В качестве пролетного строения использовались табельные мостовые комплекты МЛРМ и БАРМ. Наличие двух мостов позволило своевременно проводить профилактические мероприятия на них. Благодаря этому была обеспечена продолжительная эксплуатация наплавных мостов из табельных парков с интенсивным движением (до 1000 единиц техники в сутки).

Марш на Кабул

Первым советским подразделением, перешедшим советско-афганскую границу, был 781-й отдельный разведывательный батальон 108-й гв. мотострелковой дивизии. На афганском берегу советские войска встретил старший брат X. Амина - Абдалла Амин, отвечавший за подавление оппозиционного движения в северных провинциях страны.
 
Пропуск личного состава советских войск через границу осуществлялся пограничными органами без таможенного досмотра по заранее подготовленным спискам, которые вручались пограничным нарядам перед выходом подразделений на понтонный мост. Списки личного состава ВДВ передавались пограничным органам на аэродромах последней дозаправки самолетов.

На командно-наблюдательном пункте в районе моста находились командующий войсками ТуркВО генерал-полковник Ю. П. Максимов, командующий 40-й А генерал-лейтенант Тухаринов Ю. В. и генерал-полковник Меримский В. А., возглавлявшим оперативную группу Министерства обороны.

Они наблюдали, как в установленное время 180-й мотострелковый полк на БМП, составляющий передовой отряд 108-й гв. мсд, и передовой эшелон 103-й гв. вдд пересекли государственную границу с Афганистаном на земле и в воздухе. На КНП у реки генералы пробыли до утра, пока на левый берег не переправилась последняя колонна.
 
Построение походного порядка 108-й гв. мсд на марше выглядело следующим образом: разведотряд - 781-й орб, головная походная застава - 180-й мсп (мср и тв), отряд обеспечения движения - 271-й отдельный инженерно-саперный батальон, авангард - 1/180 мсп с адн полка, 180-й мсп, передовой командный пункт (ПКП) мсд, 234-й танковый полк, отдельный реактивный дивизион, 177-й мсп, 1074-й артиллерийский полк, КП мсд, отдельный ракетный дивизион, 1049-й зенап, 181-й мсп, отельный батальон химической защиты, тыловой пункт управления (ТПУ) и тыл мсд.

Протяженность марша для 108-й дивизии составила 510 км. Марш был совершен двумя переходами. Первый - протяженностью 300 км, из них 140 км - по равнинной местности, 160 км - по горной. Второй - протяженностью 210 км по горной местности.

На первый переход марша было затрачено 25 час, в том числе 4 час на большой привал для дозаправки техники. Второй переход марша разведотряд и передовой отряд дивизии (мсп на БМП) преодолели за 18 часов, главные силы дивизии - за 21 час.

Марш совершался смешанными колоннами со средней скоростью движения: на равнине ночью - 20 км/час, днем в горах - 15 км/час. Расход горючего от нормы на марше составил 2,9 заправки по бензину, 3,0 - по дизтопливу.

Организация первого перехода марша происходила в исходном районе, первые задачи доводились путем отдачи боевого приказа. На организацию 1-го перехода было отведено 20 часов, на 2-й переход отведено 18 часов. Задачи доводились боевым распоряжением. Управление было с ПКП, который выдвигался за передовым отрядом.

Надо отметить, что практически вновь сформированная дивизия совершила труднейший шестисоткилометровый марш по высокогорному маршруту в зимних условиях. Из-за мокрого снега и наступившего мороза дорога ночью обледенела, техника на подъемах буксовала, а на спусках нередко шла юзом. Очень кстати оказались предусмотренные заранее меры предосторожности - отряды обеспечения движения с запасом песка, тягачами и дорожной техникой, деревянными подкладками под колеса на каждую машину, жесткими сцепками и т. п.

Серьезным препятствием оказался тоннель на перевале Саланг протяженностью 2700 метров, рассчитанный на прохождение одиночных и небольших групп машин с карбюраторными двигателями, но не дизельной техники - БМП, танков. Пришлось проходить через тоннель мелкими подразделениями с определенными интервалами между ними.
 
Все это существенно повлияло на снижение темпа выдвижения частей дивизии. И все же к назначенному времени передовой отряд дивизии - 180-й мсп был в Кабуле, установив связь с частями 103-й гв. вдд. С лучшей стороны показал себя здесь командир 180-го мсп подполковник Касымов Т. Е.

В ходе марша дивизия боевых действий не вела.

К исходу 29.12.79 г. 108-я гв. мсд заняла оборону в районе столицы Афганистана - г. Кабул. Дивизией командовал полковник Миронов Валерий Иванович, только что назначенный на эту должность. Фактически Миронов принял дивизию на марше, в крайне сложных и жестких условиях.
 
Надо честно признать, что только что отмобилизованные части 108-й гв. мсд внешне мало напоминали победоносную Советскую Армию. Это была явно не демонстрация советской военной мощи. Вид большинства призванных бойцов не вызывал к ним особого уважения. Мобилизованные отцы многодетных узбекских и таджикских семейств меньше всего походили на бравых солдат, прибывших оказать интернациональную помощь афганцам.

Штаб дивизии и некоторые части сосредоточили на северной окраине Кабула в поселке, прозванным по-русски "Теплым Станом", а мотострелковые полки и танковый полк развернули на подступах к Кабулу со всех направлений, создав как бы внешнее кольцо обороны города.

Зима в Кабуле 1979-1980 гг. выдалась морозной. В частях 108-й гв. мсд не хватало ни печек, ни топлива. Для приготовления пищи, обогрева палаток и блиндажей использовался любой кусок дерева. Появились случаи, когда на топливо вырубали декоративные и даже плодовые деревья. Это вызывало серьезные конфликты с местными жителями. Улаживались они с немалыми трудностями.

И еще особенность, которая не была учтена тыловыми службами. Кабул - высокогорный район. На приготовление пищи в открытых котлах требовалось почти в 1,5 раза больше времени и топлива, чем на равнине. В связи с этим обстоятельством возникло немало проблем.

Тем не менее, несмотря на все трудности, ввод ограниченного контингента советских войск в Афганистан продолжался.

                                                                                                                        Е. Г. Никитенко, генерал-майор


1



«Советские войска ожидают подхода остальной бронетехники на дороге между Кабулом и тоннелем Салангом в Афганистане. Солдаты запрещают проезжающим и фотографам приближаться к перевалу Саланг, но оттуда, от советской границы до Кабула, поступают известия, что повстанцы постоянно совершают нападения на проходящий советский транспорт».
Фото агентства Асс. Пресс, MORGUNBLAÐID, Fimmtudagur, 17 Janúar 1980


 Сторінка створена, як некомерційний проект з використанням доступних матеріалів з ​​Інтернету. При виникненні претензій з боку правовласників використаних матеріалів, вони будуть негайно зняті.


Категория: Забытые солдаты забытой войны | Просмотров: 401 | Добавил: shindand | Дата: 10.09.2015 | Комментарии (0)


Данное изображение получено из открытых источников и опубликовано в информационных целях. В случае неосознанного нарушения авторских прав изображение будет убрано после получения соответсвующей просьбы от авторов, правохранительных органов или издателей в письменном виде. Данное изображение представлено как исторический материал. Мы не несем ответственность за поступки посетителей сайта после просмотра данного изображения.














    Вот как – то так все и было 2

                                                                                 (S. W. Kolosow)
1




















«Всем эта война уже к тому времени надоела»

Рассказывает Юрий Жданов, майор мотострелковых войск.
Служил в Афганистане в 1988 году.

«Учился с Русланом Аушевым в одной группе»

Я в 1980 году служил в Забайкалье лейтенантом, и там всеобщий порыв был: давай, мол, ребята, туда, в Афган! И все написали рапорты. Все мы — господа офицеры (которые тогда еще господами не назывались), так и так, изъявляем желание. Но тогда все эти рапорты положили под сукно.

После этого передо мной встал вопрос о том, чтобы идти в военную академию. Там я учился с Русланом Аушевым в одной группе. Ему в результате за Афган вручили «Звезду Героя» еще на первом курсе. Я ему даже заказывал в кафе вечер — почествовать второго героя в Академии имени Фрунзе.

Так три года и отучились. После этого по выпуску Аушев снова попросился в Афган, и его повторно послали. А я поехал служить в Таманскую дивизию командиром батальона. Служил, служил, вроде хороший батальон, а потом, во второй половине 80-х, не пойми чего твориться стало.

Написал рапорт по новой — мол, хочу в Афган. Ну и поехал.

«Ребята нормальные были»

Мне, как офицеру, Родина даст приказ — и все. На кой хрен мне думать? Я военный, и прежде всего мне нужно было научиться выполнять свой долг. А за что наш солдат воевал в Афгане — солдата и спроси. Но ребята нормальные были.

В наш полк специально прилетали вертушки из штаба армии за хлебом и за самогончиком. Гнали прекрасно — на чистейшей горной воде. Бывало, водку привозили из Союза, но это редкость была. Но не только из Союза водкой торговали, в дуканах можно было паленую купить, да и какую угодно. Я имел доступ к лучшему техническому спирту, который по службе ГСМ шел. Пили все — не так, конечно, чтобы все в перепитом состоянии были. Но пить — пили, и пили много.

«Мирно сидел в туалете, и вдруг — бах!»

А в боевых действиях мне так и не довелось участвовать. Правда, как-то я просто мирно сидел в туалете, и вдруг — бах! — и глинобитная стенка сортира вывалилась наружу. Я на полусогнутых ногах вышел, надеваю штаны, газетка была в руке — и в остолбенении смотрю на загубленный командный пункт.

Прапор подбегает, кричит: «Если танк не войдет, то слон точно влезет в эту яму!» Смотрю на нее — и действительно... Потом замерили воронку: 14 метров в радиусе, 4,5 — в глубину. Я только до этого построение командного состава провел, они все ушли на прием пищи — на ужин. И поэтому никто рядом, к счастью, не ходил. Бомба очень аккуратно легла в естественную выемку на горном склоне, большая часть энергии взрыва ушла вверх. Стояла, видимо, не на осколочном, а на фугасном действии...

Замкомандующего приехал и говорит: это из Союза СУ-27 летел, и у него бомба отвалилась. А я даже контузию не получил, все нормально. Поэтому до сих пор всем тем, кто рассказывает о нашем высокоточном оружии, я этот пример привожу. Вот так я и поучаствовал, скажем так, в небоевых действиях.

«Мысль о том, что Союз развалится, — это вообще было что-то»

Я в режимной зоне Баграма, будучи замкомандира полка, курировал вопросы тех подразделений, которые от полка там стояли: третий батальон, зенитно-ракетная батарея, третья артиллерийская батарея и батальон на трассе. Поскольку я находился близко от штаба дивизии, комдив Барынкин привлек меня к работе с местными, поставил мне задачу: мол, посмотри-послушай, чем они там дышат. И я на его совещаниях по этому вопросу присутствовал. Получить информацию о них иначе как вращаясь в их среде было никак невозможно. Вот этим я и занимался.

С «зелеными» — солдатами Наджибуллы, которые за нас воевали,— тоже приходилось работать. Ездили, с местными общались — есть фотографии, когда мы приезжаем, вокруг бородатые стоят, а мы броней идем — колонной. А они там со всякими «хренями и менями» в боевые действия не вступили, склонили на переговоры — тоже показывали свою силу.

Я таджиков-солдатиков с третьего батальона взял и туда в совмещенный командный пункт, который в Баграме был, где их штаб находился, чтобы они с местными поговорили. На первый день послал одного, на второй — другого. Я специально с собой таджиков взял, причем не простых, а которые на фарси говорили, — большинство афганцев общается на этом наречии. Обычно других переводчиков у нас не было (ну, были, конечно, на дивизию один-два офицера, которые лингвистический институт с военным уклоном заканчивали). Но любой таджик мог с афганцами разговаривать — как будто они народы-братья, как мы с украинцами или белорусами.

Один из моих таджиков-солдатиков рассказывал, что они попытались его «заблатовать»: «Давай, мол, беги по-быстрому к нам в банду, мы тебя в Пакистан переправим, скоро шурави (русские) уходят. Тебя там в Пакистане поучат, а Союз-то скоро развалится. Ты придешь к себе в Таджикистан и будешь там большим человеком». Это 1988 год! Для меня, партийного и офицера, это звучало как бред сивой кобылы. Мысль о том, что Союз развалится, — это вообще было что-то из области фантастики. Потом это действительно произошло, и я вспомнил, как простые афганцы говорили, что так будет, а мы до такой степени закомплексованные были, партийные... что поэтому Союз, наверное, и развалился.

«На самом деле было все»

Генрих Боровик в «Огоньке» про нашу дивизию очень много писал сразу после вывода. Статей пять, наверно, нашлепал. Процентов 50 той чернухи, что он туда вылил, действительно так и было. У меня в полку работал. А у меня такие отношения с ним были: иди-ка ты, парень, и вращайся там, где тебе нужно, а от меня подальше. Потому что искал человек говно. Я лично сам ему ничего не рассказывал, но один наш комбат наговорил ему много чего.

А на самом деле было все. В открытую могу сказать тебе, что привез оттуда за девять месяцев видак, телевизор и магнитофон комбайнового типа. По тем временам — охрененно я там обогатился... Как? Да получали мы чеки, ну я и купил на них все это...

«На хрена вы меня туда послали?»

Когда я приехал в Афган, дальние гарнизоны уже начали выходить. И я смысла не понимал: на хрена мне, ребята, туда ехать? На хрена вы меня туда послали?

Всем эта война уже к тому времени надоела. Стоишь на месте — и непонятно, что делать. Пойди туда, принеси то... Не очень ясно, что ты тут делаешь и чего добиваешься. Война чем хороша? Когда идет движение, когда ты воюешь. А когда войска стоят на месте, они сами себя обсирают и портят все, что находится вокруг них.

Но раз выходили — значит, была такая политическая необходимость, это тоже все понимали. А для чего все это делалось изначально? Черт его знает.

Афган на меня сильно повлиял тем не менее. Меняются отношения — на политическом уровне и на личном. И еще я помню, как офицеры уже клали на стол рапорты еще до расформирования подразделений. Там сидели кадры «оттуда» и просили их: да у тебя два ордена, ты что, куда? Нет, я увольняюсь... Судьба и война приводят каждого к законному знаменателю.

А потом, уже после всего этого, я узнал, что Саша Лебедь, который был у нас в академии секретарем партийной организации курса, который разглагольствовал с партийной трибуны о социалистической Родине, вместе с Пашей Грачевым поддержал Борю Ельцина, когда развал СССР пошел. И я понял, что ловить здесь нечего. У нас тут предатели везде. Пашу потом министром обороны сделали, Саша Лебедь вылез в политические деятели. Наш начальник разведки дивизии поначалу к нему прильнул и, так сказать, вскоре улетел в мир иной. А потом и Саша Лебедь вслед за ним отправился. Политика — дело сложное, интересное...

Записал: М.Карпов
























































































































































































































































































































































































































































































































































































































































































































































































































































































































































































































































































































































































































































































































































1

Там, в Афганистане

И.Шелудков

Разговоры про жизнь

…Встретили меня в Афганистане новые сослуживцы очень радушно. Жали руку и, улыбаясь, спрашивали:

— Ну что? Привез что-нибудь?

— Конечно! — тоже улыбаясь, отвечал я. — Меня опытные товарищи провожали. Кроме самого главного, о чем вы спрашиваете, я даже трехлитровую банку маринованных белорусских грибочков захватил и две буханки черного хлеба!

Когда таможенник показал на экран прибора и строго спросил, что в банке, которая в чемодане я уверенно (как учили) ответил: яблочное варенье. Прокатило!

Грибы в любом виде к ввозу в Афганистан были категорически запрещены по санитарным нормам. А на черный хлеб запрет не распространялся. Его не пекли на военных полевых хлебозаводах, и люди по нему очень скучали. Купил я хлеб перед вылетом из Ташкента.

— Какая прелесть! — сказал командир батальона. — Значит, есть чем пировать! Сегодня вечером все в баню пойдем. Тебе дорожную пыль надо обязательно смыть.

…В бане сначала все разговоры были про Союз, а потом постепенно перешли на местное житье-бытье.

Командир, увидев, что я многое не понимаю, произнес:

— Рассказывать тебе про Афганистан сейчас — то же самое, что ничего не рассказывать. Еще успеешь и насмотреться, и наслушаться, сам до всего дойдешь. Сначала самому необходимому научим.

Действительно, многие знакомые слова звучали с иным смыслом. «Борт» — это любой летательный аппарат, а «рейд, реализация разведданных» — боевые действия. «Модуль» — барак, в котором живут наши люди, а «зеленка» — зона афганских кишлаков. Это было место, где росла хоть какая-то растительность. В основном в Афганистане на десятки километров вокруг — серо-коричневый горно-пустынный пейзаж.

— Кстати, — сказал заместитель командира по тылу, — завтра мы тебя по-боевому экипируем. Форму со склада получишь, а для лифчика измерим тебе объем груди, и его пошьют по размеру в вещевой мастерской. Там у нас хорошая белошвейка работает.

— Вы здесь носите лифчики? — спросил я. — Зачем?

Все громко рассмеялись. Оказалось, что лифчик — это безрукавка из плотной материи со специальными ячейками для дополнительных магазинов к автомату, ручных гранат и прочего снаряжения.

Ритуал посещения бани видно был давно отработан. Кроме отдыха, он предполагал еще и служебное совещание с постановкой задач.

— Максим, — обращаясь к капитану — командиру 1-й роты произнес командир, — когда ты полтора года назад прибыл к нам, то я подумал, что родители так назвали тебя в честь знаменитого пулемета. Поэтому был уверен, что все приказы и задачи будешь выполнять с пулеметной скорострельностью. Что с тобой? Сейчас у тебя даже с каждым одиночным выстрелом осечка происходит!

— Разрешите обратиться не по форме, — ответил Максим.

— Да ты вообще без формы. Простынь хотя бы накинь.

— Извините, товарищ гвардии подполковник, но я не понял, о чем вы говорите. Какие ко мне у вас претензии?

— Я Надю имею в виду. Когда я ее тебе в роту передал, то ты обещал, что следить за ней будешь. А она опять с животом ходит… Я только вчера это заметил. «Надюха, — говорю ей, — пойдем-ка в тенек прогуляемся. Посидим на скамеечке, за жизнь поговорим. Сколько можно, говорю, в подоле приносить?» А она села рядом со мной, голову опустила и молчит…

— Ну наконец-то о женщинах заговорили, — рассмеялся начальник штаба. — Александр Сергеевич! Максим не виноват. Я вас тоже предупреждал, что у Надьки «борзометр» зашкаливает периодически, а вы не верили. Как уследить за ней? Ее перевоспитать невозможно. Когда она еще девочкой была, то видно было, что каждому встречному хвостиком виляет.

Я сидел с широко раскрытыми глазами…

Увидев это, все опять громко рассмеялись.

— Ты о чем подумал? Надя — это афганская борзая. Мы здесь собак, кошек, обезьян и прочую живность русскими именами называем! Пасти овец афганские борзые могут лучше любой колли! Но вот морально-бытовой распущенностью — в отличие от аристократической породы — страдают.

Вот такие вот были в бане суровые мужские разговоры.

Наши советники

Кроме наших регулярных войск, в Афганистане были и советские военные советники в афганских воинских частях. Появились они там еще до ввода советских войск, да и после вывода некоторое время там оставались.

Афганские части не всегда находились рядом с нами, поэтому аппарат советников подвергался довольно серьезному риску. Бывали случаи, когда при серьезной опасности афганские солдаты и офицеры, которых мы называли «зеленые», в лучшем случае просто разбегались, бросив наших офицеров на произвол судьбы. В худшем же случае — в полном составе переходили на сторону врага… Наши же военные специалисты были или зверски убиты, или захвачены в плен.

Что довольно интересно, многие наши люди из советнического аппарата жили в таких условиях с семьями. Кое-где бытовые условия были просто шикарные — например, в Герате. Там советники жили в бывшем международном отеле. У каждой семьи был не только отдельный номер, но и дворик с небольшим бассейном. А кое-где жилье было, что называется, не очень.

Зарплату советники получали в местной валюте — афгани. Мы — в чеках Внешпосылторга.

Нельзя не отдать должное мужеству советских военных советников. В 1985 году в пакистанском кишлаке Бадабере в лагере для военнопленных произошло восстание. До сих пор полностью неизвестны имена всех советских офицеров и солдат, которые предпочли тогда смерть плену. Но известно точно, что восстанием руководили наши военные советники.

Афганские «зеленые»

Правительственные войска Афганистана обладали не только низкими боевой выучкой и моральным духом, но и упорным нежеланием воевать со склонностью к дезертирству. Дезертирство порой принимало угрожающие масштабы. Причин тому было множество. Одна из них — призыв в армию путем облав. Довольно часто «зеленым» в этом помогала и наша армия.

Знакомый офицер рассказывал: окружили один из горных кишлаков, а офицеры из «зеленых», царандоя (местная милиция) и ХАД (госбезопасность) согнали все мужское население на окраину кишлака и, абсолютно ни с кем не разбираясь, стали заталкивать в стоящие автомобили. Один из афганцев-дехкан пытался показать офицеру царандоя бумаги, что только полгода назад отслужил в армии, но тот его не стал слушать, а бумаги порвал. Понятно, что говорить о боеготовности афганской армии не имело смысла.

Практически все «зеленые» курили чарс — местный наркотик. Командование закрывало на это глаза.

Солдатам афганской армии разрешали заниматься коммерческой деятельностью, многие из них имели небольшие магазинчики — дуканы. Торговать они могли «в свободное от службы время», но я знал одного солдата-дуканщика по имени Бисбулло, который круглосуточно стоял за прилавком. Оказалось: если дать взятку начальникам и делиться с ними выручкой — торгуй сколько хочешь!

Во время одной из боевых операций в уезде Аргандаб провинции Кандагар мы никак не могли взять один из кишлаков — несли потери. Руководитель операции как-то и с кем-то смог договориться, и на штурм кишлака пошла прибывшая пехота «зеленых». Сначала неудачно. Погибли замполит батальона, ротный и несколько солдат. Больше поднять их в атаку не смогли.

Через пару дней командир афганской дивизии привез большой металлический ящик с деньгами и раздал их штурмующим… Кишлак был взят без потерь за считаные часы.

Мы смеялись: «У духов — тоже ни одного пленного и убитого! Все ушли!». Подкупили, конечно.

Обкуренный сорбоз

Добирался я как-то обыкновенным пассажиром небольшой колонной из Герата в Туругунди. Ехал вместе со взводным из комендантской роты дивизии на БТР‑70ПБ.

После перевала Рабати-Мирза местность была относительно равнинной, и мы остановились на привал — перекусить. Сел вместе с молодым, но уже прослужившим более года в Афганистане старшим лейтенантом в тени бронетранспортера. Начали трапезу, вдруг над нами что-то просвистело. Потом еще раз. Мы ничего не могли понять. Но когда очередная пуля ударилась о броню и со звоном срикошетила, стало ясно, что кто-то по нам стреляет.

— Всем бегом на обратную сторону колонны! — закричал взводный своим солдатам. — Залечь, приготовить оружие, но без моей команды не стрелять.

Сам же офицер залез в БТР и через пару минут позвал меня.

— Товарищ майор! Посмотрите через оптику прицела и посоветуйте, что мне в такой обстановке предпринять.

Увеличение было, как в бинокле. В километре от нас, возле кишлака, располагалась афганская воинская часть. На окраине парка на покосившейся вышке стоял «зеленый» часовой и стрелял в нашу сторону одиночными.

— Обкурился сорбоз! Передозировка. Вот сволочь: на посту же стоит! — сказал взводный. — Можно, я его из КПВТ успокою? По нему бить не буду. Столбы, на которых вышка стоит, пулеметом срежу…

— Попадешь?

— Легко!

— А какие у тебя патроны? — снова спросил я.

— БЗТ — бронебойно-зажигательные трассирующие.

— Стреляй, — дал я добро.

После длинной очереди вышка вместе со стоящим на ней часовым рухнула как подкошенная.

Мы пообедали и двинулись колонной дальше.

Все было тихо. Никто ни к кому претензий не предъявлял. Если бы за нами наблюдал спортивный комментатор, то он сказал бы приблизительно так: «Товарищеская встреча закончилась вничью. Счет 1:1».

Офицеры афганской армии

Бытовало мнение, что почти все офицеры афганской армии — выпускники советских военных училищ и академий. Все было как раз наоборот: большинство генералитета и старших офицеров получили военное образование в Пакистане, Турции, а кое-кто и в Великобритании.

Один из них, туран Исмаил, являлся главарем бандформирований в нашей провинции. Он был бывшим офицером афганской армии, учился в Пакистане. «Туран» в переводе на русский означает «капитан». За ликвидацию или пленение турана Исмаила официально обещали присвоить звание Героя Советского Союза. Но мы его так и не смогли взять. Сколько наших людей из-за него погибло!

Те же офицеры, которые учились в Союзе, иногда вступали в брак и привозили в Афганистан своих жен. Встретился я в Кучки-Нахуде с одной из них. Землячкой оказалась. Замуж вышла за выпускника Минского высшего военно-политического общевойскового училища. Жалела, что поехала в Афганистан: боялась за судьбу своих детей, за себя.

Что интересно, если офицер состоял в Народно-демократической партии Афганистана, то ему разрешалось иметь только одну жену. Если беспартийный — несколько.

После вывода советских войск многие офицеры-афганцы приехали в Союз. Многие живут ныне в Минске. Они даже свою общину создали. Есть среди них и мои друзья, с которыми до сих пор поддерживаю отношения.






















 Сторінка створена, як некомерційний проект з використанням доступних матеріалів з ​​Інтернету. При виникненні претензій з боку правовласників використаних матеріалів, вони будуть негайно зняті.


Категория: Забытые солдаты забытой войны | Просмотров: 625 | Добавил: shindand | Дата: 10.09.2015 | Комментарии (0)


 Данное изображение получено из открытых источников и опубликовано в информационных целях. В случае неосознанного нарушения авторских прав изображение будет убрано после получения соответсвующей просьбы от авторов, правохранительных органов или издателей в письменном виде. Данное изображение представлено как исторический материал. Мы не несем ответственность за поступки посетителей сайта после просмотра данного изображения.
1



Двое пленных советских солдат в тренировочном лагере моджахедов. Пленники были специально показаны западным журналистам.
Горы провинции Забуль, Афганистан. 10 декабря 1981 года.
Фотограф: Roland Neveu




Первые советские военнопленные в лагере моджахедов. Советские солдаты были показаны западным журналистам. Через несколько лет они были освобождены силами Красного креста.
Афганистан, провинция Забуле. Январь 1982 года




Вместе с ещё шестью бывшими военнопленными содержался в военной тюрьме на Цугерберге, Щвейцария (1982-84), см: статью М. Назарова "ГУЛаг в Швейцарии? О проблеме советских пленных в Афганистане " (Посев» , 1982. № 8, С. 2-4): "Поварницыну и Диденко, о которых мы писали еще в "Посеве" № 3/1982 г., повезло: сначала их не убили на месте, как других, а оставили в живых повстанцы из "Хезби-Ислами" – в "декоративных" целях, чтобы показывать западным журналистам. Потом, когда фотографии появились во всей міровой прессе, убивать их стало как-то неудобно. К тому же это начало наносить ущерб советскому престижу, и им повезло во второй раз: сейчас их жизнь в безопасности за решетками советско-швейцарской тюрьмы".




В лагере афганских моджахедов Аллах Джирга, военный советник США Андрюс Айва сфотографировался с пленными советскими солдатами М. Язкулиевым и Ю. Поварницыным, возможно, первыми советскими военнопленными, которых афганские партизаны оставили в живых. 24. 09. 1981




Упоминался в статье Журнала Союза чинов Русского Корпуса НАШИ ВЕСТИ "О крестиках на шее", Пр. Терский: "Кстати сказать, 28 мая 1984 года исполнится два года пребывания в швейцарской тюрьме другого военнопленного, Юрия Поварницына. В этот день Красный Крест, согласно данному советскому правительству обещанию, должен будет его репатриировать". По данным "в период нахождения в лагере под Женевой изъявил желание и остался жить в Швейцарии".




ПОВАРНИЦЫН, Юрий Григорьевич (Yuri Grigorievich Povarnitsin) [ок. 1962], младший сержант, призывался Алапаевским ГBK, в ДРА прослужил три месяца; пленён в Чарикаре в 40 милях от Кабула в июле 1981 боевиками Хэзб-и Ислами.

24-26 сентября 1981 года корреспондентом АП в лагере моджахедов Allah Jirga (провинции Заболь), вблизи с пакистанской границей, была сделана большая серия фотографий Поварницына вместе с другим военнопленным (Mohammed Yazkuliev Kuli, 19), впоследствии эти снимки неоднократно воспроизводились в западной печати.

28. 05. 1982 вместе с Валерием Анатольевичем Диденко (танкист, 19 лет, из села Пологи на Украине) и (предположительно) 19-летним рядовым Юркевичем или капитаном-танкистом Сидельниковым перевезён в Щвейцарию.




                                                                                                                    "Война - дело молодых,
                                                                                                                               Лекарство против морщин". В.Цой



Советские солдаты — мученики Афганистана.


Сегодня об этой войне написаны сотни книг и воспоминаний, прочих всевозможных исторических материалов. Но вот что бросается в глаза. Авторы как-то старательно обходят тему гибели советских военнопленных на афганской земле. Да, некоторые эпизоды этой трагедии в отдельных мемуарах участников войны упоминаются. Но вот системная, обобщающая работа о погибших пленных автору этих строк что-то ни разу не попадалась — хотя я очень внимательно слежу за афганской исторической тематикой. Между тем о такой же проблеме с другой стороны — гибели афганцев от рук советских войск — уже написаны целые книги (главным образом, западных авторов). Даже есть интернет-сайты (в том числе и в России), которые без устали разоблачают «преступления советских войск, зверски уничтожавших мирное население и бойцов афганского сопротивления». А вот о зачастую жуткой участи советских пленных солдат практически не говорится ничего.

Я не оговорился — именно жуткой участи. Дело всё в том, что обречённых на смерть советских военнопленных афганские душманы редко когда убивали сразу. Везло тем, кого афганцы хотели обратить в ислам, обменять на своих или подарить в качестве «жеста доброй воли» западным правозащитным организациям, чтобы те, в свою очередь, на весь мир прославляли «великодушных моджахедов». Но тех, кого обрекали на смерть... Обычно гибели пленного предшествовали настолько страшные пытки и истязания, от одного описания которых сразу становится не по себе.

Почему афганцы делали это? По всей видимости, всё дело в отсталом афганском обществе, где традиции самого радикального ислама, требовавшего мучительной смерти неверного в качестве гаранта попадания в рай, соседствовали с дикими языческими пережитками отдельных племён, где в практике были человеческие жертвоприношения, сопровождавшиеся самым настоящим изуверством. Нередко всё это служило средством психологической войны, дабы устрашить советского противника — изуродованные останки пленных душманы частенько подбрасывали к нашим воинским гарнизонам...

Как говорят специалисты, в плен наши солдаты попадали по-разному — кто-то находился в самовольной отлучке из воинской части, кто-то дезертировал по причине неуставных отношений, кого-то душманы захватили на посту или в настоящем бою. Да, сегодня мы можем осуждать этих пленных за их необдуманные поступки, приведшие к трагедии (либо наоборот, восхищаться, кого пленили в условиях боевой обстановки). Но те, кто из них принял мученическую смерть, уже своей гибелью искупили все свои явные и мнимые грехи. И потому они — хотя бы с чисто христианской точки зрения — в наших сердцах заслуживают не менее светлой памяти, чем те солдаты афганской войны (живые и мёртвые), которые совершили героические, признанные подвиги.

Вот только некоторые эпизоды трагедии афганского плена, которые автору удалось собрать по открытым источникам.

Легенда о «красном тюльпане»

Из книги американского журналиста Джорджа Крайла «Война Чарли Уилсона» (неизвестные подробности тайной войны ЦРУ в Афганистане):

«Говорят, это правдивая история, и, хотя подробности менялись с годами, в целом она звучит примерно следующим образом. Утром на второй день после вторжения в Афганистан советский часовой заметил пять джутовых мешков на краю взлётно-посадочной полосы аваибазы Баграм в окрестностях Кабула. Сначала он не придал этому большого значения, но потом ткнул стволом автомата в ближайший мешок и увидел выступившую кровь. Были вызваны эксперты по взрывотехнике, проверившие мешки на наличие мин-ловушек. Но они обнаружили нечто гораздо более ужасное. В каждом мешке находился молодой советский солдат, завёрнутый в собственную кожу. Насколько смогла определить медицинская экспертиза, эти люди умерли особенно мучительной смертью: их кожа была надрезана на животе, а потом натянута вверх и завязана над головой».

Такой вид зверской казни называется «красный тюльпан», и о нём слышали практически все солдаты, служившие на афганской земле — обречённого человека, введя в беспамятство большой дозой наркотика, подвешивали за руки. Затем кожа подрезалась вокруг всего тела и заворачивалась вверх. Когда действие дурмана заканчивалось, приговоренный, испытав сильный болевой шок, сначала сходил с ума, а потом медленно умирал…

Сегодня сложно сказать, сколько наших солдат нашли свой конец именно таким вот способом. Обычно разговоров среди ветеранов Афганистана о «красном тюльпане» ходило и ходит много — одну из легенд как раз привёл американец Крайл. Но мало кто из ветеранов может назвать конкретную фамилию того или иного мученика. Тем не менее, это вовсе не значит, что эта казнь является только афганской легендой. Так, достоверно зафиксирован факт применения «красного тюльпана» к рядовому Виктору Грязнову, водителю армейского грузовика, пропавшего без вести в январе 1981 года.

Только спустя 28 лет земляки Виктора, журналисты из Казахстана, смогли узнать подробности его гибели.

В начале января 1981 года Виктор Грязнов и прапорщик Валентин Ярош получили задание поехать в город Пули-Хумри на военный склад для получения груза. Спустя несколько дней они отправились в обратный путь. Но по дороге колонна подверглась нападению душманов. Грузовик, за рулём которого находился Грязнов, вышел из строя, и тогда он с Валентином Ярошем взялись за оружие. Бой длился с полчаса... Тело прапорщика потом нашли недалеко от места сражения, с разбитой головой и вырезанными глазами. А вот Виктора душманы утащили с собой. Что с ним стало потом, свидетельствует справка, присланная казахстанским журналистам на их официальный запрос из Афганистана:

«В начале 1981 года моджахедами отряда Абдул Разада Асхакзая во время боя с неверными был взят в плен шурави (советский), назвался Грязновым Виктором Ивановичем. Ему было предложено стать правоверным мусульманином, моджахедом, защитником ислама, участвовать в газават — священной войне — с неверными кафирами. Грязнов отказался стать истинным правоверным и уничтожать шурави. Приговором шариатского суда Грязнов был приговорен к к смертной казни — красный тюльпан, приговор приведён в исполнение".

Конечно, каждый волен думать над этим эпизодом, как ему вздумается, но лично мне кажется, что рядовой Грязнов совершил настоящий подвиг, отказавшись пойти на предательство и приняв за это лютую смерть. Остаётся только догадываться, сколько ещё наших ребят в Афганистане совершили такие же героические поступки, которые, к сожалению, и доныне остаются неизвестными.

Говорят иностранные свидетели

Впрочем, в арсенале душманов, помимо «красного тюльпана», было ещё много зверских способов умерщвления советских пленных.

Свидетельствует итальянская журналистка Ориана Фалаччи, неоднократно в 80-ые годы бывавшая в Афганистане и Пакистане. В ходе этих поездок она окончательно разочаровалась в афганских моджахедах, коих западная пропаганда тогда рисовала исключительно как благородных борцов с коммунизмом. «Благородные борцы» оказались настоящими монстрами в человеческом обличье :

«В Европе мне не верили, когда я рассказывала о том, что они обычно делали с советскими пленными. Как отпиливали советским руки и ноги... Жертвы не умирали сразу. Лишь через некоторое время жертву наконец обезглавливали и отрубленной головой играли в „бузкаши" — афганскую разновидность поло. Что касается рук и ног, их продавали в качестве трофеев на базаре...».

Нечто подобное описывает и английский журналист Джон Фуллертон в своей книге «Советская оккупация Афганистана»:

«Смерть — это обычный конец тех советских пленных, которые являлись коммунистами... Первые годы войны участь советских пленников зачастую была ужасной. Одну группу пленных, с которых содрали кожу, повесили на крюках в лавке мясника. Другой пленный стал центральной игрушкой аттракциона под названием „бузкаши" — жестокого и дикарского поло афганцев, скачущих на лошадях, выхватывая друг у друга вместо мяча обезглавленную овцу. Взамен неё они использовали пленника. Живого! И он был разодран буквально на куски».

А вот ещё одно шокирующее признание иностранца. Это отрывок из романа Фредерика Форсайта «Афганец». Форсайт известен своей близостью к британским спецслужбам, помогавших афганским душманам, и потому со знаем дела он написал следующее:

«Война была жестокая. Пленных брали мало, и те, кто погибал быстро, могли считать себя счастливчиками. Особенно люто горцы ненавидели русских лётчиков. Захваченных живыми оставляли на солнце, сделав небольшой разрез на животе, так что внутренности распухали, вываливались наружу и поджаривались до тех пор, пока облегчение не приносила смерть. Иногда пленных отдавали женщинам, которые ножами сдирали с живых кожу...».

За пределами человеческого разума

Всё это находит подтверждение и в наших источниках. Например, в книге-воспоминании журналиста-международника Ионы Андронова, неоднократно бывавшего в Афганистане:

«После боёв под Джелалабадом мне показали в руинах пригородного кишлака изувеченные трупы двух советских солдат, пленённых моджахедами. Вспоротые кинжалами тела выглядели тошнотворно-кровавым месивом. Про такое изуверство я слышал много раз: живодёры отрезали пленникам уши и носы, рассекали животы и вырывали кишки наружу, отрубали головы и запихивали внутрь распоротой брюшины. А если захватывали нескольких пленников, то измывались над ними поочерёдно на глазах следующих мучеников».

Андронов в своей книге вспоминает своего друга, военного переводчика Виктора Лосева, имевшего несчастье попасть раненным в плен:

"Я узнал, что... армейское начальство в Кабуле смогло через афганских посредников выкупить за немалые деньги у моджахедов труп Лосева... Отданное нашим тело советского офицера подверглось такому надругательству, что описывать это я до сих пор не решаюсь. И не знаю: погиб ли он от боевого ранения или раненый замучен насмерть чудовищной пыткой. Изрубленные останки Виктора в запаянном наглухо цинке унёс домой «чёрный тюльпан».

Кстати, участь пленных советских военных и гражданских советников действительно была страшной. К примеру, в 1982 году душманами был замучен сотрудник военной контрразведки Виктор Колесников, служивший советником в одной из частей афганской правительственной армии. Эти афганские солдаты перешли на сторону душманов, а в качестве «подарка» «преподнесли» моджахедам советского офицера и переводчика. Вспоминает майор КГБ СССР Владимир Гарькавый:

«Колесникова и переводчика долго и изощрённо пытали. В этом деле „духи" были мастера. Затем обоим отрезали головы и, упаковав истерзанные тела в мешки, выбросили в придорожную пыль на трассе Кабул — Мазари-Шариф, недалеко от советского блок-поста».

Как видим, и Андронов, и Гарькавый воздерживаются от подробностей гибели своих товарищей, щадя психику читателя. Но об этих пытках можно догадаться — хотя бы из воспоминаний бывшего офицера КГБ Александра Нездоли:

«А сколько раз по неопытности, а порой и в результате элементарного пренебрежения мерами безопасности, погибали не только воины-интернационалисты, а и откомандированные ЦК ВЛКСМ комсомольские работники для создания молодёжных организаций. Запомнился случай вопиюще жестокой расправы над одним из таких ребят. Он должен был вылететь самолетом из Герата в Кабул. Но в спешке забыл папку с документами и вернулся за ней, а догоняя группу, напоролся на .душманов. Захватив его живым, „духи" жестоко поиздевались над ним, отрезали уши, вспороли живот и набили его и рот землёй. Затем все ещё живого комсомольца посадили на кол и, демонстрируя свою азиатскую жестокость, носили перед населением кишлаков.

После того, как это стало всем известно, каждый из спецназовцев нашей команды „Карпаты" взял себе за правило в левом лацкане кармана куртки носить гранату Ф-1. Чтобы, в случае ранения или безвыходного положения не даться в руки душманов живым…»

Жуткая картина представала перед теми, кто по долгу службы должен был собирать останки замученных людей — сотрудников военной контрразведки и медицинских работников. Многие из этих людей до сих пор молчат о том, что им пришлось видеть в Афганистане, и это вполне понятно. Но некоторые всё же решаются говорить. Вот что однажды рассказала белорусской писательнице Светлане Алексиевич медсестра кабульского военного госпиталя:

«Весь март тут же, возле палаток, сваливали отрезанные руки, ноги...

Трупы... Они лежали в отдельной палате... Полуголые, с выколотыми глазами,

один раз — с вырезанной звездой на животе... Раньше в кино о гражданской

войне такое видела.»

Не менее потрясающие вещи рассказал писательнице Ларисе Кучеровой (автору книги «КГБ в Афганистане») бывший начальник особого отдела 103-ей воздушно-десантной дивизии, полковник Виктор Шейко-Кошуба. Однажды ему довелось расследовать инцидент с пропажей целой колонны наших грузовиков вместе с водителями — тридцать два человека во главе с прапорщиком. Эта колонна выехала из Кабула в район водохранилища Карча за песком для строительных нужд. Колонна выехала и... пропала. Лишь на пятый день поднятые по тревоге десантники 103-ей дивизии нашли то, что осталось от водителей, которых, как оказалось, пленили душманы:

«Изуродованные, расчленённые останки человеческих тел, припорошенные густой тягучей пылью, были разбросаны по сухой каменистой земле. Жара и время уже сделали своё дело, но то, что сотворили люди, не поддаётся никакому описанию! Пустые глазницы выколотых глаз, уставившиеся в равнодушное пустое небо, вспоротые и выпотрошенные животы, отрезанные гениталии... Даже у повидавших многое на этой войне и считавших себя непробиваемыми мужиками сдавали нервы... Спустя какое-то время наши разведчики получили информацию о том, что после того, как ребят захватили, душманы несколько дней водили их связанными по кишлакам, и мирные жители с неистовой яростью пыряли ножами беззащитных, обезумевших от ужаса мальчишек. Мужчины и женщины, старики и молодые... Утолив кровавую жажду, толпа охваченных чувством животной ненавистью людей забросала полуживые тела камнями. А когда каменный дождь повалил их с ног, за дело взялись вооружённые кинжалами душманы...

Столь чудовищные подробности стали известны от непосредственного участника той бойни, захваченного во время проведения очередной операции. Спокойно глядя в глаза присутствующим советским офицерам он подробно, смакуя каждую деталь, рассказал об издевательствах, которым подверглись безоружные мальчишки. Невооружённым взглядом было видно, что в тот момент пленный получал особое удовольствие от самих воспоминаний о пытках...».

Душманы действительно к своим зверским акциям привлекали мирное афганское население, которое, похоже, с большой охотой участвовало в глумлении над нашими военнослужащими. Так произошло с раненными солдатами роты нашего спецназа, в апреле 1985 года попавшей в душманскую засаду в ущелье Маравары, близ пакистанской границы. Рота без должного прикрытия вошла в один из афганских кишлаков, после чего там началась самая настоящая бойня. Вот как её описал в своих воспоминаниях руководитель Оперативной группы Министерства обороны Советского Союза в Афганистане генерал Валентин Варенников

«Рота расползлась по селению. Вдруг справа и слева с высот начали бить сразу несколько крупнокалиберных пулемётов. Все солдаты и офицеры выскочили из дворов и домов и рассыпались вокруг кишлака, ища убежище где-то у подножия гор, откуда шла интенсивная стрельба. Это была роковая ошибка. Если бы рота укрылась в этих саманных домах и за толстыми дувалами, которые не пробиваются не только крупнокалиберными пулеметами, но и гранатомётом, то личный состав мог бы вести бой и сутки, и больше, пока не подошла бы помощь.

В первые же минуты был убит командир роты и разбита радиостанция. Это внесло еще больший разлад в действия. Личный состав метался у подножия гор, где не было ни камней, ни кустика, которые бы укрыли от свинцового ливня. Большая часть людей была перебита, остальные ранены.

И тогда душманы спустились с гор. Их было десять — двенадцать человек. Они посовещались. Затем один забрался на крышу и стал вести наблюдение, двое ушли по дороге в соседний кишлак (он был в километре), а остальные начали обходить наших солдат. Раненых, набросив им на ступню ноги петлю из ремня, волоком подтаскивали ближе к кишлаку, а всем убитым делали контрольный выстрел в голову.

Приблизительно через час двое вернулись, но уже в сопровождении девяти подростков в возрасте десяти — пятнадцати лет и трех больших собак — афганских овчарок. Предводители дали им определенное наставление, и те с визгом и криками бросились добивать наших раненых ножами, кинжалами и топориками. Собаки грызли наших солдат за горло, мальчишки отрубали им руки и ноги, отрезали носы, уши, распарывали животы, выкалывали глаза. А взрослые подбадривали их и одобрительно смеялись.

Через тридцать-сорок минут всё закончилось. Собаки облизывались. Два подростка постарше отрубили две головы, нанизали их на кол, подняли, как знамя, и вся команда остервенелых палачей и садистов отправилась обратно в кишлак, прихватив с собой все оружие погибших».

Вареников пишет, что в живых тогда остался только младший сержант Владимир Турчин. Солдат спрятался в речные камыши и своими глазами видел, как истязали его товарищей. Только на следующий день ему удалось выбраться к своим. После трагедии с ним пожелал увидеться сам Вареников. Но разговора не получилось, ибо как пишет генерал:

«Он весь дрожал. Не просто немного подрагивал, нет, у него дрожало всё — лицо, руки, ноги, туловище. Я взял его за плечо, и эта дрожь передалась и по руке мне. Было такое впечатление, что у него вибрационная болезнь. Даже если что-то говорил, то клацал зубами, поэтому старался отвечать на вопросы кивком головы (соглашался или отрицал). Бедняга не знал, что делать с руками, они очень дрожали.

Я понял, что серьёзного разговора с ним не получится. Посадил и, взяв его за плечи и стараясь успокоить, стал утешать его, говорить добрые слова, что все уже позади, что надо войти в форму. Но он продолжал дрожать. Глаза его выражали весь ужас пережитого. Он был психически тяжело травмирован».

Наверное, такая реакция со стороны 19-летнего мальчишки не удивительна — от увиденного зрелища двинуться разумом могли и вполне взрослые, повидавшие виды мужчины. Говорят, что Турчин даже сегодня, спустя почти три десятка лет, до сих пор не пришёл в себя и категорически с кем-либо отказывается говорить на афганскую тему...

Бог ему судья и утешитель! Как и всем тем, кому своими глазами довелось видеть всю дикую бесчеловечность афганской войны.

                                                                                                                                            Вадим Андрюхин


1



Два последних батальона спецназа вместе с командующим 40-й армией Борисом Громовым 15 февраля 1989 года пересекли мост "Ажурный”, через Аму-Дарью. "За моей спиной, не осталось ни одного нашего солдата…”, — заявил тогда журналистам Громов. Лишь спустя много лет, народ узнал, что на самом деле за спиной командарма оставались около 300 бойцов легендарной 40-й армии, живых и мертвых.


 Сторінка створена, як некомерційний проект з використанням доступних матеріалів з ​​Інтернету. При виникненні претензій з боку правовласників використаних матеріалів, вони будуть негайно зняті.


Категория: Забытые солдаты забытой войны | Просмотров: 1825 | Добавил: shindand | Дата: 10.09.2015 | Комментарии (0)


 Данное изображение получено из открытых источников и опубликовано в информационных целях. В случае неосознанного нарушения авторских прав изображение будет убрано после получения соответсвующей просьбы от авторов, правохранительных органов или издателей в письменном виде. Данное изображение представлено как исторический материал. Мы не несем ответственность за поступки посетителей сайта после просмотра данного изображения.













          THE SOVIET WAR IN ...............AFGHANISTAN (Vadim Evstratov)














 За минувшие годы не один десяток репортеров, фотокоров и телеоператоров из разных стран проник в объятую войной страну с территории Пакистана. Их излюбленными местами были владения Ахмад Шаха Масуда в Панджшере и районы, прилегающие к Кандагару. Впрочем, наиболее смелые добирались с партизанами и до предместьев Кабула. Обычно это были так называемые «фриланс», то есть журналисты, работающие по найму, хотя попадались и штатные работники, хорошо известные западной аудитории.

Так, популярный комментатор американской компании Си-би-эс Дон Разер, переодевшись в афганский национальный костюм, нелегально проник на территорию ДРА еще в марте 1980 года, вместе с коллегами отсняв там фильм под названием «Борьба афганцев за свободу». По этому поводу МИД Афганистана даже направлял специальную ноту посольству США в Кабуле, где утверждалось, что Разер лично просил моджахедов пытать, а затем казнить трех захваченных ими рабочих оросительного комплекса — это, якобы, было необходимо ему для съемок.

Хорошо известна история и другого популярного на Западе журналиста — француза Жака Мишеля Абушара, корреспондента телепрограммы Антенн-2. Он перешел пакистано-афганскую границу 17 сентября 1984 года в сопровождении эскорта до зубов вооруженных моджахедов. Надо сказать, миссия Абушара с самого начала была обречена на неудачу, поскольку он в Пакистане попал в поле зрения агентов ХАД, которые «вели» его вплоть до задержания. Группа спецназа вечером 17 сентября оказалась именно на той тропе в огромной пустыне Регистан, по которой с величайшей осторожностью передвигались два автомобиля «дацун». В ходе завязавшейся перестрелки одна машина загорелась, другая перевернулась. Абушар попытался скрыться, однако вскоре был обнаружен спецназовцами в пересохшем русле реки и, как свидетельствует «акт задержания», сопротивления не оказал, назвавшись гражданином Франции и предъявив паспорт и карточку журналиста.

Можно считать, что охота на француза (подозревали, что он шпион или военный советник) закончилась благополучно, если бы не одно печальное обстоятельство: во время короткой, но яростной перестрелки были тяжело ранены трое наших военнослужащих.

В ходе судебного разбирательства Абушар полностью признал свою вину. Вначале его приговорили к длительному тюремному заключению, но вскоре помиловали, отпустив на все четыре стороны.

Этот инцидент вовсе не остудил горячие репортерские головы. В западных СМИ то и дело публиковались материалы, собранные «по ту сторону фронта», а телевидение частенько показывало леденящие кровь кадры необъявленной войны.

В феврале 1980 года репортажи из внутренних районов Афганистана в газете «Ю. С. ньюс энд Уорлд рипорт» публиковал Эдвард Джираде. Спустя три года Сэвик Шустер красочно описал в «Ньюсуик» свое участие вместе с партизанами в ночном налете на Кабул. В 1984 году Энтони Дэвис в газете «Интернэшнл геральд трибюн» рассказывал, как очевидец, о боях в Панджшере. В 1985 году Теренс Уайт из «Ньюсуик» провел январь в Кандагаре и его окрестностях.

Вот как поведал он об одном из своих впечатлений от моджахедов: «В отличие от Панджшерской долины, хвастающейся централизованным командованием, партизаны Кандагара разбиты на десятки мелких независимых групп. В большинстве своем неграмотные, моджахеды мало переживают по поводу раздробленности и, как правило, не знают о существовании других партий, кроме своей. Они преданы эмиру или полковому командиру. Их взгляды просты: истребить советских солдат и их афганских союзников, лояльных Б. Кармалю. «Все русские являются коммунистами, а это нехорошие люди, наши враги, — сказал мне один из партизан. — Они никогда не будут угодны Корану».

Отметим, что этому корреспонденту, безусловно, повезло — он вернулся домой живым. Зато другой американец, поехавший следом за ним туда же, в Кандагар, попал в скверную историю. СМИ сообщили, что корреспондент провинциальной газеты «Аризона Рипаблик» Чарльз Торнтон был убит в стычке между двумя соперничавшими бандами. На самом же деле все было не так.

Группа муллы Маланга, известного тем, что за три промаха из гранатомета он лично расстреливал своих бойцов, была полностью уничтожена все тем же кандагарским спецназом. Не знаем, случайно или нет оказался там в тот момент американец Торнтон… Может, и его, как годом раньше Абушара, разведка тоже «пасла» еще от Пакистана…

                                                                                                 Давид Гай. Владимир Снегирев

































































































































































































 Взгляд на события изнутри глазами норвежского журналиста.

В 80-е годы Хуго ЭРИКССЕН провел в Афганистане в общей сложности девять месяцев вместе с теми, кто воевал против советских солдат, — вместе с моджахедами.

Хуго ЭРИКССЕН: Впервые я попал в Афганистан в 1986 году. На большой международной конференции в Осло по афганской проблеме мне удалось довольно близко познакомиться с приехавшими туда полевыми командирами. Некоторые из них обещали свою помощь в реализации моего замысла. Договорившись со своим изданием, я вылетел в Пакистан. Через день после прибытия в Исламабад я был в Пешаваре, где находились штаб-квартиры основных партий и организаций, противостоящих кабульскому режиму. Спустя несколько дней вместе с группой моджахедов я был уже на пути в Афганистан...

...Район близ Джелалабада формально контролировался чиновниками Кабула. Но лишь днем. Ночью вся власть в этих местах безраздельно принадлежала моджахедам. Тем не менее правительственная тайная полиция (ХАД) и советские войска обладали тут неплохой агентурной сетью. Осведомители, видимо, почти сразу же донесли о нахождении в кишлаке иностранного журналиста. Агенты ХАД наведались днем в кишлак, пытаясь выяснить точное местонахождение иностранца — расспросы велись именно о норвежском журналисте!

Сразу же после этого визита партизаны немедленно переправили меня в более безопасное место. Вовремя — через два часа после нашего ухода советские самолеты почти полностью разбомбили кишлак. Можно было понять советских военных — они были далеко не в восторге от пребывания западных журналистов в отрядах моджахедов и всегда стремились уничтожить незваных свидетелей. Впоследствии узнал, что за мою голову была даже назначена денежная награда! Кроме того, русское командование столь «незатейливым» способом, видимо, пыталось убедить моджахедов не брать с собой иностранных журналистов...

...В августе 1986 года вместе с отрядом партизан я попал в окрестности Кандагара. Когда-то, видимо, это были красивые места с богатыми селами и развитой системой оросительных каналов. Но сейчас здесь царила война и все было милитаризовано до предела. Всюду советские посты, постоянные высадки десанта, засады. Наш отряд несколько раз попадал в засады, но уходил от преследования. Партизаны рассказали мне, что совсем рядом, в другом отряде, воюет русский перебежчик. Естественно, мне очень захотелось с ним встретиться. Когда наши группы встретились, меня повели знакомиться. Перебежчику представили меня, сказав, что я норвежский журналист. В подтверждение достаю свой норвежский паспорт и протягиваю его бывшему советскому солдату, произнося какие-то русские фразы. Я заранее предупредил моджахедов, что неплохо владею русским языком, чтобы потом не было никаких сюрпризов. Норвежские паспорта, как и советские, по иронии судьбы, похожи — красная обложка. Когда перебежчик услышал русскую речь и увидел красный паспорт, его буквально затрясло от ужаса и ненависти. Он вскинул автомат и направил ствол на меня, его палец уже нажимает спусковой крючок... В самую последнюю секунду на него бросился афганец и вырвал оружие из его рук. Похоже, что парень был из какой-то советской азиатской республики и принял меня за советского агента...

...Всю ночь после встречи с перебежчиком мы провели под грохот канонады — афганцы непрерывно обстреливали советские позиции на окраине Кандагара, им отвечали огнем пушки танков. В городе рвались снаряды моджахедов, в кишлаке — советские. Утром мы должны были пересечь дорогу, соединявшую Кандагар с западом Афганистана. Переходили поодиночке. Когда настала моя очередь и я был уже в пятидесяти метрах от основной магистрали, на совершенно открытой местности, появился джип с двумя советскими солдатами. Машина медленно двигалась по дороге в мою сторону. Предусмотрительно сняв очки и переодевшись в афганскую одежду, я теперь надеялся лишь на то, что буду принят за местного жителя, вышедшего с утра по своим сугубо мирным делам. Стараясь не показать волнения, медленно пересек дорогу под пристальным взглядом русских солдат...

В тот день отношение ко мне со стороны хозяев-афганцев резко переменилось. У меня отобрали все вещи, почти всю одежду, аппаратуру и посадили в подвал под охрану автоматчика. Видимо, это было прямым следствием инцидента с перебежчиком. Время от времени ко мне спускался человек и задавал вопросы. К тому времени я уже кое-как изъяснялся на пушту. Вопросы касались моих родителей, характера моих занятий в Норвегии. Узнав, что отец — врач, моджахеды «деликатно» поинтересовались, как он отнесется к тому, что его сын лишится руки или еще чего-нибудь... Я понял, что это намек на предстоящие пытки. Но при всем этом афганцы заботливо кормили меня вместе со всеми, угощая наиболее лакомыми кусочками. В общем, невзирая на заточение, правила восточной вежливости и афганского гостеприимства были соблюдены. На другой день, в довершение ко всему, у меня отобрали еще и очки. Теперь я почти не мог передвигаться сам. За завтраком сидевший рядом со мной мальчик доверительно сообщил: «Ты — русский, шурави, и мы должны тебя убить...» Спустя некоторое время вдруг принесли мой рюкзак, вещи, очки, вернули все это мне и сказали: «Гуд бай!» И жестами показали, что я свободен, но должен убираться из отряда.

Позже я узнал причины инцидента. Командир этой группы попал в засаду и погиб. Его соратники подумали, что совпадение моего присутствия и целой серии засад и налетов далеко не случайно, вот и решили проверить, тот ли я, за кого себя выдаю. Перетрясли все мои вещи в поисках доказательств связи с Советами. Рассказывали, что несколькими месяцами ранее был случай, когда русский солдат перебежал к моджахедам, а позже, разузнав все, что возможно, вернулся к своим. И на основе добытых им данных русские нанесли повстанцам тяжелый урон. Не знаю, насколько этому можно было верить, но на своих хозяев я очень обиделся. Оставаться здесь уже не мог. Мне выделили проводников, которые должны были вывести меня в какое-нибудь иное место. Увы, сопровождающие плохо знали местность. Я же опять снял очки, чтобы не привлекать к себе внимания, поэтому, не заметив, куда свернули проводники, сбился с дороги. И вышел прямо на минные поля к реке. Для полноты счастья на той стороне заметил еще и советские позиции... Оттуда меня вывел один из сопровождающих, обнаруживший пропажу.

Следующим утром услышал... английскую речь! Какой-то бородатый моджахед спрашивал, не знаю ли я одного американского репортера. Кем бы, вы думали, оказался этот бородач? — Немцем! Его история удивительна. До 1982 года он был гражданином ГДР и несколько лет провел в заключении как политзаключенный. Потом его выкупили за валюту, в соответствии со сложившейся практикой, боннские «соседи». Пожив два года в ФРГ, мой герой решил отомстить коммунистам за свои злоключения и уехал сражаться с русскими в Афганистан. Дабы убедить афганцев в искренности намерений, он принял ислам. К моменту нашей встречи он воевал уже два года, причем, видимо, неплохо, так как был командиром отряда. Когда мы разговорились, он признался, что на его личном счету есть несколько убитых русских... Немец, его звали Андерс Деартц, не отказал мне в просьбе взять с собой. Андерс поселил меня в своей «келье», которой, несмотря на свое мусульманство, постарался придать вполне европейский вид. Там стояли телевизор и видеомагнитофон, работавшие от генератора, и одним из вечеров мы наслаждались фильмом «Анна Каренина»... Еще раз удалось встретиться с Андерсом спустя два года — он уже устал воевать и переквалифицировался в руководителя организации, занимающейся гуманитарной помощью...

Летом 1988 года я опять приехал в Афганистан. В 1986 году мне удалось побывать лишь на востоке страны. Теперь хотелось попасть на запад, на границу с Ираном, где не было ни одного иностранного журналиста. И там уже местные повстанцы в разговоре как-то обмолвились, что в 1982 году в этих местах уже был один норвежец, тоже журналист. Его убило во время вертолетного налета. Моджахеды вспомнили, как он читал свою Библию, как его выносили из-под огня, как он мучительно умирал от тяжелых ран, как его похоронили. Выяснилось, что я кое-что знаю о погибшем. Именно он был первым западным журналистом, убитым в Афганистане во время этой войны. Естественно, я просил сводить меня на место гибели своего коллеги. Это было опасно, и туда можно было попасть лишь ночью — рядом находились советские позиции. Днем при помощи одного афганца сколотил большой деревянный крест, написал имя погибшего. Ночью мы пробрались к могиле, заваленной камнями, и афганцы штыками вырыли ямку для креста. Установив его, я накрыл могилу норвежским флагом. Сфотографировал ее. Потом, перед уходом, взял несколько камней и песок с могилы — надеялся передать это родителям коллеги...

С русскими я сталкивался лишь издали, когда их авиация или артиллерия наносили удары по отрядам или кишлакам, где в тот момент я находился. Да еще тогда, близ Кандагара, когда наткнулся на их джип. Несколько раз видел огневые атаки моджахедов на русские позиции.
Однажды повстанцы провели меня достаточно близко, чтобы показать, как русские танки ведут обстрел. Самое близкое же для меня «соприкосновение» с Советами произошло, когда мы однажды попали в засаду десантников и выпущенная в меня пуля прошла даже не над головой, а буквально прошила волосы. Другой раз авиабомба рванула метрах в пятнадцати от меня...

Вообще же это была война без линии фронта. Противостояние было тотальное, но противники воевали, не видя друг друга, ведя порой огонь наугад. Враг мог оказаться всюду, везде моджахедов могла ждать засада. Точно в таком же положении были и советские войска. Вообще, я практически нигде не видел, чтобы боевые действия вели правительственные афганские войска. Такое впечатление, что воевали только русские. Особым уважением афганских моджахедов обычные русские подразделения не пользовались — эти войска сидели вокруг городов и объектов в своих гарнизонах и разлагались. Афганцы снабжали их наркотиками. Но все же русских опасались. Но больше всего моджахеды боялись десантных войск и спецназа. Вот у них был огромный боевой опыт, и эти люди всегда действовали на основе достоверных разведданных, нанося удары прямо в точку. И это было страшно!

На Западе господствует упрощенное представление об афганцах как о дикарях, поклоняющихся Аллаху, убивающих, воюющих и страдающих. Конечно, есть афганцы, которые достаточно дики, с нашей точки зрения. Но даже они по отношению к своим гостям всегда соблюдают весь восточный этикет. Они готовы голодать, лишь бы их гость был сыт, они отдадут ему свой последний кусок хлеба, лучшее место для сна, найдут для него чистую воду, когда ее нет для других. Я встретил там начитанных и образованных людей, говорящих на нескольких языках. Без преувеличения скажу, что многие из них без труда нашли бы себе место в Европе! В провинции Баграм я познакомился с полевым командиром, прекрасно говорившим по-французски. Его ближайшие советники знали английский, немецкий, тот же французский. Один из них даже защитил докторскую диссертацию в Париже! У этих «дикарей» я видел компьютеры, которые они использовали для разработки планов боевых операций. В частности, в одном из отрядов, действовавшем южнее Кабула, в 1988 году я увидел компьютерную программу захвата Кабула! И, насколько я знаю, позже при штурме города именно эта программа и была реализована на практике...

Чем больше общаешься с афганцами, тем ближе для тебя становится их мир, тем больше они раскрываются перед тобой. Афганские полевые командиры в своем большинстве не питали особых иллюзий в отношении тех, кто их поддерживал на Западе. Все прекрасно понимали, что союзники могут быть лишь временными. У моджахедов было четкое понимание того, что без поддержки Запада им не победить. Именно поэтому они столь охотно и гостеприимно принимали у себя журналистов. Они воспринимали их, в том числе и меня, не как объективных репортеров, стоящих над схваткой, а как союзников и участников освободительной войны. Раз уж ты здесь — значит, с нами, значит, ты тоже ведешь войну, ты союзник, ты помогаешь нам тем, что показываешь войну...

Среди моджахедов были прекрасно оснащенные и обученные люди, прошедшие специальную подготовку. У них были знаменитые зенитные комплексы «Стингер» и «Блоу пайп», наносившие серьезный урон советской авиации. На моих глазах отряд повстанцев, развернувшись в считанные минуты, нанес точный ракетный удар по советским позициям и сумел уйти, прежде чем русские вообще смогли ответить.

Я слышал, что в лагерях на территории Пакистана подготовку бойцов осуществляют и иностранные инструкторы. Но сам ни разу с ними не сталкивался. Зато пакистанских военных в действии увидеть довелось. В конце 1988 года я вновь оказался под Джелалабадом, советских войск там уже не было. Повстанцы штурмовали город, а непосредственное руководство боевыми действиями на поле боя осуществляли пакистанские офицеры. Пакистанские военные и разведчики принимали участие в целом ряде боевых операций в глубине афганской территории. Но особой благодарности к ним за это афганцы не испытывали, неоднократно говоря мне о крайне низкой военной компетентности офицеров пакистанской армии.

В том же 1988 году мне довелось побывать и в оставленном советскими войсками Кандагаре. Поразило гигантское количество уничтоженной или брошенной на позициях советской боевой техники. На протяжении нескольких километров все буквально было завалено грудами искореженных боевых машин пехоты, бронетранспортеров и танков. Только тогда я смог представить, насколько огромны были советские потери в этой бессмысленной войне.

...А в кишлаках, между тем, невзирая на войну, налеты, обстрелы и советскую оккупацию, шла все та же нормальная обычная жизнь. Это был парадокс. Смерть и жизнь, разрушенные дотла кишлаки и оживленные базары. Везде текла спокойная и размеренная коммерческая жизнь. Все постоянно что-то продавали и покупали. Из Кабула в Пакистан везли резину для автомобилей и продавали на рынках. В огромных количествах из Пакистана в Афганистан шли фрукты, афганский же виноград шел на рынки Пешавара... И все это соседствовало с обширными территориями, где все оросительные системы были уничтожены либо правительственными, либо советскими войсками, превратившимися в самую настоящую пустыню, засыпанную песком и останками военной техники.

Разумеется, вам представлена не история афганской войны.
Не было еще в истории человечества случая, чтобы современники сказали полную правду о событиях, в которых участвовали.
                                                                                                                 Владимир ВОРОНОВ






















 Сторінка створена, як некомерційний проект з використанням доступних матеріалів з ​​Інтернету. При виникненні претензій з боку правовласників використаних матеріалів, вони будуть негайно зняті.


Категория: Забытые солдаты забытой войны | Просмотров: 646 | Добавил: shindand | Дата: 10.09.2015 | Комментарии (0)


 Данное изображение получено из открытых источников и опубликовано в информационных целях. В случае неосознанного нарушения авторских прав изображение будет убрано после получения соответсвующей просьбы от авторов, правохранительных органов или издателей в письменном виде. Данное изображение представлено как исторический материал. Мы не несем ответственность за поступки посетителей сайта после просмотра данного изображения.
1


1



Крещение

Ермаков Олег


Разведрота выехала из полка ночью. БМП с выключенными фарами покатили на север. Огни полка скоро исчезли, и беспредельная теплая весенняя ночь проглотила колонну.

Солдаты сидели на верху гусеничных машин и смотрели на тяжелые цепи созвездий. Костомыгин тоже глядел на сияющие цепи и думал, что рокот моторов слышен в самых дальних кишлаках на самом краю этой степи, если, конечно, у нее есть край...

Спустя полчаса низко над степью появилась тусклая луна. Луна медлительно всходила, ночь светлела, и глазам открывались холмистые мохнатые черно-белые пространства.

Впереди забелели стены и башни. Колонна стремительно приближалась к кишлаку.

«Эй, не спите!» — сказал ротный, прижав ларингофоны к горлу, и все командиры БМП услышали его и по очереди отрапортовали: номер такой-то вас понял. Пушки развернулись влево и вправо, солдаты зашевелились и взялись за автоматы.

Колонна, не сбавляя скорости, промчалась сквозь кишлак, и ничего не случилось.

Костомыгин успел увидеть темные оконца башен, дома с плоскими крышами, густые сады за дувалами, ушастый силуэт осла возле сарая.

За кишлаком дорога — теперь она была отлично видна — пошла под уклон и внизу уткнулась в мерцающую реку. Все на той же скорости машины форсировали мелкую широкую реку и поехали дальше.

В кишлаке с цветущими садами Костомыгин наглотался душистого воздуха, и теперь во рту у него было сладко. Он подставлял лицо теплому ветру, ощущал тяжесть подсумка на боку, чувствовал, как туго зашнурованы полусапожки и как свободен и легок масккостюм, — и ему все это нравилось: эта луна, эта страшная степь, и цветочная сладость во рту, и удобная форма, и оружие на груди, и этот бег могучих машин по нескончаемой черно-белой равнине под чужими яркими созвездиями.

Возле гряды низких холмов колонна остановилась. Солдаты соскакивали с машин, разминали ноги.

Рота построилась в колонну по двое и зашагала по дороге. Водители-механики остались в машинах.

Рота двигалась вдоль холмов. Все молчали и угрюмо поглядывали на макушки холмов, отчетливо проступавших на фоне звездного неба. Луна переплыла на западный край неба, стала бронзовой и светила уже не так ярко.

Костомыгин услышал, как шедший следом Опарин, как и он, зеленый «сынок», звякнул пряжкой ремня и открутил крышку фляжки. Тут же раздался глухой удар, и Опарин налетел на Костомыгина. Костомыгин обернулся. Опарин, вобрав голову в плечи, продолжал шагать, торопливо надевая фляжку на ремень. Позади него крупно вышагивал высокий, длинноногий сержант Шварев.

«Надо быть начеку», — подумал Костомыгин, отворачиваясь.

«Чижи», то есть ребята, отслужившие шесть месяцев, предупреждали «сынов», что они должны быть настороже и делать только то, что скажут; говорили, что все оплошности «сынов» на операции по возвращении в полк будут «разбираться» старослужащими, разведрота — это вам не артбатарея, и не хозвзвод, и не пехота, и всё должно быть «от и до», не хуже, чем у всяких там «беретов». За месяц службы в роте Костомыгин достаточно насмотрелся на дедовские суды, и на предстоящем «разборе» ему совсем не хотелось быть в числе обвиняемых. А Опарин вот уже и попал в это черное число. Надо ухо востро держать.

Луна скрылась, и степь снова стала черной, и звезды засветились ярче. Рота мерно шагала вдоль холмов.

Посвежело. В степи свистнула птица.

Впереди послышался топот.

— Бегом! — приказал громким шепотом Шварев, и Костомыгин побежал. «Опаздываем», — сообразил он.
Они долго бежали, потея и глотая пыль.

Костомыгин придерживал одной рукой автомат, другой — флягу. Но подсумок с магазинами больно колотил по другому боку, и он отпустил автомат и начал придерживать подсумок. Автомат, ударяясь о грудь, причинял еще большую боль, и он снова схватился за него.

Они бежали так быстро и долго, что у Костомыгина в груди расхрипелось, и он поклялся не притрагиваться отныне к сигаретам, отныне и во веки веков.

Наконец они добежали до крайнего холма и увидели в степи силуэты башен, домов и дувалов. Ветер дул от кишлака, и Костомыгин уловил все тот же ласковый аромат цветения. Ветер подул сильнее, мощная цветочная волна окатила запыленных, тяжело дышащих людей в мокрой, терпко пахнущей одежде.

Под последним холмом была развилка: одна дорога, та, по которой они бежали, вела в кишлак, а другая уходила в степь. Два взвода во главе с лейтенантами ротный послал к кишлаку, остальные залегли на холме, укрывшись за валунами и направив стволы ручных пулеметов и автоматов на развилку.

Костомыгин тщательно прижимался к камням и чувствовал, как они влажны и как приятно холодят живот и грудь. Он сплевывал пыльную, вязкую слюну и думал: ну, теперь можно глотнуть из фляги или еще нет? Оглянулся по сторонам, осторожно расстегнул ремень, подтянул, не снимая с ремня, фляжку к груди, открутил крышку, пригнул голову, приложился вытянутыми губами к горлышку и насосал полный рот воды. Прополоскав рот, он проглотил воду, пожалев выплюнуть. Еще раз присосался к фляжке, а потом закрутил крышку, застегнул ремень, вытер губы и подумал: покурить бы.

В небе осталась одна звезда — Венера. Дорога посветлела, кишлак приблизился. Дорога была пуста. Все смотрели на нее, и Костомыгин смотрел, думая о том, что все это бессмысленно: никто здесь не появится, и никакой стрельбы не будет, — просто взойдет солнце, и они вернутся в полк. Это была его первая операция, и он не верил, что она будет настоящей, одной из тех, о которых так живописно рассказывали ротные ветераны.

Ему стало лень глядеть на дорогу, по которой никто не пойдет, он зевнул и прикрыл глаза, чтобы дать им отдых... Он проспал не дольше минуты и очнулся, вздрогнув. «Не расслабляйся», — сказал он себе и снова принялся истово таращиться на дорогу.

Рассвело, и в кишлачных садах защелкали соловьи, и петух несколько раз подряд покрыл картавой бранью их ласковые трели. А когда покраснел восток и покраснела степь на востоке, над кишлаком разнесся резкий призывный вопль. С Костомыгина вмиг слетела сонливость, он взялся за автомат и, вытянув шею, заглянул за камни. Вопль повторился, и у Костомыгина сжалось сердце: вот она, война!.. Но лежавшие рядом солдаты были спокойны. Он покосился на них, помялся и все же решил тихо спросить у «чижа» Медведева, что это там такое. Медведев хмыкнул и прошептал, что это ихний поп орет.

Взошло солнце. Степь зеленела до горизонта, в кишлаке кричали петухи, мычали коровы, ревел ишак, и небо было полно светозарной голубизны, — какая еще к черту война!..

Ротный встал, отряхнулся и сказал:

— Курите.

Солдаты поднимались, шумно зевали, переговаривались, чиркали спичками и затягивались сигаретным дымом, прикрывая глаза.

Ротный хмуро глядел на кишлак.

— Саныч, — сказал он радисту, — давай отзывай наших от кишлака и ямщикам передай — пусть гонят сюда телеги.

— Товарищ капитан, а может, караван уже прошел в кишлак? — предположил Шварев.

Капитан покачал головой.

— Нет. По расчетам, от гор сюда им идти как раз ночь. Пока не стемнеет, они никуда не могут тронуться, — значит, они отошли от гор вчера поздно вечером и к утру должны были подойти сюда.

— Нет, ну а вдруг?

— Ну, если у них верблюды реактивные, — нехотя откликнулся ротный.

Радист запрашивал взводы, залегшие в степи вокруг кишлака. Затем вызывал на связь водителей-механиков.

Ротный сел на камень, снял панаму, достал расческу и начал не спеша причесываться. Шварев слонялся вокруг него, поддавал ногой мелкие камни и печально посвистывал.

— Ну что ты ёрзаешь, Шварев? — недовольно окликнул его ротный.

— Товарищ капитан, а может, они как-нибудь умудрились просочиться в кишлак?

— Ну а наши ребята там зря, что ли, полночи валялись? Если только, конечно, они там не дрыхли...

— А может, товарищ капитан, прошмонаем кишлачок? Вдруг он набит оружием и духами?

Капитан задумчиво продул расческу, аккуратно вложил ее в футляр и спрятал. Шварев выжидательно смотрел на него.

— Сколько у тебя там меток, Шварев? — устало спросил капитан.

— Каких меток?

— На прикладе, на прикладе, Шварев. Что я, не знаю, где вы метки ставите? Все знаю, Шварев. И когда-нибудь за порчу оружия три шкуры спущу.

— Разве это порча? Мы легонько. Маленькие царапинки, и все, — сказал с улыбкой стройный сероглазый Салихов.

— А ты зачем на прикладе метки ставишь?

Салихов покраснел и пожал плечами:

— Где же отмечать?

— Тебе? На пятках и кулаках.

Все засмеялись.

«У всех лица бурые, а у него — млечное. Что он, специально бережется от солнца?» — вдруг подумалось Костомыгину, глядевшему на удлиненное ласковое лицо Салихова.

Салихов был любимцем роты. У него был мелодичный голос, и на гитаре он играл отлично. Он никогда ни с кем не ругался, не трогал «сынов» и не кричал на них. Все свободное время он проводил на спортплощадке вместе с земляком из пехотной роты, — их тренировки собирали много зевак. Если же погода была скверная, лежал на кровати с книгой. В миру его ждала большеглазая, черноволосая девушка с таким же нежно-млечным лицом, как и у него; ее большая фотография хранилась в тумбочке, и ротные бабники иногда тайком вынимали ее и сладострастно рассматривали. Салихов очень часто получал от своей девушки пухлые конверты, и все завидовали ему. На шее у него висела кожаная ладанка с прядью ее волос, — и все завидовали Салихову. Костомыгину хотелось сойтись с ним поближе. Он отводил душу в письмах старшему брату, но что письма? Совсем другое дело — живой разговор с умным собеседником. Он думал, что Салихов тоже, наверное, измучился жить без родственной души, но стеснялся подойти к нему и завести речь о серьезных книгах и всем таком прочем. Он надеялся, что Салихов как-нибудь сам заговорит с ним. Но Салихов не заговаривал и вообще почти не замечал «сынов».

— Так сколько у тебя царапин на прикладе, Шварев? — спросил капитан, наблюдая за возвращающимися от кишлака взводами.

— Шесть.

— И все мало тебе?

— Мало.

— Ты настоящий Дракула, Шварев.

Все засмеялись.

— А что вы ржете? — с усмешкой спросил ротный. — Вы знаете, кто такой Дракула?

— Нет, — откликнулся кто-то.

— Ну так и нечего.

— А кто он такой, товарищ капитан? — угодливо спросил «чиж» Медведев. — Он что, тоже меточки ставил?

— Нет, — ответил капитан. — Он княжил в пятнадцатом веке и прибивал гвоздями шапки...

— К головам? — догадался Медведев.

Капитан кивнул, и все захохотали так, будто он бог весть как остроумно пошутил.

— Ну, я до этого еще не докатился, — с довольной улыбкой сказал Шварев. — Так что какой я Дракула?

— Да, — согласился капитан. — Разница есть. Он был не сержант, а князь.

Подъехали БМП. Солдаты разделились на экипажи, достали сухие пайки: консервированный свиной фарш, консервированный сыр, сахар и хлеб — и приступили к завтраку, рассевшись на земле вокруг машин. Шварев вмиг опустошил банку с фаршем, прикрывая глаза от удовольствия, съел нежный желтый сыр, похрумкал весь сахар, выдул полфляжки воды, замер, к чему-то прислушиваясь, и вздохнул:

— Только раздраконил.

— Да! — откликнулся водитель Мамедов. — У тебя там ба-а-льшой дракон! — Он ткнул пальцем в поджарый живот Шварева и засмеялся. — Все хаваешь и хаваешь, а мяса нэ нарастишь никак. Тэбя дэвушки лубит нэ будут. Они упитанных лубят.

— Ну-у, — Шварев расправил плечи, — ну-у, Мамед, у вас, может, животами бабочек и удовлетворяют, а наших матрешек... им надо что-нибудь посущественней! — Он взглянул на Опарина и прикрикнул: — Что лыбишься! Жри быстрей, на операции все быстро нужно делать: жрать, с...

Опарин перестал улыбаться, запустил ложку в розовую мякоть и вдруг сказал:

— Товарищ сержант, хотите? Мне что-то не лезет, я вон лучше сырку пожую.

Костомыгин взглянул на Опарина и отвернулся.

Все-таки порядочная скотина этот Опарин. Старается во всем угождать «старикам», надеясь, что они благосклоннее к нему будут и перестанут каждую минуту оскорблять и угнетать. Он единственный из «сынов», кто стирает носки и одежду старослужащим. Остальные наотрез отказались и были биты жестоко, но зато теперь с этим никто к ним не пристает, а Опарин обстирывает всех «дедов» и поныне.

«Кто гнется, того и гнут», — предупреждал старший брат, и Костомыгин, послужив немного в армии, убедился, что это так. Только он прибавил бы теперь к сказанному братом вот что: но нужно всему знать меру. Вон Крылов, он не знал этого, его строптивости не было предела, он отказывался выполнять даже самые необидные и мелкие поручения «дедов», и ему устроили «жизнь по уставу». Ни один человек в армии не живет по уставу; ежедневно и еженощно неукоснительно выполнять уставные требования и предписания — это выше человеческих сил, и ни рядовым, ни генералам, ни маршалам это не под силу, и самый бравый вояка взвоет в первый же день «жизни по уставу». И Крылов не выдержал и написал домой мрачное и правдивое письмо. Родные отослали это письмо в Министерство обороны, и вскоре в полк прикатила гремящая «телега», начались расследования. Крылов призывал «сынов» рассказать всю правду, но никому не хотелось рассказывать правду; «сыны» трезво рассудили, что всех «стариков» в дисбат не упекут, наказать могут одного-двоих, а с остальными придется как-то сосуществовать, — и Крылов оказался в одиночестве. В ходе расследования выяснилось, что его кантовали законно — по уставу, и дело прикрыли, а Крылова отправили служить в подсобное хозяйство — на свинарник. Костомыгин часто видел его возле столовых: грязный, небритый Крылов выносил баки с объедками и опрокидывал их, обливая жижей руки и сапоги, в железную столитровую бочку на колесах, — эту «двуколку» таскал белый трофейный ослик Дух.

Нет, всему нужно знать меру. Меры не знал Крылов, меры не знает Опарин, — даже если он и впрямь не хочет есть, мог бы предложить фарш кому-нибудь из своих, хотя бы и ему, Костомыгину. Да, вот два полюса: Опарин и Крылов, и нужно ни туда, ни сюда не скатиться. «Напишу брату, что он скажет на это?» — подумал Костомыгин.

— Слушай! — резко сказал Шварев. — А ежели, к примеру, зимой мне будет холодно, отдашь свою шинель? Знаешь, какие тут зимы? У-у!

— Э, да ты зимой будэшь мамкины блыны хавать, — напомнил Мамедов.

— Погоди, Мамед, — отмахнулся Шварев. — Ну, Опарыш, отдашь?

Опарин испуганно поглядел на него.

— Отвечай.

— Если очень нужно будет... — пробормотал Опарин и умолк.

— А если бы у тебя баба тут была, уступил бы бабу?

— Ну, вы скажете, товарищ сержант, — застенчиво улыбнулся Опарин.

— Нет, но предположим. Отвечай.

Опарин растерянно заморгал.

— Отвэчай, чморына болотная, — процедил сквозь зубы Мамедов, улыбаясь глазами.

Опарин вздрогнул и сказал едва слышно:

— Это слишком...

— Что-о? — вскричал Шварев.

— Слишком фантастический пример, — добавил Опарин.

— А, жук! Тварь скользкая. Какой ты разведчик? Тебя нужно гнать вслед за Крыловым. Жри свой фарш. Не хочется ему. На операции надо жрать через силу.

— Как похаваешь, так и повоюешь, — вставил Мамедов.

— Ясно? — спросил Шварев. — Это уже вторая ошибка. Помнишь первую?

— Помню, — уныло ответил Опарин, принимаясь за фарш.

Шварев закурил и взглянул рассеянно на Костомыгина.

— Костыль, а ты что отвернулся? Гордый, да?

— Просто смотрю на кишлак, — откликнулся Костомыгин.

— Нэ-э-т, — сказал Мамедов, — нэ просто. Он прэзирает Опарыша.

— Ты презираешь Опарыша? — спросил Шварев.

— Нет, — соврал Костомыгин.

— Ну, а то гляди, в два счета превратишься в Опарыша.

— Вообще-то сыны припухли, — заметил Мамедов, прихлебывая из фляжки. — Я вчэра потрэбовал цивыльную сигарэту, а Костыль нэ принес.

— Серьезно? — Шварев, сощурившись, уставился на Костомыгина.

— Надо, надо подкрутыт им гайки. Мы всё Опарыша воспытываем, а про остальных забыли.

— Так, — сказал Шварев. — Вернемся в полк, Костыль, и мы с Мамедом увидим пачку «Явы», Опарыш сосчитает до ста, и мы увидим пачку «Явы». Понял?

— Понял, — отозвался Костомыгин.

— Что?

— Так точно, — поправился Костомыгин.

— Эх! эх! прыпухли! — покачал головой Мамедов.

Позавтракав, все уселись на верху машин, и колонна тронулась в обратный путь.

Возле кишлака на берегу той реки, что так красиво мерцала под луной минувшей ночью, колонна нагнала старенькую желтую открытую «тойоту», набитую вооруженными людьми в разноцветных чалмах и просторных одеждах. Рядом с шофером сидел худощавый усач в форме офицера царандоя. Он вышел из машины и, улыбаясь, направился к БМП ротного.

— Мондана бощи хуб ести! — поприветствовал он ротного.

Ротный наклонился с машины и пожал его смуглую руку.

— Как дела, Акбар?

— Хуб, командир, — ответил офицер, выискивая среди солдат на БМП кого-то. Увидев таджика Кучечкарова, он махнул ему рукой: — Ахат!

— Эй, Кучечкаров! — позвал ротный, обернувшись назад.

К ним подошел хрупкий чернявый солдат. Пожав руку афганскому офицеру и коснувшись три раза щекой его колючей щеки, Ахат начал переводить. Выяснилось: они едут в полк, чтобы сообщить о прибытии большого каравана с оружием в соседний кишлак Паджак. Ротный недоверчиво спросил: откуда они знают, что с оружием? Может быть, верблюды нагружены тряпками, съестным и всякой всячиной, может, это обычный караван бродячих торгашей? Офицер обиделся и ответил, что в Паджаке у него есть свои люди и у этих людей острый глаз и честные языки. Ротный спросил, когда караван появился в Паджаке. Офицер сказал, что на рассвете. Но, возможно, они уже смылись, предположил ротный, вы отправились к нам в полк, а они в это время и смылись. Куда же они днем пойдут, что, их бешеный шакал покусал, возразил офицер Акбар.

— Кто это? — спросил Костомыгин Шварева.

— А, из Спинди-Улии ребята, у них там отряд самообороны, — небрежно сказал Шварев. — Чуть что — к нам в полк, за подмогой бегут. Но угощать горазды. Мамед, помнишь шашлыки?

Мамедов закачал головой и сладко зацокал.

— Ну, кажется, будет дело, — сказал Шварев, и глаза его заблестели. — Эй, Костыль, Опарыш! Будет вам крещение! Чую, неспроста они в полк поперлись.

Усач уже терял терпение, горячился и размахивал руками, убеждая ротного, что его сведения не липа. Ротный и сам догадывался, что это так, — караван, который они поджидали, свернул в Паджак, вот и все, — но он все же дотошно расспросил Акбара обо всем: сколько верблюдов, сколько людей, не появлялись ли в Паджаке подозрительные типы в последнее время и так далее, и только после этого связался с полком и попросил соединить его с кэпом. Минут через десять кэп ответил.

Переговорив с кэпом, ротный махнул афганцам, его машина развернулась и поехала по дороге вдоль реки; за ней потянулась и вся колонна, афганцы на раздолбанной «тойоте» пристроились в хвосте.

— Будет вам крещение, сынки! — крикнул Шварев, хлопая Костомыгина по плечу.

Опарин изобразил радость на лице и воинственно тряхнул автоматом.

Колонна летела в солнечных клубах пыли над мелкой сверкающей рекой. Колонна ревела, выбрасывала черные дымы и грозно хрустела траками гусениц, и Костомыгин, завороженный и оглушенный грохотом и стремительным движением сквозь солнце, пыль и густой полынный аромат степи, думал, что напишет брату обалденное письмо, обалденное!

Эта ночь, этот запах цветущих садов, эта луна, эти холмы под звездами, соловьи, засада, вопли муэдзина на заре, разочарование, а потом эта встреча, и вот — солнце, пыль, лязг и копоть, и ожидание, и неизвестность: что там будет, в этом Паджаке? какой он, Паджак? как они будут захватывать караван? сколько там мятежников? какие они, мятежники? свирепые, бородатые... кто погибнет? а вдруг кто-то погибнет? Вон Опарин возьмет и погибнет, вот он сидит рядом, а через час погибнет... или он сам, Костомыгин, погибнет — успеет вспомнить всё и всех и умрет в пыли, палимый солнцем, его тело отправят домой, и будут над ним рыдать друзья и родные...

Он был уверен, что на этот раз все будет настоящим и он напишет брату про свой первый настоящий рейд, напишет, потому что он не погибнет и вообще никогда не умрет. Ну, впрочем, когда-нибудь, может, и умрет, но это будет черт знает когда, через уйму лет, через тысячу лет!

Паджак оказался небольшим кишлаком, мало чем отличающимся от других, увиденных нынче Костомыгиным: серые дувалы — высокие и низкие, серые башни — круглые и многогранные, серые дома — квадратные и прямоугольные коробки с узкими оконцами — и очень зеленые, очень дремучие сады. Паджак стоял на берегу реки. Вокруг простирались уже чахнувшие, буроватые степи. А в Паджаке зеленели и благоухали сады. Как только колонна подъехала к кишлаку, Костомыгин ощутил душистый запах, и во рту у него снова стало сладко.

Солдаты облачились в бронежилеты, надели каски и попрятались за машины, опасаясь снайперов. Но кишлак выглядел вполне мирно: возле дувалов гуляли куры, старик прогнал по улице горбатую корову, там и сям то и дело показывались любопытные мальчишки, они вытягивали шеи и таращились на запыленные машины кафиров.

Солнце полыхало в голубом небе, и было очень жарко, чертовски жарко. Солдаты обливались потом, курили и поглядывали из-за машин на кишлак.

— Ну, сейчас мы накроем голубчиков, — сказал Шварев, затягиваясь сигаретой.

— Чего же мы ждем? — спросил Костомыгин.

— Ишь, нетерпеливый, — усмехнулся Шварев. — Дядя Витя знает, что делает. (Дядей Витей «деды» между собой называли ротного.) — Уж ты не беспокойся, он знает свое дело.

Но прошло полчаса, и Шварев тоже начал нервничать и недоуменно посматривать в сторону машины ротного.

— Мамед, — позвал он механика-водителя, — что это он, правда, волынку тянет?

Мамедов пожал плечами:

— Черт его знаэт. Может, пэхоту кэп подкинет?

Шварев поморщился.

— Да сколько там этих караванщиков? Ну штук десять, ну, от силы — двадцать.

— А вдруг вэсь кишлак вооружится?

— Пока будем пехтуру ждать, духи все оружие закопают, попробуй потом докажи, что это тот самый караван, который мы всю ночь прождали. — Шварев сплюнул.

— Нэт, лучше подождать. С пэхотой веселее, — возразил Мамедов.

— Товарищ сержант, можно мне попить? — спросил Опарин.

— Можно Машку через ляжку! — рявкнул Шварев.

— Разрешите? — поправился Опарин.

— На операции воду нужно беречь, — сказал Шварев.

Опарин вздохнул и покосился на сияющую реку.

— Да что ты на реку смотришь! Из рек пьют только ослы и местные, их никакая хреновина не берет — им-му-ни-те-т. А ты желтуху сразу схватишь. Или тиф. Или еще какой-нибудь сифилис.

— Ясно, — сказал Опарин, облизывая сухим языком окаймленные черной запекшейся грязью губы.

Шварев вдруг замер, прислушиваясь.

— Что? — спросил Мамедов.

— Кажется, едут, — откликнулся Шварев.

Теперь и остальные услышали далекий гул и, повернув головы, начали глядеть на дорогу. Вскоре они увидели над степью пыльные хвосты.

Костомыгин нащупал планку предохранителя и сдвинул ее вниз до упора.

К кишлаку подъехали пехотная рота и четыре танка. Спустя десять минут операция началась.

Ахат Кучечкаров поднес к лицу мегафон и проорал кишлаку несколько отрывистых фраз, выдержал паузу и опять покричал.

Сдаться предлагает, понял Костомыгин.

Прошло несколько минут, но никто не появился, не вышел. Костомыгин удивленно глядел на кишлак и не мог понять, когда это хозяева умудрились очистить улицы от кур, ослов и мальчишек, — кишлак был пуст и нем.

Ахат вопросительно взглянул на ротного. Ротный сказал: «Хватит». И Ахат сунул мегафон в люк.

Несколько БТРов и БМП медленно двинулись на кишлак, солдаты в касках и бронежилетах с автоматами наперевес пошли за машинами. Они вошли в кишлак с одной стороны (чтобы не перестрелять друг друга, догадался Костомыгин) и рассыпались по улочкам. Кишлак молчал.

Кто-то застучал прикладом в двери. Костомыгин вздрогнул, услышав резкий стук по дереву.

— А мы сюда, — сказал Шварев, сворачивая к обнесенному низким дувалом дому. Он ударил ногой в крепкие ворота, и немного погодя ворота растворились, и на улицу вышел старый костлявый человек с клюкой. У него было сморщенное лицо, желтые руки, покрытые прозрачной шелухой, и равнодушные глаза.

— Нис, нис душман, — проскрипел он.

Шварев молча отстранил его и прошел во двор.

— Медведь! На входе! — бросил он Медведеву и побежал к дому. Опарин, Костомыгин, Салихов и несколько пехотинцев кинулись за ним.

Они обрыскали двухэтажный дом, но никого, кроме кучки женщин в чадрах и детей, набившихся в крошечную, самую дальнюю комнату, и ничего, кроме тряпок, посуды и съестных припасов, не обнаружили. Кто-то из пехотинцев предложил задрать бабам чадры, — вдруг это не бабы? Но Салихов запротестовал, а Салихова весь полк знал в лицо, и все видели не раз, какие штучки он выкидывает вдвоем с земляком на спортплощадке, и никто не посмел его ослушаться. Они вышли во двор.

— Сараи проверим, — сказал Шварев, и все пошли было к сараям, но тут вдруг щелкнул выстрел, у ворот вскрикнули, и они метнулись к выходу.

Возле ворот сидел и крякал Медведев.

В кишлаке поднялась стрельба: солдаты поливали очередями окна, сады и крыши; застучал пулемет, разорвалась граната.

Подкатила БМП, и Медведева потащили к машине. Костомыгин тупо глядел, как Медведева подняли наверх и опустили в люк... Он ощутил ногами, что по земле пробежала дрожь, и удивленно посмотрел под ноги. Рядом взвились пыльные султанчики, и Костомыгин откинулся спиной на дувал.

— Сюда! — заорал Шварев, и Костомыгин, опомнившись, вбежал в ворота. От ворот полетели щепки, Костомыгин схватился за лицо и замотал головой.

— Что? Что? — кричал Шварев, отрывая его руки от лица. — Что? — Он нагнулся и заглянул в его лицо. — А! Ерунда! Щепки!

Костомыгин протер глаза, проморгался и оглянулся.

— Что делать? — спросил он у Шварева.

— Бей очередями по тому дому! — Шварев ткнул пальцем в сторону соседнего дома и дал по его окнам очередь.

И Костомыгин, прячась за дувалом, начал выпускать длинные очереди по соседнему дому.

— Болван! — крикнул Шварев. — Береги патроны!

Было жарко. На зубах скрипела пыль. Хотелось сбросить горячую тяжелую каску и громоздкий бронежилет. Костомыгин выпускал короткую очередь, выжидал и снова высовывался из-за дувала и посылал несколько пуль в окна высокого и огромного дома, но никак не мог застичь врасплох пулеметчика. Пулеметчик давал очередь из окна и прятался, переходил к другому окну и бил оттуда.

В кишлаке шла стрельба. То и дело рвались гранаты. В воздухе висела пыль, и сильно пахло порохом. Взрыкивали скорострельные пушки БМП, глухо и крупно стучали пулеметы. Пороховая вонь смешалась с запахом цветущих деревьев, и Костомыгина тошнило. Чертовски надоело привставать и стрелять, и снова пригибаться, и снова вставать, нажимать на курок и опять прятаться за дувалом. И такая жара, и так воняет порохом и цветами, и в ушах звенит, в горле пересохло, пулеметчик все лупит и лупит, и нет и не будет этому конца, а Медведев, наверно, все еще скулит и выгибается в душной машине, и нет и не будет этому конца... Из какого окна он сейчас будет бить? А где Опарин?

Костомыгин обернулся и увидел слева от себя мокрую, красную рожу с выпученными глазами. Костомыгина затошнило еще сильнее. Он хотел заставить Опарина стрелять, а не стоять столбом перед дувалом с вобранной в плечи головой и опущенным автоматом, но вдруг сообразил, что пулеметчик уже не стреляет. Он осторожно выглянул и обшарил глазами пустые черные окна. Поднял голову еще выше и увидел, как из дверей дома во двор вышел широкоплечий мужчина с поднятыми руками, за ним сгорбившийся парень, а позади этих двоих шли Салихов и пехотинец.

— Они их взяли! — потрясенно закричал Костомыгин Швареву.

— Опарыш! Костыль! — крикнул Шварев на бегу, и Костомыгин с Опариным побежали за ним.

Они выбежали на улицу, достигли ворот соседнего дома и ворвались в тесный дворик.

Шварев молча подлетел к горбоносому, сухопарому, плечистому мужчине в разорванной длиннополой голубой рубахе и ударил его в подбородок прикладом. Горбоносый запрокинул голову, но устоял на ногах. Большеглазый парень, стоявший чуть позади мужчины, съежился и вскрикнул, как будто это его ударили с разбегу прикладом. Мужчина выпрямился. Изо рта у него плыла кровь.

— Какая ж сука Медведева подстрелила? — крикнул Шварев.

Мужчина смотрел на него исподлобья, и на его заросших черной щетиной щеках бугрились желваки. Парень стащил с головы грязную чалму и закрыл ею лицо.

— Ну что? — спросил Салихов.

— Они Медведя подстрелили, — сказал Шварев, оглядываясь.

Салихов кивнул.

— Так, — сказал Шварев, утирая потное лицо рукавом. — Все. Мурд, ребята, мурд. Все, хана, — сказал он пленным, и плечи парня задрожали, а у мужчины сузились глаза.

— Так, — пробормотал Шварев, — так... — Он оглянулся еще раз, встретился взглядом с глазами Опарина и повторил: — Так.

— Тогда давай быстрей, — пробасил пехотинец, — пока офицеры не видели их. — Он подошел к парню и направил дуло автомата в чалму, которой тот все еще прикрывал лицо.

— Погоди, — остановил его Шварев. Он опять обернулся и посмотрел на Костомыгина и Опарина. — Погоди... Костыль! Бьешь по мужику. Опарыш! Вот этого кончишь.

— Молодые? Ну-ну, — одобрительно проговорил пехотинец, отступая в сторону.

Костомыгин почувствовал, как у него замерзает затылок. Противно, когда в такую жару так сильно мерзнет что-нибудь. У него застучали зубы. Он сжал зубы и посмотрел на Шварева: что он говорит? кому это он?

— Ну! — крикнул Шварев.

Солнце висело низко над степью, и край степи под солнцем, и узкая полоса неба над солнцем были рдяные. Раскаленный горький воздух медленно остывал. Длинная колонна змеилась по вечерней степи, и над нею качались серые флаги пыли. Колонна возвращалась в полк. На верху машин, устало опустив плечи, сидели солдаты. Пленные со связанными руками находились внутри машин.

Пыль лезла в глаза и глотки, но солдаты не спускались внутрь: наедет машина на мину, и находящиеся внутри просто размажутся по стенкам, а сидящие наверху всего лишь слетят на землю. Эту простую истину знали все, воевавшие в Афганистане. Знали об этом и пленные караванщики. Они потели внутри машин, вздрагивали, когда машина подлетала на ухабе или ударялась брюхом о камень, и молились аллаху, чтобы он убрал с пути все мины. А может, молились, чтобы всех: и ненавистных кафиров, и их самих — разорвал к чертовой матери мощный фугас. Да, если машина нарывалась на фугас, то редко кто оставался в живых: десятитонные машины опрокидывались, как пустые жестянки, и сидящие наверху превращались в лепешки.

Колонна везла в полк одиннадцать пленных и уйму трофеев: итальянские мины, крупнокалиберные пулеметы, гранатометы, ящики с патронами и гранатами, солидный груз медикаментов — американских и западногерманских.

Пехотные офицеры были довольны операцией и знали, что кэп тоже будет очень доволен. Командир разведроты был хмур и зол: по дороге в полк скончался Медведев — пуля порвала ему кишки, — а командир первого взвода, лейтенант, был серьезно ранен в голову. Не удалось на этот раз чисто сработать...

Костомыгин, один из всего экипажа, лежал внутри БМП на ящиках со снарядами. Он курил сигарету за сигаретой, и ему было наплевать, рванет мина под его машиной или не рванет.

«Мне все равно», — злобно думал он.

Ему на самом деле было это безразлично, подорвется или не подорвется машина. Он думал об Опарине, и о Салихове, и о том горбоносом мужчине с окровавленными губами. Он хотел не думать обо всем этом, хотел как-нибудь заснуть, заснуть таким сном, чтобы проснуться через тысячу лет и ничего не помнить. Но не думать и не помнить не получалось. И он думал и помнил.

Он отлично помнил все, хотя во время боя ему казалось, что это не он, и все было призрачным и смутным. Но теперь это было отчетливым и походило на замедленные кадры фильма.

Он прекрасно помнил всё, все звуки, голоса, движения. Помнил, как землю под ним пробрала дрожь, как хрустнуло дерево ворот и щепки ударили в лицо, как они бегали по сумеречным комнатам дома, как кто-то из пехоты предложил проверить женщин под чадрами, может, у них усатые морды? И то, как он устал стрелять по окнам соседнего дома, а потом увидел во дворе горбоносого мужчину с поднятыми руками, и парня, и Салихова, и пехотинца... Все-таки интересно, как им удалось провернуть это дело? Интересно?.. Какая теперь разница!.. Плевать.

Он влепил короткую очередь в широкую грудь горбоносого, и тот упал, повыгибался на земле, выдувая носом алые пузыри, и замер.

...Но Медведев же умер по дороге в полк! Ведь он умер? Так и нечего...

А Опарин? Кто бы мог подумать. Ну кто бы мог подумать?..

Костомыгин думал об Опарине. Он ненавидел Опарина. Вспоминал, как, оглянувшись, увидел его потное, красное, трусливое лицо с выпученными глазами, и стонал от отвращения и ненависти.

«Он это из трусости не сделал. Он трус. Он трус», — повторял Костомыгин, но легче от этого не становилось.

Опарин не выстрелил. Шварев грозил ему, кричал на него, но Опарин не выстрелил. Что ему стоило нажать на курок, ну что ему стоило? Он обливался слезами и просил отпустить его. Отпустить? Куда? Домой к мамаше? Он совсем чокнулся, он истекал слезами и просил, чтобы его отпустили... Боже, что с ним будет в полку!

«Какая мне разница, что будет с этим слизняком! К черту его. Он трус, обыкновенный трус, и нечего о нем думать. Вот Салихов...» — думал Костомыгин, затягиваясь сигаретой. Он накурился уже до тошноты и едва сдерживался, чтобы не стравить, но доставал из пачки новую сигарету и прикуривал. «Вот Салихов... Неужели там был еще и Салихов?» — спрашивал себя Костомыгин, морщась.

Но в тесном дворике был и Салихов. Это же он вместе с пехотинцем захватил мятежников, долбивших из пулемета.

Да, там был и Салихов. И когда Салихов понял, что Опарин не будет стрелять, что Опарин скорее сам застрелится, чем будет стрелять, когда он это понял, он подошел к парню, который все не отнимал от лица свою растрепанную грязную чалму, и убил его рукой. Он убил его пустой рукой, и это никого не удивило. Он это так быстро сделал, что можно было подумать, будто парень умер своей смертью, — вдруг остановилось сердце, и он замертво упал.

Костомыгина трясло на ящиках со снарядами, он затягивался сигаретой, и ему не хотелось умирать черт знает когда, через тысячу лет. Ему хотелось, чтобы сердце остановилось сейчас. Но оно не останавливалось.


1
1

 Сторінка створена, як некомерційний проект з використанням доступних матеріалів з ​​Інтернету. При виникненні претензій з боку правовласників використаних матеріалів, вони будуть негайно зняті.


Категория: Забытые солдаты забытой войны | Просмотров: 290 | Добавил: shindand | Дата: 10.09.2015 | Комментарии (0)


  
"Сохраните только память о нас, и мы ничего не потеряем, уйдя из жизни…”






Поиск

Форма входа

Статистика


Онлайн всего: 2
Гостей: 2
Пользователей: 0

Copyright MyCorp © 2020 |